Турецкие мотивы

«Как думаешь, доберутся ли в этом году турки до Италии?» Это реплика из комедии Макиавелли «Мандрагора». В 1814 году Джоаккино Россини сочинил комическую оперу «Турок в Ита­лии», название которой явно позаимствовано из Макиавелли.

Между первым и вторым «турком в Италии»,

однако имеется промежуток в три века - и каких: шестнадца­тый семнадцатый и восемнадцатый! В течение этих трех столе­тий страх перед турками (Tiirkenfurcht) и турецкий вопрос (Turkenfrage) были фоном всех событий в районе Средизем­номорья, которые происходили под грозной тенью полумесяца: свидетельство этому — многочисленные сторожевые башни, разбросанные по всему побережью от Испании до островов Эгей­ского моря.

Принято считать, что на рубеже Средневековья и Нового времени мусульмане Турции и Пиратского берега нападали, а христиане оборонялись. Почему же в таком случае турки с их тюрбанами и расшитыми рукавами превратились из героев тра­гедий в персонажей европейских комических опер времен Мо­царта? В «Волшебной флейте» Моцарта мы видим мавра Моно- статоса, в опере «Так поступают все женщины» псевдотурки носят роскошные усы, «гордость мужчины, плюмаж любви». Вспомним и типичного «левантийского» персонажа — рагузинца из исторического романа Риккардо Баккелли «Мельница на По» (1938-1940), который утверждает, играя словами, что он «пол­ный турок в своем собственном доме».

Трудно определить, является ли так называемый ориента­лизм частью более широкого понятия — экзотизма, своеоб­разным его ответвлением, или же речь идет о двух явлениях, которые развивались параллельно.

реалистичных подробностей. Рабы и товары, получаемые из восточных стран, тоже стимулировали интерес к Востоку, с течением времени все больше отмеченный осведом­ленностью и явной симпатией. Страны ислама неустранимо при­сутствовали в глубине сознания европейцев, подпитывая их во­ображение. Рабы и слуги из Азии и Северной Африки, попадав­шие в средиземноморские города в XIII

XVI веках, татары, жившие в России и Польше, индийцы и обитатели Зондских островов, привезенные в Англию и Гол­ландию, — все они рассказывали младенцам и детям постарше разные истории, рисовали им жизнь заморских стран. Фантазии европейцев были полны ковров-самолетов и ламп Аладдина (пусть даже выступавших под другими именами) задолго до того, как Галлан приспособил «Тысячу и одну ночь» для ушей, боль­ше привыкших к «Сказкам» Перро, и до того как Ирвинг и Доре перевели дворцы, сады и фонтаны Гранады в слова и изображе­ния, которые способно было воспринять западное сознание.

В средние века для европейцев ислам олицетворяли «ара­бы», «мавры» — иными словами, обитатели Африки; в XIII— XVI веках они (а также татары) все чаще и чаще выводятся в произведениях искусства, особенно в таких сценах, как путе­шествие волхвов в Вифлеем: это излюбленный сюжет живо­писцев «осени» средневековья, тяготевших к экзотизму. В пят­надцатом веке такие сцены часто включают турок в огромных тюрбанах и свободных одеяниях, страшных янычар в белых го­ловных уборах. Это особенно свойственно живописцам северо- восточной Италии, например, Мантенье и Карпаччо. Много важ­ных примеров такого рода можно обнаружить в позднеготичес­кой живописи и миниатюрах Франции, Испании, Германии и се­верной Италии.

Все чаще к европейским дворам прибывали «восточные» послы (настоящие или мнимые), вскоре став персонажами пло­щадных представлений. Такие зрелища устраивались, например, в 1439 году, во время Флорентийского собора, а затем при понти­фикате Пия II; они стали популярны и способствовали развитию вкуса к экзотике в итальянском обществе того времени, которо­му, также как испанскому (хотя и по другим причинам), уже было

свойственно неплохое знакомство с ази­атским и североафриканским миром. Эти восточные гости за­частую были самозванцами, которым удавалось вытянуть не­большие денежные суммы у Папы или местного правителя, до­биться пышного приема и выпросить себе подарки, после чего они исчезали со своей добычей. Тяга к таким зрелищам отраже­на в десятках драматических и живописных произведений эпохи Возрождения.

На этих ранних картинах мусульманские костюмы и по­стройки изображались неточно, и так же неточно выглядят ис­ламские обычаи и образ мыслей в записях купцов, паломников, проповедников и риторов — несмотря на то, что, как мы видели, из уст в уста передавалось множество сведений о Востоке. По­нятно, что самая точная (хоть и не всегда самая доступная) ин­формация шла из христианских стран, больше всего открытых для контактов с «неверными»; в средние века это были Испа­ния, Сицилия, прибрежные города Италии, а с XV по XVII век— Венеция, через которую узнавали о турках (к этому времени араб­ский мир уже пришел в упадок, а Персия казалась еще очень далекой).

Венеция имела особенно оживленные и тесные связи вна­чале с египетскими и сирийскими арабами, затем долгое время с турками и персами. Для венецианской аристократической мо­лодежи участие в левантийских делах было возможностью на­браться знаний в области экономики и финансов, отчасти поли­тики, ЯВЛЯЯСЬ одновременно И ЯЗЫКОВОЙ школой.

Хотя купцы с Запада могли свободно путешествовать по дар ал-исламу, мусульманских купцов не пускали на территорию «неверных» - в дар ал-харб — до XVI века, но даже тогда пе­редвижение их было сопряжено с ограничениями, и, как след­ствие, такие поездки приносили мало выгоды.

пу - среди которых извест­ность получили посольства из Багдада и Испании во времена Карла Великого — были редки: скорее исключение, чем правило. И только в начале XVI века было окончательно признано, что Османская империя является наследницей Византии и что ту­рок, безусловно, следует считать торговыми и дипломатичес­кими партнерами. Теперь персидские и турецкие послы чаще принимались при европейских дворах, возбуждая огромное лю­бопытство в определенных кругах общества.

Турецкие купцы появляются в Венеции только после 1514 года; затем, после мирного договора 1573 года, был открыт пер­вый торговый двор для представителей «турецкой нации» — Fondaco dei Turchi. Устройство торгового представительства неверных, которые, приезжая в Венецию, становились, таким образом, коммерческими партнерами и почетными гостями ве­нецианцев, оставаясь в то же время «историческими врагами», не обошлось без трудностей и споров. И отчасти благодаря это­му вплоть до XVII и начала XVIII века Венеция играла двой­ственную роль, являясь тем местом, откуда сведения о Турции поступали в Европу, а информация о европейских делах переда­валась османскому двору. Правительство Венеции не раз вме­шивалось в эту шпионскую активность, поощряло ее, внедряло собственных агентов и иногда относилось к шпионажу как к од­ному из многочисленных предметов венецианского импорта и экспорта. В 1621 году Fondaco dei Turchi на берегу канала Ри­альто стал слишком тесен, и был одобрен проект нового двора, крупнее по размерам, где разместились бы купцы-мусульмане из многих стран, в том числе персы; отдельное помещение было предусмотрено даже для армян.

Как следствие, в Венеции XV века знания об исламском мире стали качественно лучше. Донато да Лецце, состоявший в родстве с семейством Дзен, которое вело обширные дела со Стамбулом, составил «Турецкую историю», охватывающую XIV и XV века. Маркантонио Сабеллико, занимавшийся историей самой Венеции, проявлял особый интерес к османским делам; принимая во внимание политическую обстановку, это было вполне объяснимо. Немного позже, в 1516 году, Джован Баттиста Эгна-

цио обратился к турецким делам в своем трактате

«О цезарях» («De Caesaribus»), а Джовио в 1531 году напечатал свой «Комментарий по поводу турецких дел». Труд Андреа Кам- бини «Происхождение турок и Османской империи» неоднократ­но издавался в 1528-1541 годах. Назовем также сочинение Бе­недетто Рамберто «О турецких делах». Наконец, Никколо Дзен в своем труде «Обо всем арабском» попытался дать всесторон­ний обзор исламской религии и культуры, чем заслужил упоми­нания в «Истории турок и Турецкой империи» Франческо Сансо­вино. Таков культурный фон, на котором следует рассматривать перевод Корана, изданный в 1547 году в Венеции Андреа Арри- вабене; за четыре года до того Библиандер завершил свою гран­диозную систематизаторскую работу, увенчанную его тракта­том об исламе (Базель, 1543).

Все более частое появление в Венеции настоящих послов, особенно турецких, усилило общий интерес к мусульманам, а отчасти и симпатии к ним. Естественно, говорилось, будто по­слы прибыли, чтобы «шпионить»; депеши, посылаемые турецкими дипломатами в Блистательную Порту, скоро прославились бла­годаря содержащейся в них смеси из точных наблюдений, пред­рассудков и заблуждений. Тем не менее, представителям султа­на устраивали роскошные приемы: город украшался, диплома­там показывали главные достопримечательности, оказывали им максимум внимания. Но были и причины для беспокойства; в 1594 году Авогадори де Комун (орган, призванный следить за порядком) строго наказывал каждого, кто досаждал почетным гостям.

Затем настало время великих посольств.

ния, где будут представлены костюмы и обычаи новых гостей короля. Результатом стала комедия «Мещанин во дво­рянстве», с успехом поставленная 14 октября 1670 года в Шам- борском замке. Помимо всего прочего, в ней содержалась за­бавная сцена, где Журдену, мещанину, жалуют дворянство и (не­существующий) турецкий титул мамамуши, в то время как муф­тии и вращающиеся дервиши поют на лингва-франка, похожем на итальянский: «Mehmetta per Guirdina / me pregar sera e mattina / voler fare un Paladina / con galera e brigantine / per defender Palestina ∕... dara, dara, dara... bastonara bastonara» («Магомета господина / Я просить за Джиурдина / Его сделать паладина / Дать ему алебардина / И отправить Палестина (...) Ха-ла-ба, ба-ла-шу, ба-ла-ба, ба-ла-да»¹). Через сто сорок три года, в рос- синиевской опере «Итальянка в Алжире», впервые поставлен­ной в 1813 году - дата, важная уже сама по себе, так как совпада­ет с возобновлением активности берберских пиратов, - Муста- фе-бею жалуют звание паппатачи: несомненная отсылка к Мо­льеру.

Звучали — пожалуй, более внушительно, — и другие голоса: турки, вообще мусульмане, в этом случае виделись притя­гательными, загадочными и полными достоинства. У Корнеля в «Сиде», написанном в 1636 году и вдохновленном драмой Ги­льена де Кастро «Подвиги Сида», опубликованной менее чем за двадцать лет до того, мавры изображены благородными и вели­кодушными врагами. В 1637 году Далибре создал трагикомедию «Солиман», и Мере изобразил на сцене страшную смерть Мус­тафы, второго сына Сулеймана Великолепного, убитого отцом по наущению султанши Роксаланы. В 1672 году великий Расин, до того заимствовавший сюжеты из античности, создал произ­ведение, которое сам называл смелым и современным.

То было трагическое и страстное повествование о событии, происшедшем в 1635 году в Стамбуле в султанском серале: Ра­син натолкнулся на известие о нем в донесениях графа Сези, французского посла в Стамбуле. Речь шла об убийстве Мура­дом IV своего брата Баязида, в соответствии с неумолимым османским законом о наследовании; с ним сплеталась история о несчастной люЬви, попранной чести и предательстве. После

Расина

¹Пер. Н.М. Любимова.

западное представление о серале уже никогда не было прежним. С «Баязета» ведет начало образ гарема как места, где царству­ют наслаждение и смерть, на который отчасти накладывалось старое представление о мусульманском Востоке как о бурном, жестоком, чувственном мире.

Но представления европейцев о Востоке имели не только «романтическую» составляющую, если употребить термин, воз­никший позднее; они включали в себя также вполне практичес­кие соображения. Жан-Батист Кольбер — который в 1660-е годы поддерживал идею создания «Французской компании Китая, Индии и Леванта», — энергично содействовал преподаванию и изучению восточных языков в Королевском коллеже, служившем опорой французской политики колониализма и меркантилизма. В 1670-е годы Кольбер послал свое доверенное лицо, маркиза де Нуантеля, в страны Леванта с целым рядом непростых поруче­ний: от переговоров по продлению капитуляций до приобретения различных предметов и рукописей. После Нуантеля подобными делами занимался Антуан Галлан, молодой знаток восточных языков (savant en langues orientales), который в 1670-1688 годах часто и подолгу путешествовал по Леванту и освоил три основ­ных языка исламского мира — арабский, персидский и турец­кий, — а вдобавок и разговорный греческий. Выполнив внушительное количество переводов, он в 1709 году стал про­фессором арабского языка в Королевском коллеже.

К этому времени Галлан уже перевел и издал (в 1704 году) первый том «Тысячи и одной ночи», которая с тех пор стала — хорошо это или плохо — краеугольным камнем западных пред­ставлений о Востоке. Еще до этого, в 1697 году, посмертно выш­ла работа другого профессора Королевского коллежа. Бартеле- ми д’Эрбло де Моленвиля «Восточная библиотека», с подзаго­ловком «Всеобщий словарь, содержащий все, что относится до народов Востока». Из французских типографий в это время лил­ся поток рассказов путешественников, которые были также ис­следователями, дипломатами, купцами, археологами, коллекци­онерами, шпионами или миссионерами, — от Жана Тевно до

Франсуа Бернье, от Жана Батиста Тавернье до Жана Шардена. С Галланом и д’Эрбло ориенталистика оформляется как отрасль науки, как определенным образом

организованная область человеческого знания, включавшая раз­личные дисциплины. А кроме того, ориентализм начинает вли­ять на художественные вкусы, сделавшись основным и пре­обладающим компонентом того явления, которое впоследствии стали определять как экзотизм.

«Энциклопедия» весьма тщательно старалась проводить различие между «Востоком», той частью Азии, что лежит к во­стоку от Евфрата, и «Левантом», под которым следовало пони­мать земли, лежащие к западу от этой великой реки. Многое из того, что впервые появилось в странах Леванта, рас­пространилось по всему миру, не потеряв своего очарования и стало в наши дни частью повседневной жизни.

Так было, например, с кофе, которому вместе с чаем, его родственником и конкурентом, суждено было парадоксальным образом «завоевать завоевателя». Они стали разновидностью культурной вендетты, когда более слабому в военном или тех­ническом отношении противнику удается навязать победителю что-то свое. Из Эфиопии и Аравии темный напиток рас­пространился в Египет и Турцию, затем через Германию, Ита­лию и Францию вторгся в Европу; возделывание кофе, кроме того, глубоко изменило сельскохозяйственный обиход Южной Амери­ки. Чай завоевал Англию, проникнув туда из Индии, Россию и Польшу — будучи завезен из Китая и Средней Азии; в обе эти страны он пришел одновременно с юго-востока — через закас­пийские тюрко-монгольские ханства, и с юга — через Персию и Кавказ. В XVII и XVIII столетиях кофе и чай спасали Европу от алкоголизма и оказали глубокое влияние на повседневную жизнь и этикет, а также на межличностные отношения.

Судьба кофе в Европе вначале была непростой. Растение распространилось там в последние двадцать лет XVI века, но пока что лишь в пределах ботанических садов. Им начали ин­тересоваться благодаря тому, что путешественники, такие, как римлянин Пьетро дела Балле, описывали странный турецкий обычай пить густое темное варево. Разразились споры: некото­рые утверждали, что кофе полезен для дыхательных путей и для

пищеварения, другие же были убеждены, что он вреден для внут­ренних органов и вызывает импотенцию. Франческо Реди, глав­ный медик великого герцога тосканского, признавался, что предпочитает вино «горькому и греховному кофе». После того как в 1693 году умер Кольбер, пошли слухи, будто вскры­тие показало, что его желудок был сожжен этим черным ядом. Во время своего визита во Францию — малоудачного во всех прочих отношениях — Сулейман-ага ввел моду на кофе, и вско­ре она распространилась из Парижа по всей стране. В Венеции и Марселе в 1670-е годы бакалейщики охотно покупали кофе, к этому времени ставший уже дорогим товаром, и этим вызывали крайнее беспокойство виноделов и виноторговцев. Уильям Гар­вей и его ученик Рамсей заявили, что кофе может стать бесцен­ным средством против алкоголизма, который в Англии сделался подлинным социальным бедствием. Окончательное признание к этому напитку пришло после осады Вены 1683 года. Стойкая легенда утверждает, что мешки с кофейными зернами принес из лагеря Кара Мустафы некий солдат Франц Георг Кульчицкий, который открыл первую в Европе кофейную лавку; в ней кофе подслащали молоком и медом, что привело бы в ужас любого правоверного мусульманина. Также утверждается, что в обста­новке бурной радости, последовавшей за снятием осады, был изобретен кипфелъ или круассан, сладкий рогалик, по форме напоминавший полумесяц - символ поверженного ислама. С это­го времени утренний кофе обычно подавали вместе с рогаликом.

У новомодного напитка оставались и противники. Кур­фюрстина Баварии Елизавета-Шарлотта Пфальцская, жена фран­цузского регента Филиппа II, герцога Орлеанского, например, никогда не упускала случая продемонстрировать свое отвраще­ние к кофе, чаю, шоколаду и всем этим новым мерзостям - во имя верности старому доброму немецкому пиву. Несмотря на то, что голландцы и затем французы в конце XVII и начале XVIII века пытались акклиматизировать кофейное дерево в различ­ных местах, от Явы до островов Вест-Индии, образ кофе все еще был тесно связан с мусульманским Ближним Востоком, откуда этот напиток произошел: портрет мадам Дюбарри изоб­ражает ее в костюме султанши, с изящной чашечкой, из которой она отпивает кофе. В Венеции, по-прежнему остававшейся воро-

тами на Восток, турецкие купцы в огромных белых тюрбанах и вишнево-красных халатах заполняли кафе «Пиньятта» на пло­щади Святого Марка. В Па­

риже кафе «Прокоп» стало излюбленным местом «философов»; как и в Мекке несколькими веками ранее, интеллектуалы си­дели ночь напролет и поглощали бодрящий напиток, обсуждая способы изменить мир. С «Персидскими письмами» Монтескье кофе окончательно получает права гражданства в литературе. «Письма» впервые были опубликованы анонимно в 1721 году в Кельне. Через несколько лет дань увлечению напитком из Ара­вии отдал и Иоганн Себастьян Бах в своей кантате 211 (извест­ной как «Кофейная кантата»), высмеивающая страсть женщин Лейпцига к кофе.

«Персидские письма» Монтескье показали, что Восток уже стал восприниматься метафорически, как некое «иное/нездеш- нее» место, глядя из которого можно было лучше видеть стран­ности и несуразности собственной культуры и образа жизни. Ту­рецкая угроза отступала; страх перед турками, терзавший Евро­пу в течение трех столетий, проходил так быстро, что казался всего лишь дурным сном. Было естественно, что Франция зада­вала тон в вопросах этики, эстетики, а также и в одежде, и нов­шества, которые появлялись в ней, вскоре перенимала вся Евро­па. Это было время турецких мотивов (turqueries), одежды, ар­хитектуры и мебели «в турецком стиле» (a la turque). Европу охватила мода на турецкий напиток - кофе (англичане и русские по-прежнему предпочитали чай - напиток индийцев, персов и китайцев), а Вольтер восхищался мудростью и добродушием жителей Босфора, кротких и смирных садоводов, и хвалил муд­рость, умеренность и savoir vivre (умение жить) китайцев. В XVIII веке, веке «Энциклопедии», на страницах книг в изобилии появ­лялись турки, персы, китайцы, индийцы и «благородные дика­ри». Но в отличие от других народов, открытых заново и увиден­ных с другой точки зрения, в турках было что-то волнующее, забавное, порой смешное; однако их государственное устройство по-прежнему представляло собой устрашающую (и, по мнению «философов», недопустимую) тиранию, каку московитов и япон­цев. При этом, как утверждал Монтескье в сочинении «О духе законов», сочетание деспотизма, основанного на фатализме, и

пассивного подчинения - характерная черта ислама, в то время как христианское общество благодаря духу свободы развивает­ся в противоположном направлении. Но стереотипы, лежащие в основе представлений о других культурах, этим не исчерпывались - были персы, тайна происхождения которых терялась во мгле времен; арабы, загадочные обитатели пустыни, сохранившие жестокие обычаи кочевников; была Индия великих моголов пос­ле Семилетней войны ставшая ареной англо-французского коло­ниального соперничества, Индия, которая была еле видна сквозь дымку, окутывающую вершины Каракорума и Гиндукуша; была Средняя Азия с караван-сараями Бухары, Хивы, Самарканда, с жестокими и богатыми ханами киргизских, уйгурских, туркмен­ских племен — дальними наследниками Тимура; на юге самой Европы находилась Андалусия с ее мавританским прошлым; дальше, в Средиземном море, сновали лодки берберских рыба­ков, а еще дальше лежали древние города Африки с домами, построенными из кирпича-сырца и цветной черепицы, глины и благовонного дерева, по Атласским горам и Сахаре шли карава­ны с суданским золотом из Тимбукту и низовьев Нигера, с бе­лым золотом (слоновой костью) и черным золотом (рабами) из глубин черной Африки. Ислам объединил эти разные народы, этих загадочных людей, носящих различные одежды и говоря­щих на разных языках, но молящихся, днем и ночью, в одно и то же время, обращаясь лицом к одному и тому же месту и читая одни и те же молитвы на одном и том же языке, пусть с разным акцентом и разными интонациями. В то время как Европа эпохи Просвещения определяла себя через такие понятия, как Разум, Природа и Счастье, исламский мир казался областью мрака, таящей в себе ослепительный свет и таинственную тишину, ис­лам же — лунным культом, противным разуму (хотя среди му­сульман были величайшие философы), религией жестокой и не­терпимой (хотя ее приверженцы оказывались учтивыми, состра­дательными и гостеприимными). Теперь, когда смолкал грохот орудий, настало время смиренно признать эти парадоксы и вни­мательно присмотреться к ним. Но не все мыслители эпохи Просвещения были согласны повременить с высказываниями на эту тему.

Однако забыть, что ислам долгое время повергал Европу в

ужас, было непросто. В новой атмосфере мира и терпимости мусульманам отводилась роль, которая, казалось, исторически больше всего им подходит, - роль разочарованных меч­тателей, правителей рушащихся или исчезнувших империй: они выставлялись обманутыми, а зачастую и просто дураками. И тем не менее для Франции, помнившей о своих гегемонистских амбициях времен Ришелье и Людовика XIV, Турция оставалась ценным союзником.

В 1685-1686 годах Джон Локк, высланный из Англии в Гол­ландию, написал «Послание о веротерпимости». Оно было со­ставлено на основе его «Эссе о веротерпимости», написанного в 1667 году и обращенного к Англии, которая была истощена граж­данской войной и кровопролитием, и Европе, недавно пережив­шей Тридцатилетнюю войну и после победы над турками под Веной в 1683 году предвкушавшей долгий мир. В основе эссе Локка лежит идея взаимотерпимости между христианами (nmtua inter christianos tolerantia), которая, вместе с постепенным про­цессом секуляризации, определяла нравственную эволюцию За­пада в последующие три столетия. Уделяя основное внимание веротерпимости внутри христианского мира, Локк в постскрип­туме к «Посланию» рассматривает различные виды ереси и схиз­мы в сравнении с вероотступничеством и неверностью (infidelitas). Если разные религии устанавливают разные законы и, тем самым, разные системы ценностей и типы поведения среди своих последователей, то как можно оправдать конфликт, цель которого - установить правоту одной из сторон? Вопрос был задан, но до ответа было еще далеко. Следует ли допускать ве­ротерпимость только между христианами - или также в отно­шении других религий? Неоднократно возвращался к этому воп­росу Вольтер, заинтересовавшийся им в тридцать с небольшим лет, во время своего пребывания в Англии (1726-1729). Там он познакомился с трудами Локка и Ньютона и стал их горячим сторонником. 1763-й и 1764-й были для Вольтера годами вдох­новения, когда он создал «Трактат о терпимости» и «Философс­кий словарь». Обе работы, особенно некоторые пассажи во вто­рой из них - например, диалог между Туктаном, пашой Самоса, и садовником Кариосом в «Катехизисе садовника» - проникну­ты сочувствием к исламскому миру, откуда, в свою очередь,

следуют резкие инвективы против крестовых походов в «Опыте о всеобщей истории и нравах и духе народа». Эти работы были опубликованы потом

отдельной книгой, в противовес апологетическому сочинению «Деяния Бога через франков», составленному придворными уче­ными Людовика XIV в предыдущем столетии.

Но можно ли было всерьез рассуждать о том, что исламу свойственна терпимость, когда в других сочинениях его пред­ставляли источником интриг, похоти и фанатизма — ив прошлом, и в настоящем? Мы узнаем, например, из предисловия к «Зади- гу» (вдохновленному «Гулистаном» персидского поэта Саади), что мадам де Помпадур обычно называли «султаншей» (и она против этого не возражала). Возможный ответ на этот вопрос дал Готхольд Эфраим Лессинг, написавший и опубликовавший в 1778-1780 годах «Натана Мудрого», драму, которую следует читать в контексте двух других его работ того же периода: эссе о воспитании человечества и диалогов о масонстве. «Натан Мудрый» - это настоящий манифест веротерпимости эпохи Про­свещения, и симптоматично то, что Лессинг в своей драме со­поставляет исламский Восток Саладина и европейское Средне­вековье эпохи крестовых походов. Это предвестие совсем уже близкого романтизма.

Выбор Лессинга показателен. Саладин, благородный и щед­рый, тем не менее воплощает в себе тиранию, которая служит основой исламского механизма власти. Согласно мнению, широ­ко распространенному в средние века, а во многом и позже, сво­ими отрицательными чертами ислам был обязан неприглядным личным качествам его основателя. У Вольтера — который час­то изображал мусульман понимающими и веротерпимыми, а исламу в сравнении с христианством приписывал положитель­ные черты, — в трагедии «Магомет, или Фанатизм» Пророку присущи жестокость, лицемерие, лживость, стремление к тира­нии и нетерпимость одновременно. В августе 1745 года Вольтер послал экземпляр своей трагедии Бенедикту XIV, сопроводив его необычайно льстивым письмом на итальянском языке, в кото­ром он повергал на суд «главы истинной религии этот труд, на­правленный против основателя ложной и варварской секты».

Совсем в ином духе написана «Жизнь Магомета» Анри де Буленвилье: у него Пророк - великий, мудрый и честный законо­датель, основавший разумную и истинную религию, ко­торую позднее извратили мусульманские юристы и богословы. И опять же, это произведение на восточную тему следует чи­тать в контексте нападок на христианство (особенно католицизм), характерных для тогдашней Европы. Тем не менее именно пос­ле Буленвилье Европу затопил поток похвал исламу и его осно­вателю — написанных с позиций теизма, рационализма или са­мого настоящего атеизма.

Восток тем временем проникал в музыку и поэзию. В «Вол­шебной флейте» Моцарта мудрому Зарастро, воплощающему египетско-зороастрийскую и гностическо-солярную традицию, противостоит коварный мавританский раб Моностатос: он слу­жит олицетворением интеллектуального упадка Востока, насту­пившего под владычеством фанатиков-сарацин. А в «Армиде» Кристофа Виллибальда Глюка, вдохновленной «Освобожденным Иерусалимом» Тассо, восточные мотивы уже выдвигаются на первый план. Эта опера, впервые поставленная в сентябре Y111 года в парижском Пале-Рояле, символизирует отход от невоз­мутимо-рационалистического взгляда на ислам, который пропо­ведовал Вольтер, следуя здесь за Ариосто.

Восточной атмосферой — чарующей, загадочной, волшеб­ной, — пропитана поэма «Оберон» Кристофа Мартина Виланда, друга Гете и фон Клейста. В этом произведении, опубликованном в «Немецком Меркурии» (1780) с подзаголовком «романтическая эпопея», рыцарский христианский Запад противопоставлялся волшебному мусульманскому Востоку. Несколькими годами позже «Оберон» был положен на музыку Карлом Марией фон Вебером; то был один из первых проблесков романтизма, для которого Восток — вместе с европейским Средневековьем — станет убежищем от современности.

Моцарт и Россини любили музыкальные забавы, а в XVIII и начале XIX века янычары и евнухи, гаремы и минареты были одной из любимых забав для европейцев. Можно было спокойно забавляться теперь, когда никому не угрожали набеги алжирс­ких пиратов, турецкий плен, тюрьма, сажание на кол. Отныне тюрбан и ятаган стали сценическими реквизитами, а гаремы и мечети — элементами декораций комических опер и пьес.