ГРАНОВЩИНА (Эпизод из истории Брацлавской Украины)

После татарского разорения во второй половине XV сто­летия Брацлавщина, наравне со всей южной окраиной Литов­ско-Русского государства, пришла в совершенное почти за­пустение. Несмотря на энергические усилия винницких и брацлавских старост, пытавшихся во главе местных мало­численных земян отражать татарские набеги, в первой поло­вине XVI столетия безопасность края была весьма мало обеспечена, и земледельческое население неохотно возвра­щалось на разоренные пепелища.

Только в последней четверти XVI столетия народонаселе­ние Брацлавщины стало быстро возрастать, благодаря сте­чению двух важных для судьбы края исторических собы­тий: с одной стороны, в самой Украине старосты нашли средство вызвать силы, достаточные для защиты страны: не полагаясь на малочисленные земянские ополчения, они орга­низовали сельские свободные общины и возложили на них обязанность доставлять военные контингенты для борьбы с татарами, чем положили начало козачеству; последнее, бы­стро развиваясь в течение XVI столетия, не только давало возможность противодействовать татарским набегам и отра­жать их успешно, но стало переходить из оборонительного в наступательное положение и за каждый набег татар платило таким же набегом на турецкие и татарские владения.

В последней четверти XVI столетия, после того как состо­ялась Люблинская уния, крестьянское население литовско- русских областей было поставлено в весьма невыгодные юридические условия: оно повсеместно было прикреплено к земле и подчинено дворянам. Вследствие этого является об­щее стремление сойти со старого места жительства, поискать свободной, «бесланской» земли. И единично, и толпами кре­стьяне уходят в украинные воеводства в расчете на то, что они примкнут к козацкой организации, заселят пустые, нико­му не принадлежащие земли и за отбывание военном повин­ности в пользу государства будут пользоваться личной сво­бодой и самоуправлением.

Но крестьяне обманулись в своих надеждах: дворяне рань­ше их обратили внимание на изменившиеся условия быта в Украине, на водворившуюся в стране относительную безо­пасность и на постоянный прилив рабочего населения. Они тщательно разыскивают в семейных архивах старые доку­менты на право владения землями недоступной для них до того времени и брошенной на произвол судьбы плодородной Украины, они предъявляют эти документы и отправляются сами или посылают слуг разыскивать свои пустые селища, к которым прихватывают побольше окрестных пустопорож­них, никем не обмежеванных земель. Другие, у которых не было старых документов, выпрашивают у короля и сеймов новые дарственные привилегии на обширные пространства и захватывают их в потомственную собственность¹.

Очевидно, интересы дворян сталкиваются в Украине с интересами стремившихся на вольные земли крестьян, а из столкновения этого вырастает главный мотив будущей веко­вой кровавой козацко-польской борьбы. В начале XVII сто­летия борьба эта еще не имела характера острой непримири­мой вражды; обе стороны стараются отложить, смягчить ее, ищут среднего, более миролюбивого выхода из рокового по-

* Так, например, Валентин-Александр Калиновский получил в' '1609 году по постановлению сейма в подарок «пустыню Умань», т. е. весь нынешний Уманский уезд. Volumina legum. T II. С. 466.

ложения: старое козачество пытается уложиться в рамки, указанные ему правительством в «реестре», и ограничиться в территориальной полосе, отведенной ему в королевских староствах среднего Приднепровья.

C другой стороны, шляхтичи, чувствуя невозможность сразу закрепостить выходцев, поселившихся и продолжав­ших селиться на землях, принадлежавших дворянам в силу документов и привилегий, прибегают к широкому примене­нию права «слободы»; они до известного, довольно продол­жительного, срока, или вовсе не требуют с поселенцев бар­щин и повинностей, или Ограничиваются взиманием легкой дани и требованием незначительных услуг.

Конечно, все эти паллиативные меры не предотвратили, а лишь несколько оттянули столкновение: ни дворяне не по­желали отказаться навсегда от крупных доходов из богатых поместий и от утвержденного законом своего права на кре­постной труд населивших эти имения крестьян, ни реестро­вые козаки не могли оторваться в приднепровской полосе от массы народонаселения, окружавшей их и тесно связан­ной с ними общими чертами этнографическими, общим про­исхождением, национальностью и религиозными интересами, ни Запорожье не успело упрочить на новой территории ново­го типа свободного козачества. Его беспрестанная, несмол­кавшая борьба с татарами и турками хотя и приносила по­льзу государству, доставляя безопасность южным пределам Речи Посполитой, велась по собственной инициативе, не ре­гулировалась дипломатическими соображениями централь­ного правительства и не дозволяла последнему установить прочные отношения с турецким правительством; притом За­порожье в глазах шляхты, руководившей действиями пра­вительства, представлялось помехой для введения в Украине нормальных крепостных порядков, вечной угрозой против полного водворения помещичьего права, постоянным соблаз­ном для крестьян, и без того трудно укладывавшихся в на­чертанные им законом условия. Таким образом, в первой четверти XVII столетия отношения на Украине не вполне еще определились, в разных местностях и в разное время то смягчаясь, то обостряясь.

Усилия дворян утвердить за собой право землевладения направлены были с одинаковой энергией не на все части тер­ритории Украины. В восточной половине области, в той, ко­торая прилегала к Днепру, дворяне реже и менее охотно вы-

609

20 В. Антонович

прашивали земли. Территория этой полосы входила в состав старосте, т. е. составляла крупные государственные имуще­ства. В староствах размещались старые козацкие поселения, признанные легальными при короле Стефане Как соседст­во козацких поселений, так и препятствия со стороны прави­тельства относительно раздачи земель в этой полосе, заста­вили шляхту менее настойчиво выпрашивать поместья в этой полосе. В ином положении находилась Брацлавщина. Здесь существовали только два староства: Винницкое и Брацлавское, к которым тянули весьма обширные, до недав­него еще времени пустынные, земли; Брацлавщина, притом, подвергалась гораздо более чувствительным ударам со сто­роны татар, чем Украина приднепровская: она не только са­ма по себе служила целью для хищнических набегов, но по ней орда должна была проходить каждый раз, когда ее заго­ны устремлялись на Волынь, Червоную Русь или южную Поль­шу. По Брацлавщине пролегали два исконно изведанные татарами пути их набегов: на восточной окраине ее лежал «Черный шлях», приводивший татар на Волынь, Полесье, Подляхию; между Днестром и Бугом тянулся «шлях Куч- манский», по которому татары двигались в Червоную Русь и Малую Польшу. Ежегодно, а иногда несколько раз в год БрацлавіДину посещали злые гости, и естественно, что на прохожей дороге хищников трудно было усидеть мирному земледельческому населению. Несмотря на энергию брац- лавских и винницких старост — князей Острожских, Сангуш- ков, Збаражских и т. д.,— им не удалось организовать козац­ких полков, и страна лежала еще почти в совершенном запу­стении во второй половине XVI столетия, правительство не извлекало почти никакого дохода из обширных земель брац- лавских старосте и потому не дорожило ими; когда в ис­ходе XVI и начале XVII столетий знатные лица стали осаждать короля просьбами о пожаловании земель в Украи­не, король и сеймы весьма охотно раздавали огромные, не

¹ Здесь существовали как старые староства, давно, еще в литовское время, правильно устроенные: Сстерское, Переяславское, Белоцерковское, Каневское, Черкасское, так и новые: Чигиринское, Корсунское и Звениго­родское, возникшие на землях, выделенных из старых старосте; правитель­ство смотрело на эти староства как на установившийся нормальный источ­ник доходов и потому менее охотно отчуждало в частные руки принадле­жавшие к ним земли; только далее к востоку, за пределами Переяславского староства, лежали не исследованные и не приведенные в известность об­ширные земли и уходы нынешней Полтавской губернии, которые правитель­ство, не пользовавшееся ими, раздавало щедрою рукою Вишневецким, Пя- сочинским, Конецпольским и т.

размежеванные и никем не промеренные пространства в Брац- лавщине. Таким образом, здесь сразу возникают крупные магнатские поместья, которые располагаются на обширных, плодородных степных пространствах. Если в северном углу Брацлавщины, особенно в районе винницкого замка, и уце­лела более мелкая собственность в руках нескольких десят­ков представителей старых земянских родов, то в обширной полосе, лежавшей к югу от Брацлава до Днестра и диких по­лей, мы встречаем в начале XVII столетия почти исключи­тельно юупные поместья магнатов Калиновских, Конецполь- скйх, Потоцких, Замойских и т. д.

В среде магнатских родов, водворившихся в Брацлавщи- не, весьма видное место занимали Сенявские. Род этот воз­ник в XV столетии, отделившись как самостоятельная ветвь от рода Грановских; последние происходили из Великой Поль­ши, они возвысились богатством и значением в XIV столе­тии, главным образом благодаря тому, что получили от польских королей обширные земли в новоприобретенной Чер- воной Руси; они достигли высшей степени знатности в цар­ствование Владислава Ягайлы, с которым даже породнились: третья жена этого короля Елизавета была раньше замужем за Викентием Грановским В это же время один из Гранов­ских переселился в Подольскую землю, где в течение некото­рого времени занимал должность старосты Каменецкого. Пребывая в Подольской земле, от которой в то время Брац- лавщина еще не была отделена, Грановские успели приобрес­ти здесь обширные поместья, рассеянные в районе замков Каменецкого, Летичевского и Брацлавского; в последнем повете им принадлежала обширная волость на берегах реки Вербича; главное поселение ее, носившее также имя Вербич, они преобразовали в город и назвали Грановым.

В половине XV столетия род Грановских разделился на две линии; представитель одной из них, Рафаил, владевший местечком Сенявою в Червоной Руси, над Саном, первый принял фамилию Сенявского и был родоначальником этого магнатского рода. В течение XVI столетия Сенявские встре­чаются постоянно в рядах польской знати: двое из них были русскими (т.

жат: город Бережаны, местечко Олешицы, город Поморяны и многочисленные тянувшие к ним села; в Подолии — мес­течко Сатанов, с волостью на Збруче, и большое Межибож- ское имение в Летичевском повете; на землях, принадле­жавших к Межибожской волости, владельцы основали два новые городские поселения: Старую и Новую Сеняву, ле­жавшие уже на рубеже Брацлавщины. В начале XVII столе¹· тия Сенявские принимают участие в общем стремлении поль­ской знати к приобретению поземельной собственности в Брацлавщине: они разыскали в своем семейном архиве права^ которые некогда приобрели их предки Грановские на Гра­новскую волость, стремятся заявить эти права и войти во владение давно забытым имением; но на первых же порах встречают некоторое затруднение: оказалось, что о Гра­новском имении раньше Сенявских позаботились князья Четвертинские и успели выхлопотать себе право на владение им; обеим сторонам предстоял, таким образом, многолетний дорогой и трудный процесс, со всеми неминуемыми в то вре­мя последствиями: банициями, заездами, апелляциями и т. д. Тем не менее Сенявские пошли храбро навстречу неожи­данному осложнению и успели запугать своих противников. Четвертинские отступили перед более знатными, богатыми и влиятельными соперниками, и дело кончилось мировой сдел­кой: в 1605 году Гиероним Сенявский уплатил кн. Ярошу Четвертинскому 3 000 злотых и получил от него так называе­мую «цессию», т. е. уступку всех прав на Гранов «cum atti- nentiis».

Добившись таким образом неоспоримого права на владе­ние обширным поместьем (весь северный угол нынешнего Гайсинского уезда), Сенявские постарались привлечь в него возможно большее количество поселенцев; кроме весьма льготных условий «слободы», объявленной ими на 30 лет, они позаботились о привлечении в Грановскую волость стре­мившихся в Брацлавщину крестьян; с этой целью они испро­сили для вновь возникавших на их землях поселений город­ские привилегии, которые гарантировали заселению, хотя в ограниченных размерах, право на самоуправление. В три­дцатых годах XVIl столетия, кроме Старого Гранова мы встречаем в его окрестности еще три новые городские посе­ления: Новый Гранов, Левухи и Городок; в каждом из этих местечек возведен владельцами «замок», т. е. небольшая крепостца, обнесенная рвом, валом и палисадом, вооружен­ная гаковницами и мушкетами и вмещавшая в себе эконо­мические постройки и управление.

Около 1640 года представителем рода Сенявских и вл^ детелем Грановщины был Адам-Гиероним Сенявский, граф на Шилове и Мыши, писарь польный коронный; подобно дру­гим владельцам крупных имений в Брацлавщине и Украине он принимал постоянно самое деятельное участие в походах на Козаков и татар, и не мудрено: от исхода этой борьбы с вра­гами внутренними и внешними зависело и процветание, и до­ходность брацлавских поместий; успешное отражение татар гарантировало возможность вести в них прочное сельское хозяйство и, вместе с тем, сберегало население, необходимое для обработки обширных черноземных полей; смирение «ко- зацкой гидры», как тогда выражались шляхтичи, было необ­ходимо для того, чтобы удержать население во власти пана и по истечении слободских льготных лет упрочить в полной силе крепостное право. Естественно поэтому, во всех похо­дах с 1630 по 1650 г. мы встречаем в рядах польского войска многочисленные хоругви, доставленные на свой счет владе­льцами крупных поместий в южной Брацлавщине, и, неред­ко, самих владельцев, лично предводительствующих этими хоругвями. Адам Сенявский принимает во главе своей ми­лиции личное участие в битве под Ахматовым (1644 г.), в которой отбит был сильный загон орды, надвигавшейся на Брацлавщину; затем, в 1646 году, он ходил с гетманом Ни­колаем Потоцким в отдаленный, но несчастный поход на бе­рега р. Мерла, имевший целью встретить на границе Речи Посполитой новый татарский набег и, вместе с тем, рассеять Козаков, собиравшихся, как о том доходили вести до польско­го гетмана, своевольными купами на верховьях Ворсклы. Как известно, поход этот, вследствие упрямства и нераспо­рядительности Потоцкого, кончился тем, что значительная часть польского войска погибла от мороза в безлюдной тог­да степи нынешней Харьковской губернии.

Однако в общей сложности походы против татар и Коза­ков принесли желанную пользу брацлавским помещикам; имения их наполнялись поселенцами, и по мере того, как ис­текали слободские сроки, приносили все более и более круп­ные доходы. Пример этого мы видим на Грановском имении. Возвратившись из неудачного похода на Мерло, Сенявский занялся приведением в известность положения своего поме­стья ^[236]; оказалось, что слободские сроки уже истекали для большинства поселян, и имение могло давать доход не толь­ко от найма земли, но и от найма дарового труда населения, жившего на ней. Сенявский объявил, что он готов отдать имение в аренду и немедленно нашел охотника в лице вели­копольского шляхтича, забившегося в далекую Украину с целью быстрого обогащения в этой стране, «млеком и ме­дом текущей», как говорили о ней тогда шляхтичи в корен­ных польских областях. В том же 1646 году Адам Сенявский заключил контракт с паном Бартошом Важинским, по кото­рому отдал ему за 40 000 злотых в аренду на 4 года свои го­рода: Старый Гранов alias Вербич, Новый Гранов, Горо­док и Левухи со всеми селами, поселками, хуторами и пр.

Бартош Важинский был человек энергический, предпри­имчивый и опытный хозяин; сам он поселился в замке в Ле- вухах, который был лучше других укреплен и вооружен гаковницами; в каждом городе он устроил отдельную эконо­мию и постарался повести хозяйство так, чтобы оно отвеча­ло рабочим силам имения и доставляло ему такие продукты, сбыт которых был бы наиболее обеспечен. Из подробного пе­речня его имущества мы можем составить понятие о типе хозяйства, установившегося в крупных поместьях Брацлавщи- ны, именно: мы видим, что Важинский только небольшую от­носительно часть обширных полей Грановщины распахивал под хлеб, вероятно, с одной стороны, по недостатку рабочих рук, с другой, вследствие трудности сбывать громоздкий про­дукт; полученный с запашек хлеб, как можно судить из описи его имущества, он не сбывал в зерне, а частью превращал в му­ку и крупу, частью употреблял на откармливание животных и птиц, большей же частью превращал в горячие напитки. Во всех экономиях у него было много «горелчаных и пивных котлов и алембиков», и в подвалах его стояли многочислен­ные «куфы, бочки и полубочки» пива, горелки и спирта. Остальные поля он обратил в пастбища и откармливал огромное количество волов, коров, овец, коз и свиней, и бо­льшими транспортами сбывал сало, шерсть, кожи и молоч­ные продукты, которыми переполнены были его амбары. Значительный доход владелец извлекал из домашней птицы; во всех экономиях он разводил в широких размерах кур, гу­сей, уток, индюков, приготовлял каплунов, сотни которых откармливались на его птичьих дворах, собирал бочки гусино­го «смальцу» и т.п. Наконец, важную отрасль хозяйства представляло пчеловодство: в кладовых Важинского мы на­ходим целые ряды бочек и полубочек питного и пресного ме­да и большие запасы воску, сплавленного в круги и обра­щенного уже в свечи. Зато, несмотря на мелочной перечень всех отраслей хозяйства, мы не встречаем ни одного намека на огородничество и садоводство.

Стараясь придать продуктам своего хозяйства по мере возможности меньший объем и перерабатывая их в возмож­но более ценные предметы, Важинский отправлял большие транспорты на далекие рынки внутренней Польши и Прус­сии; особенно оживленные торговые сношения он завел с Данцигом. В сараях его стояли десятки кованых «коломый- ских возов с ланцухами», и в большом порядке хранилась прочная упряжь; раза два в год он снаряжал «валки» (транспорты), которые везли на далекое Балтийское помо­рье подольский мед и воск, шерсть и сало, кожи и водку. В обмен за эти продукты Важинский получал купленные за границей пряности, вина, сахар, столовую посуду, ткани, ме­таллические изделия, земледельческие орудия и т. П. И C большой выгодой сбывал их в соседние панские дворы и экономии.

Благодаря предприимчивости и умению понять экономи­ческое состояние края, Важинский стал быстро богатеть, причем то направление, которое он дал своему хозяйству, дозволяло ему стать в довольно сносные отношения к кре­стьянам; этому последнему обстоятельству Важинский был обязан спасением своей жизни в минуту неожиданно вспых­нувшей грозы.

Весной 1648 года кончилось 2 года его аренды, хозяйство его процветало; амбары, кладовые, скотные дворы, гумна и «пивницы» были переполнены всяким добром.

Утром 29 мая арендатор суетился на дворе левухского замка, занятый осмотром и разбором только что пришедше­го из Данцига транспорта с пряностями и сахаром. В это время, совершенно для него неожиданно, в замковый двор явилась в полном сборе левухская «громада». Занятый сво­им делом, Важинский собирался отослать посетителей, на­значив им другое, более свободное время для разговора, но его поразил необычно торжественный вид пришедших; на вопрос, по какому делу явилась громада, крестьяне заявили, что они, питая к нему расположение, пришли предостеречь его по очень важному делу: ночью в Левухи приехали раз­ведчики Хмельницкого, они привезли весть о разгроме поль­ского войска под Корсунем (случившемся 26 мая) и объя­вили, что вслед за ними появятся передовые отряды Козаков и татар; ввиду этих известий громада советует Важинскому бежать немедленно, пока еще не явились нежданные гости. Сообщением громады Важинский был поражен как громом. Он, конечно, знал, что гетманы заняты походом против нового козацкого восстания, но был вполне уверен в своей безопас­ности; он полагался на силу и опытность польского войска и ожидал, что, по примеру прежних лет, после более или ме­нее продолжительной кампании козаки будут усмирены и наказаны. Между тем, весь этот расчет был уничтожен од­ним ударом, и он без всякого приготовления очутился вдруг перед лицом непосредственно угрожавшей опасности. Ду­мать о защите было немыслимо; хотя в его распоряжении и имелось несколько замков, хорошо вооруженных и снабжен­ных достаточным количеством гаковниц, мушкетов, ядер, по­роха и т. п., но гарнизона в них не было; вся надворная милиция Сенявского ушла вместе с паном в лагерь гетманов, громада же оказала ему возможную долю снисхождения, предупреждая о близкой опасности, но, конечно, не намере­на была взяться за оружие против своих единоплеменников для защиты имущества арендатора. Впопыхах Важинский сделал последние распоряжения; он поручил попечение над своим имуществом двум приближенным лицам, войту и пи­сарю, захватил черес с червонцами и, приказав оседлать ко­ня, «жалобно заплакав и бросив на произвол судьбы все свое богатство», ускакал в соседнее, арендуемое им, имение Городок; для безопасности несколько человек из Левухской громады проводили его верхом. Но и в Городке положение его оказалось не лучше, здесь также громаде известно уже было положение дел; проезжая через местечко, он заметил, что крестьяне вооружились и расставили вокруг местечка стражу. В замок, где остановился Важинский, явились ев­реи, жившие в Городке, с жалобой на то, что крестьяне не дают им выезжать из местечка; арендатор попытался было вступиться за них, но громада объявила, что до появления Козаков не выпустит из местечка не только евреев, но и его самого; только после долгих переговоров Важинскому уда­лось выхлопотать пропуск для себя. Уезжая, он поручил свое имущество попечению войта и бурмистров, и просьбу о том же переслал в грановский магистрат, так как ехать в Гранов не решился. Затем снова сел на свою верховую ло­шадь и направился без определенной цели на запад. Через неделю Важинский через Бар и Каменец достиг, наконец, более спокойного убежища во Львове ^[237].

Остановившись в этом городе, Важинский поджидал при­езда Сенявского с тем, чтобы потребовать от него или воз­врата арендной суммы, согласно условиям контракта, или, по крайней мере, получить взамен утраченной аренды на тех же условиях другие имения в Червоной Руси или Малой Польше. Сенявский действительно находился уже во Льво Ъе, но ему было не до Грановского арендатора: во время Корсунской битвы от вместе со всем штабом польской армии был взят в плен и отдан татарам. Тугай-бей помчал его в КрЫм, но на пути пленник заключил с мурзой условия, пред­ставлявшие некоторые выгоды для обеих сторон. Тугай-бей сообразил, что он должен будет в Крыму представить знат­ных пленников хану, и получит, на свою долю, только тех, которых хан ему пожалует; потому мурза решился увели­чить эту долю до приезда в Бахчисарай. Он предложил Ce- нявскому, богатство которого было ему известно, отпустить его на волю за вы уп в 20 000 червонцев и распустил слух между татарами, что он освобождает пленника даром из-за благодарности, ибо некогда, так же точно попавши в плен к отцу Сенявского Прокопу, он был выпущен из плена. Сенявс­кий принял предложенные условия, за скорую же и точную уплату выкупа поручились оставшиеся в плену гетманы. 4 июня он уже был во Львове и деятельно собирал свой вы­куп, который вскоре и отправил, отдав его татарам, грабив­шим в то время окрестности Межибожа.

Вслед за тем Сенявский собрал из доходов своих имений и занял у львовских мещан значительные суммы и стал на эти средства вооружать новый полк для продолжения борь­бы с козаками. Важинскому он советовал потерпеть, пока кончится кампания, обещая после усмирения Козаков возна­градить его убытки: или продлив срок грановской аренды на несколько лет, или возвратив взятые у него 40 000 зло­тых. C собранным полком Сенявский отправился в польскую армию, двигавшуюся против Хмельницкого, в полной уве­ренности в победе; известно, что поход этот кончился печа­льным погромом у Пилявец. Самоуверенная армия рассея­лась без боя, обратившись в стремительное бегство под впе­чатлением панического страха. Сенявский, несмотря на громкий эпитет «польского Ахиллеса», которым наградил его Песецкий, разделил общую участь: полк его рассеялся, и он вновь оказался во Львове без средств и на этот раз без на­дежды на скорое подавление козацкого восстания.

В следующем году война с Хмельницким возгорелась с новой силой. Сенявский, обременив новыми долгами свои по­местья, опять вооружил полк и соединился с войском реги- ментарей; вместе C/Ними он был осажден у Збаража. Сенявско- го судьба вообще не баловала в военных походах; под Зба^ ражем же ему особенно не повезло; полку его достался пост, более всего подвергавшийся выстрелам козацкой артилле^ рии, и потому большая часть его была перебита во время осады; один из выстрелов опрокинул его палатку и т. п. Сам Сенявский не выдержал шестинедельной осады; удрученный голодом, недостатком воды и спокойствия, он пал духом и тяжело заболел. Когда, наконец, осада была снята вследст­вие Зборовского договора, он не имел силы подняться с по­стели и был вынесен из лагеря на носилках; поболев затем 8 месяцев, Сенявский умер.

Между тем, по силе статей того же Зборовского договора грановское имение Сенявских оказалось в той части Украи­ны, которая была уступлена козакам. В имении этом, после поспешного выезда из него арендатора, крестьяне радостно встретили Козаков и стали в их ряды. При формировке козац- ких полков местечка Грановской волости вошли в состав Ka- льницкого полка; Левухи приписали к Терлицкой сотне, Го­родок и, вероятно, Гранов к Дашевской. Все добро, оставлен­ное Важинским, сделалось добычей Козаков и крестьян; в Левухах на первых порах доверенные люди его, войт и пи­сарь, попытались было укрыть более ценное имущество; они свалили его в бочки и затопили в пруд, но попытка эта сделалась известной односельцам; после прихода Коза­ков они раскопали плотину, спустили воду пруда и овладели потопленными бочками; писарь и войт за излишнюю предан­ность панским интересам и за действия, несогласные с тре­бованиями громады, были казнены смертью.

После Зборовского договора возврат Грановщины во власть помещиков и их арендаторов сделался весьма сомни­тельным; впрочем, через два года после смерти Адама-Гие- ронима Сенявского наследникам его на короткое время улыбнулась надежда. После Берестецкой битвы заключен был невыгодный для Козаков Белоцерковский договор, в си­лу которого район Украины, уступленный козакам, был сок­ращен до пределов Киевского воеводства; Брацлавщину за­няли польские войска; в том числе в Гранове и его окрестно­стях разместился полк немецкой пехоты под начальством Крейца. В Виннице вновь открылось присутствие гродского суда Брацлавского воеводства; земские польские чиновники вступили в управление воеводством, и под прикрытием их власти и находившегося в воеводстве войска стали возвра­щаться помещики и их «официалисты» и арендаторы; в чис­ле последних приехал и Бартош Важинский. Он явился в Гранов с надеждой вновь получить в свое владение богатую аренду и взыскать с жителей понесенные убытки; но надеж­ды его не сбылись. По смерти Сенявского наследником име­ния остался его малолетний сын Николай-Гиероним, состо­ящий под опекой матери, Елены Сенявской, дочери коронного гетмана Станислава Потоцкого, и многочисленных опекунов, распределивших между собой заведывание разбросанными в разных воеводствах поместьями. Попечение над брацлав- скими имениями выпало на долю местных землевладельцев: брацлавского стольника Людвига Незабитовского и брата его Яна. Опекуны вслед за появлением польского войска приняли в свое управление Грановщину и, когда явился Ва­жинский, отказали в удовлетворении его претензий на том основании, что заключенный им срок четырехлетнего конт­ракта уже истек, опекуны же не имели документальных сви­детельств об изустных переговорах, которые вел во Львове Важинский с покойным Сенявским. Следуя инструкции опе­кунов, войты местечек не допустили бывшего арендатора ни в один из замков; он должен был возвратиться в Винницу и начать юридический процесс. 20 марта 1652 года он подал жалобу в винницкий гродский суд, требуя, с одной стороны, от наследников Сенявского вознаграждения за два года аренды, в течение которых он им не пользовался, с другой, взыскания с крестьян и мещан Грановщины стоимости ос­тавленного им в имении движимого имущества. Вероятно, возник бы многолетний процесс, если бы он в самом начале не был прерван течением общих исторических событий. 1 июня новый погром уничтожил всю польскую армию: прои­зошла роковая битва на Батоге, надолго решившая судьбу Брацлавщины; польские суды, урядники, помещики, аренда­торы и официалисты исчезли с гораздо большей поспешно­стью, чем появились в начале года. Козацкие порядки стали твердой ногой в Брацлавщине; впрочем, порядки эти не при­несли краю желанного спокойствия; козачество было доста­точно сильно для того, чтобы опрокинуть врагов, но оно не стояло на той степени культурного развития, которая была необходима для правильного устройства нормальной граж­данской жизни. Начался длинный период печальных смут, известный в народной памяти под именем «Руины», превра­тивший, наконец, в пустыню всю западную половину Украи­ны. Вмешательство иноземцев — поляков, турков, татар — и внутренние распри козацких партий, зазывавших на помощь то тех, то других соседей, сделали вскоре невозможным раз­витие сколько-нибудь правильной жизни в крае; испытывая грабежи, пожары, нападения от чужих и своих, угоняемые толпами в татарский полон, жители Брацлавщины теряют всякую надежду на возможность отстоять свои оседлости. В 1674 г., утомленные неопределенным и опасным положени­ем, козаки и посполитые местечек и сел Кальницкого полка поднялись массой и пошли отыскивать новых, более спокой­ных мест для жительства; они поселились на берегу Орели, в нынешних уездах Кобыляцком и Константиноградском Полтавской губернии. Таким образом, к концу XVI столетия Брацлавщина опустела еще раз, точно так же, как некогда после Менгли-Гиреевского разорения. Только сорок лет спу­стя, когда вследствие Прутского договора шляхтичи опять получили возможность явиться в свои имения, брацлавская Украина стала вновь медленно населяться; в ней повтори­лись еще раз те же колонизационные приемы, которые были испробованы полтора столетия назад; вновь объявлены были долгосрочные слободы, вновь помещики стали вести по пре­имуществу скотоводное хозяйство, отдавать в аренду имения предприимчивым спекулянтам и т. п.

Когда последний потомок Сенявских, гетман Адам-Нико­лай, явился в Грановщину в 1714 году, он застал совершен­ную пустыню; вскоре он возобновил замок и восстановил го­родские права только в одном Гранове; Левухи и Городок оставлены были в положении слобод. Впрочем, Сенявский не особенно заботился о преуспеянии своих имений, он был стар и потомков мужеского пола у него не было, не было и наследников по боковым линиям, которые продолжили бы выгасавший род Сенявских. Старый гетман занялся исклю­чительно благочестием, истратил огромные средства на устройство католических монастырей, 200 000 червонцев упо­требил на выкуп пленных из татарской неволи и прославил­ся у современников кротостью и добротой нрава, не мешав­шей ему, впрочем, сажать на кол крестьян при первой по­пытке протеста против панской власти. В 1726 году он скончался, и его обширные владения перешли в наследство по женской линии к Чарторийским. Последние управляли грановским имением при посредстве «губернаторов», т. е. управляющих. Несмотря на бесконтрольное почти положе­ние последних, на богатой почве Грановщины вскоре вновь сгустилось население, и доходность имения стала быстро возрастать. В конце XVIII столетия в волости числилось уже кроме города Гранова 25 больших сел. Чарторийские особенно щеголяли в то время своей надворной козацкой милицией, славившейся красотой и дородством людей, бо­гатством костюмов и строгой дисциплиной. В течение XVIII столетия два раза только Гранов был серьезно потревожен; в 1738 г. в город ворвался отряд гайдамаков, перебил евре­ев, умертвил губернатора и ограбил экономию, костел и лав­ки; тридцать лет спустя, в 1768 г., после взятия Умани, вновь Гранову пришлось испытать крутую расправу спод­вижников Железняка; но это было уже последнее насилие, испытанное местечком; с того времени жизнь потекла мирно, но долго еще, почти целое столетие, массе населения жилось довольно тяжело. После подавления Колиивщины помещики почувствовали себя более безопасными, и условия крепост­ного быта стали тяжелее для крестьян; еще более власть по­мещиков усилилась под конец столетия, когда им можно бы­ло опереться на прочный государственный строй, признав­ший законность их власти. Грановщина оставалась во вла­дении Чарторийских до Г831 года; только благодаря уча­стию, какое принял князь Адам Чарторийский в политиче­ских событиях того времени, родовые имения его были конфискованы. Казалось бы, что жители должны, наконец, отдохнуть на свободе, в качестве государственных крестьян, после вековых волнений, сменявшихся подневольным тяже­лым трудом. Но судьба еще хранила для них последнее ис­пытание: Грановщина причислена была к району тех госу­дарственных имений Южного края, в которых решено было организовать военные поселения. Внутренняя история этих поселений, бесполезность их в военном отношении и способ их организаций, их экономическая непроизводительность, а также неимоверно тяжелое положение жителей, населявших имения, включенные в район поселений,— это предметы хо­рошо известные в нашей исторической литературе, и потому мы можем не останавливаться на них. Только в 1860 году, в период благодетельных реформ, коснувшихся всех сторон внутренней жизни края, уничтожен был институт военных поселений, и для Грановщины кончился, наконец, многове­ковой период волнений и страданий.