Последний Великий Страх

Новый кризис, вызвавший возобновление военных действий явился следствием турецкой военной кампании против Польши. В июле-сентябре 1683 года войска под командованием Велико­го визиря Кара Мустафы осадили Вену.

Осада Вены не входила в планы султана Мехмеда IV: его отговаривали от нее и крымский хан, и паша Буды — военные действия против столицы австрийских Габсбургов могли выз­вать ответную реакцию всего христианского мира. Кара Муста­фа же имел неосторожность поддаться на уговоры протурецки настроенной венгерской аристократии, прельщенный, вне всяко­го сомнения, перспективой легкой победы или богатой добычи. С другой стороны, даже располагая пятидесятитысячным войс­ком, командующий имперскими войсками Карл Лотарингский не решался противостоять противнику без подкреплений, которые должны были подойти из Германии и Польши.

Но героическое сопротивление осажденных, умелое коман­дование Рюдигера фон Штаремберга и пылкие проповеди мо­наха-капуцина Марко д’Авиано позволили герцогу Лотарингскому и королю Польши Яну Собескому во главе объединенного войс­ка поляков, саксонцев и баварцев пройти через венский лес и 12 сентября разгромить противника в битве при Каденберге. Кры­латые панцирные гусары Собеского в тот день предстали анге­лами мщения, посланными избавить город. «Fuit homo missus а Deo cui nomen erat Johannes» («Был человек, посланный от Бога; имя ему Иоанн» - Евангелие от Иоанна, 1:6) - этими словами короля Польши восхваляли в гимне «Те Deum» («Тебя, Бога, хва­лим»), который в его честь пели во всех церквях католического мира.

Разгром был полным и сокрушительным.

За неожиданным успехом под Веной, вызвавшим восторг и воодушевление всего христианского мира, сразу же последовало наступление, которое заставило Мехмеда IV отречься от пре­стола. Новый султан, Сулейман II, под натиском имперских, рус­ских и венецианских войск был вынужден отступить на всех фронтах, от Азовского моря до Балкан и Эгейского моря. Имен­но тогда, в сентябре 1687 года, от попадания венецианских ядер взлетел на воздух афинский Парфенон, который турки преврати­ли в пороховой склад. И только возобновление военных действий между Леопольдом I и Людовиком XIV помешало поставить Османскую империю на колени — может быть, уже окончатель­но. Султан понял, что дальше тянуть нельзя: надо вести перего­воры о длительном перемирии, которое на деле означало для него поражение. По условиям заключенного 26 января 1699 года на 25 лет Карловицкого договора, к империи Габсбургов отходили вся Венгрия (кроме Баната), Трансильвания, Хорватия и Славо­ния. Венеции досталась Морея и большая часть Далмации, Польше — Подолье.

В это время уже намечался исторический поворот. Рядом с тремя великими империями (двумя мусульманскими — турец­кой и персидской, и одной христианской — австрийской), на ев­разийскую арену выходила еще одна, четвертая, не скрывавшая своих амбиций. То была московская держава Романовых, кото­рую интересовали области, прилегающие к Черному и Каспийс­кому морям, Кавказ, а также Средняя Азия и район Средизем­ного моря, выйти к которому в Москве рассчитывали двумя пу­тями: морским — через Дарданеллы, и сухопутным — через Балканы. С этой целью Россия разыгрывала различные карты. По отношению к славянским народам она представала защит­ницей их от турецкой угрозы и немецкого господства; в отноше­нии православных христиан — законной наследницей Византии и хранительницей восточной христи­

анской духовности в условиях османской тирании и экспансии католического Рима.

Царь Петр не захотел присоединиться к Карловицким со­глашениям, и только в 1700 году признание прав России на кре­пость Азов убедило его на время отказаться от роли защитника православной церкви на Балканах. Однако через несколько лет война вспыхнула снова вследствие целого ряда перекрестных провокаций: с одной стороны, русский царь не переставал под­стрекать православных на Балканах к выступлениям, с другой стороны, заклятый враг царя, шведский король Карл XII, кото­рый после поражения под Полтавой в 1709 году укрылся в Тур­ции и стремился к реваншу, постоянно побуждал султана реаги­ровать на русскую угрозу. Престарелый французский король, со своей стороны, старательно раздувал полупогасшее пламя. Во­енные действия обернулись поражением для Петра: его войска были окружены на берегах Прута, и ему пришлось согласиться на унизительный мир, с выплатой огромной денежной суммы и уступкой Азовской крепости.

После победы над русскими турки снова поверили в свои силы; результатом явилась новая война с Венецией. Теперь тур­ки нацелились на остров Корфу, который Венеция, благодаря его мощнейшим фортификационным сооружениям (ingens opus Corcyrae — «мощные укрепления Керкиры»), считался

ключом к Адриатическому морю.

Вступление в войну Австрийской империи коренным образом изменило ход событий: 5 августа 1716 года в сражении при Пе- тервардене принц Евгений Савойский разбил численно превос­ходившие его армию турецкие войска. Это была одна из важ­нейших битв в мировой истории. Путь на Белград был снова открыт, и уже через год город был занят имперскими войсками. Пожаревацкий мирный договор (1718) официально закрепил по­беды союзников. Венецианскому льву пришлось выпустить из своих когтей Морею и греческие острова, зато австрийскому орлу достались Банат, часть Старой Сербии с ее исторической сто­лицей и Малая Валахия.

Тем не менее игра еще не была окончена. Блистательная Порта прекрасно понимала, что христианские державы, дви­гавшие свои фигуры на балкано-адриатической шахматной до­ске, рано или поздно столкнутся между собой, и из взаимного соперничества австрийцев, русских и венецианцев можно будет извлечь немалую выгоду. Тем временем Россия проявляла все больший интерес к своим кавказским границам, что неизбежно вело ее к столкновению с персидским шахом, еще одним посто­янным противником султана. В 1722-1723 годах русские пред­приняли экспедицию на Кавказ, которая вызвала волнения среди армян в горных областях Карабах и Сивник и подтолкнула их к восстанию во главе с Давидом Беком; это выступление было жестоко подавлено. В 1725-1727 годах военно-дипломатичес­кое урегулирование между Турцией и Россией привело к почти полному подчинению турками Закавказья, но тремя годами поз­же персам удалось свести на нет турецкие достижения.

В 1730 году, накануне очередного похода в Персию, обозлен­ные задержкой жалованья янычары снова взбунтовались и воз­вели на престол султана Махмуда I, который

в течение своего царствования, разумеется, аккуратно выпла­чивал войскам жалованье.

Тем не менее, вновь вспыхнувшая война Турции с Россией и Австрией явилась результатом объективно сложившейся ситуа­ции, а не французских интриг. Турки были обеспокоены полити­кой России в Польше, в связи с войной за польский престол, рус­ские же снова нацелились на Азов и Крым. Заключенное в 1726 году соглашение обязывало императора Карла I, который тем временем потерпел ряд военных неудач в талии и в Германии, выступать на стороне России. Но реформы Бонневаля, явно при­несли свои плоды: в 1737-1739 годах Австрия и Россия понесли

несколько поражений и вы­нуждены были подписать Белградский договор, Белград воз­вращался туркам, а на Балканах восстанавливалось положение, существовавшее до подписания Пожаревацкого мира; за Ав­стрией остался только Банат.

Во время мирных переговоров султан постоянно пользовался поддержкой французского правительства и такого великолепного дипломата, как маркиз Вильнёв. Вознаграждая Францию за по­средничество, Блистательная Порта в 1740 году возобновила действие капитуляций (особых льгот) в отношении Иерусалима: отныне из временных они превращались в постоянные. Султан Махмуд I, выступая также и от имени своих преемников, впер­вые зафиксировал турецкие обязательства в полноценном дип­ломатическом договоре. В частности, он гарантировал, что «франкские» священнослужители, обосновавшиеся в Святом Городе и его окрестностях, больше не будут терпеть притесне­ний, и что христиане могут беспрепятственно ремонтировать культовые здания, если соответствующие запросы будут исхо­дить непосредственно от посла Франции.

Но как бы то ни было, грандиозный дипломатический три­умф в Белграде оказался последним проявлением турецкого могущества. Прогрессивные реформы были прерваны, в том числе из-за яростных возражений мусульманских юристов и бо­гословов. В то же время политическая ситуация в центральной Европе давала заинтересованным державам все новые поводы для агрессии против Турции.

В 1768 году крупные волнения в Польше, вызванные рус­ским вмешательством в польские дела, заставили Екатерину II послать войска в эту многострадальную страну. Многие польские повстанцы, которых направляла и поддерживала Франция, иска­ли спасения в турецких землях, где, будучи верными католика­ми, они вновь находили поддержку и защиту короля Франции; русские войска без малейших колебании преследовали их и на турецкой территории.

Это и явилось поводом к войне — хотя, возможно, и не­преднамеренным, — со стороны российского правительства. Как

обычно, Франция продолжала подливать масло в огонь оскорбленной турецкой гордости; вспыхнувшая война только под­твердила, что передовые реформы Бонневаля еще не успели пу­стить корни. Хотя у турок имелось великолепное шестидесяти­тысячное войско (не считая конницы союзников-татар), они по­терпели поражение, а их флот на Черном море был уничтожен. В то время как русские войска, вторгшись в Молдавию и Вала­хию, встречались как освободители православным населением (но не боярами — вассалами Порты), агенты императрицы ко­лесили по Греции, подталкивая и там христиан к выступлению. Война продолжалась, несмотря на предложение посредничества со стороны прусского короля Фридриха II, — который, встрево­женный слишком большими успехами русских, в 1772 году орга­низовал первый раздел Польши, — и прекратилась только из-за того, что Екатерину обеспокоил начавшийся пугачевский бунт.

Кючук-Кайнарджийский мирный договор, подписанный 21 июля 1774 года, закреплял победу России: ей пришлось очис­тить Молдавию, Валахию и Бессарабию, зато она окончательно приобретала Азов и все земли между Днепром и Бугом, получи­ла для своих судов право на плавание по Черному и Средизем­ному морям и добилась от Порты признания автономии Крымс­кого ханства и дунайских княжеств: то был первый шаг на пути их вхождения в сферу русского влияния. Но было и нечто боль­шее: впервые страна-победительница вмешалась в дела поли­тического и государственного устройства побежденной страны, заставив султана взять на себя обязательство осуществить ре­формы, направленные на «модернизацию» и «европеизацию».

Кроме этого, Россия получила разрешение на строительство православной церкви в Стамбуле, в квартале Галата. Императ­рица также признавалась защитницей христианского населения на всей территории Османской империи: этот титул исторически принадлежал, по крайней мере начиная с AVI века, королю Фран­ции.

Религиозно-правовой аспект договора являлся намного бо­лее важным, чем это может показаться на первый взгляд, импе­ратрица была прекрасно осведомлена о том, насколько сильны и

престижны позиции, занимаемые Францией в Свя­той Земле, и теперь намеревалась играть в Турции ту же роль в отношении православных, что французский король играл в отно­шении католиков. По этому же договору она получала право го­ворить от имени православных греков, проживавших на остро­вах Эгейского моря, и от имени православных христиан Молда­вии и Валахии. Другие статьи этого договора, хотя и в сильно завуалированной форме, распространяли на Россию те же при­вилегии, которые капитуляции признавали за Францией и Англи­ей: российская самодержица становилась покровительницей пра­вославных на всем Ближнем Востоке. Под предлогом защиты христиан в Святой Земле, началось соперничество между Рос­сией и Францией (между католиками и православными) за гос­подство над христианскими общинами в почти обезлюдевшем, разрушенном Иерусалиме, которые влачили жалкое существо­вание. Русско-турецкие протоколы явно противоречили другим соглашениям, заключенным ранее султаном и его предшествен­никами, особенно с Францией. Совершенно очевидно, что эту «ошибку» обе стороны допустили намеренно, хотя и с разными целями. Для России было важно нарушить монополию западных держав; Турция же была заинтересована сделать все возмож­ное, чтобы спровоцировать среди европейцев вражду и вызвать конфликт между ними.

Так или иначе, мечта Екатерины II создать империю, ко­торая простиралась бы от Балтики до Средиземного моря и от Греции до Каспия, уже начала осуществляться во всех отноше­ниях — политическом, военном и религиозном. Для этого, одна­ко, нужно было договориться по крайней мере с Австрией, союз­ником-соперником в экспансии на Балканах, и разыгрывать од­новременно две карты: славянского единства и свободы для пра­вославной веры. В 1780 году Екатерина II встретилась с авст­рийским императором Иосифом II. За этим последовал договор 1781 года, который, в сущности, уже был проектом раздела ту­рецкой империи — проектом совершенно иного масштаба, чем раздел Польши. Россия присоединяла Крым и северный берег Дуная, создавая под своей эгидой независимую Дакию, границы которой еще не были точно определены; правителем ее предпо­

лагалось сделать фаворита императрицы князя Потемкина. Австрия получала Боснию, Сер­бию и часть Далмации; Венеция возвращала себе Кипр и Мо- рею. А если бы удалось изгнать султана из Стамбула, то город снова стал бы Вторым Римом — Константинополем, и возро­дившейся византийской империей правил бы внук царицы Тре­тьего Рима, князь Константин (имя, выбранное с умыслом). Между тем, готовя почву для новой войны, русские вели тайные переговоры с крымскими татарами и старались усилить свое влияние в Грузии.

План Екатерины не был настолько уж безрассудным. Если бы он удался, а он мог удаться, это коренным образом и, может быть, надолго изменило бы расстановку сил в Европе. Непредс­казуемо на сей раз повел себя султан Абдул-Хамид I, который в 1787 году начал настоящую превентивную кампанию против России, которая застала императрицу врасплох: ее войска были не готовы к войне. Позорный Кючук-Кайнарджийский мир, уще­мивший турецкую гордость, и понимание того, что вооруженные силы Турции неспособны к современной войне из-за ее техноло­гического и производственно-экономического отставания от Ев­ропы, вновь сделали актуальными те идеи, которые противники Бонневаля и сторонники мусульманских традиций похоронили в сороковые годы. Как ни парадоксально, но русские требования насчет перемен в общественном и государственном устройстве Турции — ненавистные для турок, так как они были навязаны «неверными» в рамках грабительского мирного договора, — на деле стали основой для возрождения империи. Симптомом и даже символом этого возрождения стала вновь открывшаяся типог­рафия, где печатались книги на турецком языке. Султан, благо­желательно относившийся к реформам, приказал снова открыть основанную Бонневалем артиллерийскую школу, на сей раз под руководством барона де Тотта; одновременно во Франции заку­пались новые пушки, а французские инженеры Ле Руа и Дюире восстанавливали и модернизировали военно-морской флот.

Новый турецкий флот и плохая погода объединились, нанеся поражение русской эскадре на Черном море, а войска императо­ра Иосифа, который в соответствии с договором 1781 года при­

шел на помощь императрице, были разбиты в

Сербии. Турки вновь захватили Банат, и после нескольких тяже­лых и безрезультатных военных кампаний новый император Ле­опольд I был вынужден пойти на сепаратный мир 1791). Остав­шись одни, русские, в свою очередь, через несколько месяцев подписали Ясский мир, получив, по крайней мере, Бессарабию — часть Молдавии, расположенную на западном берегу Днест­ра. «Философы», уже предрекавшие скорый и неизбежный конец османского деспотизма и, следовательно, мусульманского «фа­натизма», на сей раз ошиблись. К тому же Франция и Англия, со своей стороны, были против исчезновения Османской империи; их не устраивало то, что на смену ей придет могущественная российская держава, которая контролировала бы Проливы и все Восточное Средиземноморье, господствуя надо всем православ­ным миром и регулируя с выгодой для себя экономику и торгов­лю в районе Черного моря, на Балканах и на венецианских ост­ровах.

Народы и их верования во всех этих расчетах и сложных политических, дипломатических и военных маневрах не учи­тывались. Население территорий от Дуная до Крыма было во­влечено в постоянное перекраивание границ, выступая лишь в качестве предмета спора. Православные народы, сознавали они это или нет, рассматривались лишь как предлог для осу­ществления имперской политики России; мусульмане же, ка­залось, не существовали для европейцев, считавших их пос­ледователями «фанатической» веры, которая неминуемо должна была исчезнуть под неодолимым напором прогресса и разума.

Казалось, дела именно так и обстоят. В действительности же все оказалось иначе.