РОССИЙСКИМ КОНСТИТУЦИОНАЛИЗМ ЗА ПРЕДЕЛАМИ РОССИИ

Тема эта, на первый взгляд, представляется парадоксальной. Дейст­вительно, о каком конституционализме может идти речь в государстве, которое до новейшего времени было лишено конституции и, более того, известного правительствами откровенно антиконституционными? Даже такой видный реформатор, как император Александр II, был категори­ческим противником конституции¹, подчеркивавшим, что если Россия получит конституцию, то она распадется.

И, тем не менее, тема российского внешнеполитического конститу­ционализма отнюдь не нова. Она имеет уже определенную историо­графию, и если обратиться к новейшей отечественной литературе, то в ней прежде всего выделяются работы 60-х гг. Поначалу проблема изу­чалась на примере отдельных стран. К ним относятся исследования по истории Ионических островов и Дунайских княжеств^[394]. Сопоставление политики России в этих двух странах, а также деятельности российского правительства в Болгарии после русско-турецкой войны 1877-1878 гг. позволило выдвинуть положение о конституционалистской политике России на Балканах в XIX в.^[395], получившей определенный отзвук в

литературе¹. Однако российский внешнеполитический конституциона­лизм имел не только одно региональное направление. Историки, зани­мавшиеся проблемами Западной и Центральной Европы, обратили вни­мание и на правомерность его констатации и в этих регионах. Одним из подтверждений такого воззрения стала публикация очередного, восьмого тома известной документальной серии по внешней политике России XIX - начала XX в., где были представлены документы периода после окончания антинаполеоновских войн, свидетельствующие о кон­кретных устремлениях российского правительства в 1814-1815 гг.

4 Гросул В Я. О конституционалистской политике России на Балканах // Вопросы исто­рии. 1969, № 8.

Все шло к тому, чтобы подготовить обобщающую исследователь­скую работу о всем комплексе приемов российского внешнеполитиче­ского конституционализма. В определенной степени эта задача уже проглядывалась в некоторых работах обобщающего характера^[396][397], но реализации ее не только не последовало, но, более того, в последние годы даже наметился отход от этой тематики и, собственно, не было создано сколько-нибудь общего комплексного сочинения на эту тему. Ситуация складывается таким образом, что заметно тают ряды истори­ков, занимавшихся основательным изучением этих проблем, а попол­нение научного потенциала осуществляется крайне медленно и лишь частично. Самое же главное заключается в том, что целостного взгляда на конституционалистскую политику России нового времени за ее пределами пока нет. Не выявлены главные ее причины, особенности политических приемов, не показаны общие и особенные методы рабо­ты в тех или иных странах, не подчеркнуты ее результаты как в соот­ветствующих регионах зарубежья, так и в самой России, не увязаны проблемы внешнеполитического конституционализма и конституци­онные планы внутри самой России. Естественно, что для решения всех этих задач необходимо написание основательной работы. Мы же огра­ничив их постановкой в самых общих чертах, обращаем прежде всего внимание читателя на проблемы, собственно, уже давно обозначенные, но тем не менее забытые и не совсем решенные.

Одна из важнейших особенностей политического развития Запад­ной и Центральной Европы нового времени заключалась в постоянном проникновении в эти страны новых политических институтов - парла­ментов, политических партий, конституций. Иная тенденция наблюдается в это время в России. Здесь, наоборот, сословная монархия сменяется монархией абсолютной, и даже в XVIII в. идет процесс укрепления

крепостного права.

Но отрицательное поначалу отношение к западным политическим институтам, и прежде всего к парламентам и конституциям, не означа­ло, что в России не стремились знакомиться с их деятельностью и ка­ким-то образом на них реагировать. В России, которая рассматрива­лась как духовная преемница Византийской империи, были неплохо знакомы с наследием древнегреческой мысли, акцентировавшей взаи­мосвязь политики и закона, что затем было развито рядом древнерим­ских мыслителей, например, Цицероном, трактовавшим государство как публично-правовую общность¹. В XVIII в. взгляды русских импе­раторов отнюдь не были неизменными. Они прошли ряд этапов, весь­ма примечательных с точки зрения государственного права. Важней­шим законом первой половины столетия в области государственной власти был Устав Петра Первого о престолонаследии, где все отдава­лось на личное усмотрение императора, высшей волей провозглаша­лась всевластная воля государя. Этот акт был дополнен Манифестом Екатерины II от 6 июля 1762 г. Манифест, по существу, объявлял са­модержавное самовластье злом, пагубным для государства. Более того, Екатерина II обещала издание новых законов, которые «указывали бы всем государственным учреждениям пределы их деятельности»^[398][399].

В XVIII в., и особенно в годы правления Екатерины II, в России отме­чен значительный интерес к западноевропейской политической мысли того времени. Более того, Россия получила возможность вмешиваться во внутреннюю политическую жизнь ряда европейских стран. Во время войны за Баварское наследство в октябре 1778 г. прозвучала ультима­тивная нота Екатерины II австрийскому правительству, и под ее давлени­ем, поддержанным Францией, был заключен Тешенский мир 1779 г.

Таким образом, неконституционное правительство становится га­рантом конституции другой страны, причем в то время, когда в самой России Екатерина II все более отходила от принципа Манифеста 6 июля 1762 г. Созванная в июле 1769 г. «Комиссия об Уложении», которой Екатерина II направила свой «Наказ», вскоре прекратила свою работу¹. И опять-таки при всем намечавшемся противоречии внешних и внут­ренних политических подходов Екатерина II не была последовательна и в области внутренней политики, что проявилось, в частности, и в воспитании своих внуков, прежде всего будущего наследника. К вели­ким князьям Александру и Константину она пригласила воспитателем швейцарца Ф. Ц. Лагарпа - юриста и педагога, горячего последователя идей Просвещения, и прежде всего идей французских просветителей- энциклопедистов. Будущий император Александр I в одном из писем своему наставнику (1797 г.) подчеркивал, что, когда придет его время управлять страной, то «тогда нужно будет трудиться над тем, посте­пенно, разумеется, чтобы создать народное представительство, кото­рое, будучи направляемо, составило бы свободную конституцию». Весьма примечательно, что при этом будущий император обещал отойти от руководства страной и даже поселиться в каком-нибудь уголке, «видя процветание своего отечества» ^[402][403].

Интересно, что среди самых приближенных лиц молодого Алек­сандра был Адам Чарторыский, активно выступавший против разделов Польши,- сторонник конституционного правления, успевший побы­вать в Англии и ознакомиться с ее политическим устройством. Екате­рина II была в числе главных участников трех разделов Польши, спо­собствовала упразднению там Конституции 3 мая 1791 г., а ее внук еще при ее жизни сближается с польским патриотом, конституциона­листом, недавно воевавшим против России.

Однако не Александру 1 принадлежит первая заслуга проведения в жизнь идей конституционной дипломатии. По существу, ее зачинате­лем стал его отец, Павел I, определивший курс, во многом сходившийся с екатерининским. Произошло это в особых исторических условиях, когда России пришлось вступить в вооруженную борьбу против рево­люционной Франции. Обострение русско-французских отношений дошло до такой стадии, что в 1795-1796 гг. во Франции обсуждался вопрос о снаряжении турецкой экспедиции для разрушения Севастополя и Херсона^[404]. Но французско-турецкого сближения не происходит. Тур­ция в лице французских руководителей увидела для себя серьезную

угрозу, и это понятно, поскольку в 1798 г. французскими войсками за­нимается Мальта, а затем войска Бонапарта проникают в Египет, Тра­диционный противник Турции - Россия становится менее опасным, нежели Франция. Тем более что Россия была занята польскими дела­ми, и ее отношения с Францией, обостряются все сильнее. В этих ус­ловиях именно Турция обратилась к России в июле 1798 г. с просьбой направить к ее берегам военную эскадру. И уже 8 сентября 1798 г. рус­ская эскадра, которой командовал адмирал Ф. Ф. Ушаков, вступила в Дарданеллы и соединилась с эскадрой турецкой¹. Начались совмест­ные военные действия объединенных русско-турецких сил против Франции. Коснулись они и Ионических островов, населенных пре­имущественно греками, к которым союзники обратились со специаль­ными воззваниями, направленными против французов и содержавши­ми ряд предложений по урегулированию положения на островах. Ав­торы воззваний призывали население островов помогать союзникам в борьбе против Франции и затем установить такой способ правления, который бы соответствовал их желаниям. Примечательно, что воззвания союзников поддержал константинопольский патриарх Григорий V, об­ратившийся к островитянам со своими посланиями, в которых призы­вал их оказать помощь союзникам и обещал «свободный выбор формы правления либо по образцу аристократической республики Дубровник (Рагуза), либо иного типа»^[405][406].

Благодаря вмешательству России и при содействии Турции созда­ется и существует в течение 10 лет Ионическая республика - первое греческое национальное государство нового времени^[407]. Проблема госу­дарственного строя этих островов после изгнания французов приобрела характер внутренней борьбы между различными слоями ионического общества. Но она также породила противоречия и между союзниками - Россией и Турцией. Россия приняла довольно активное участие в вы­работке внутреннего статуса республики. Нельзя сказать, что у России не было опыта управления другими странами или территориями за ее пределами. Такой опыт был накоплен и во время русско-турецких войн, когда создавались гражданские администрации в Молдавии и Валахии, и на землях, входивших прежде в состав Польши, и в Закав­казье и т. д. Но на сей раз предстояло выработать документы принципи­ально иного содержания. В 1799-1800 гг., т. е. еще в эпоху правления Павла I, была составлена конституция под названием «План временного правления», утвержденная Ф. Ф. Ушаковым. Эта конституция учиты­вала и довольно острую борьбу среди самого населения Ионических островов, где имело место серьезное противостояние между местным

дворянством - нобилями и высшим духовенством и низами, прини­мавшими активное участие в сопротивлении французам. Под руково­дством русских представителей вырабатывается так называемая Кон­ституция Ушакова 1799 г., в соответствии с которой устанавливались центральные и местные законодательные, исполнительные и судебные органы власти. Так, в ней предусматривалось создание Сената, местом пребывания которого был выбран главный остров архипелага - остров Корфу, причем Сенат являлся центральным законодательным и испол­нительным органом. Избирался он представителями от каждого остро­ва, причем крупные острова получали больше мест. Наибольшее число мест закреплялось за островом Корфу. Сенат имел, таким образом, значительную власть и возглавлялся президентом (им был назначен граф А. Орио). Выборы же в Сенат, как и в местные органы власти осуществляли местные дворянские Большие советы. Однако полно­стью власть дворянству, оформившемуся еще в тот период, когда ар­хипелаг входил в состав Венецианского государства, передана не бы­ла. По конституции представители наиболее зажиточных кругов и предпринимателей, имеющие фиксированный годовой доход, испове­дующие православие и достигшие определенного возраста, получали дворянство и, таким образом, допускались в Большой совет. Следова­тельно, Большой совет утрачивал свой прежний замкнутый аристокра­тический характер и должен был допустить в свой состав новых лиц, отношения с которыми у аристократов далеко не всегда были лояль­ными. Более того, пожизненное дворянство и, соответственно, полити­ческие права получали и некоторые жители островов, не отвечавшие установленному имущественному цензу, но известные своими заслу­гами в науках или искусстве¹.

В специальной литературе Конституция Ушакова рассматривается как относительно либеральная, поскольку она все-таки расширяла со­циальную базу правящей элиты. Кроме потомственного дворянства появлялось новое дворянство по признаку богатства или умений и зна­ний. Вместе с тем в конституции прямо ущемлялись права работников физического труда, так как в Большой совет не принимались люди, за­нимающиеся физическим трудом, причем во втором поколении. Это последнее требование, явно дискриминационное, было включено в конституцию в соответствии с положениями, бытовавшими в аристо­кратических республиках Венеции и Генуе^[408][409].

Ф. Ф. Ушаков не хотел союза исключительно с аристократией, хоро­шо зная реальное положение на островах и общие настроения в широких массах ионического населения. Его конституция имела явно компро­миссный характер, но включение в состав дворянства выходцев из

других прослоек создавало российской администрации определенную опору среди большинства народа. Это вызвало серьезное недовольство нобилитета, получившее поддержку со стороны Порты. Порта тоже, естественно, не желала укрепления России на островах, и свой фор­мальный сюзеренитет стремилась превратить в реальное господство. В этой связи Конституция Ушакова не была одобрена, и в противовес ей Порта выдвинула другую конституцию, составленную нобилями и вос­станавливавшую их монополию

Конституция эта, называемая Константинопольской, или Византий­ской, была выработана в 1800 г. Но ее внедрение встретило широкое сопротивление различных неаристократических' кругов ионического общества ^l. Сопротивление вылилось в ряд восстаний, и дело дошло до того, что осенью 1801 г. было созвано собрание народных представи­телей острова Корфу, которое объявило себя временным правительст­вом и разработало новую конституцию, явно противостоявшую Кон­стантинопольской, но вместе с тем и более левую, чем Конституция Ушакова^[410][411].

Русское руководство (а к тому времени Александр I уже сменил Павла I) было поставлено перед новыми сложными задачами. Их оно решило в значительной степени путем посылки на острова специаль­ного полномочного представителя. Им стал состоявший на русской дипломатической службе уроженец архипелага граф Г. Д. Мочениго. Примечательно, что Мочениго, нобиль по происхождению, придержи­вался во многом других взглядов. В литературе даже промелькнуло сообщение о его связях с итальянскими карбонариями^[412]. Так это или нет, но именно ему Александр 1 поручил разработать во взаимодействии с наиболее видными представителями республики новую конституцию.

Разработка нового проекта конституции и ее принятие заслуживают пристального внимания, поскольку в дальнейшем нам придется к ней еще не раз обращаться. Руководство России прекрасно осознавало, что в международных отношениях недостаточно опираться на вооружен­ную силу. Необходима была и духовная, и социальная опора в тех странах, где шла напряженная борьба за влияние между различными державами. На Ионических островах сталкивались политические инте­ресы России, Франции, Турции, Англии. Посланник России в Стамбуле В. С. Томара в 1802 г. откровенно писал: «Только льстя народу и соз­давая впечатление, что разделяешь его мнение, можно в наши дни привести его к мыслям более здравым»^[413]. Руководство России хорошо

осознавало важность создания широкой опоры на островах, что подтвер­ждают документы того периода. Сам Александр I наставлял Г. Д. Мочени- го действовать таким образом, чтобы новую конституцию, новые уч­реждения поддержал «средний класс, ибо именно он сможет лучше обеспечить их прочность»¹. Канцлер А. Р. Воронцов также рекомендо­вал русскому представителю всячески ориентировать на Россию «все классы жителей и в особенности средний класс, который благодаря новым учреждениям не потеряет ничего из тех прав и преимуществ, которые он приобрел»^[414][415].

Мочениго совместно с Сенатом республики проводит реорганизацию органов управления и занимается подготовкой проекта конституции, который был послан в Петербург и затем доработан в соответствии с предложениями петербургских властей. Именно этот проект был по­ложен в основу новой конституции. Но необходимо было, чтобы его утвердил высший законодательный орган республики, а его тогда не существовало, имелся только орган исполнительной власти - Времен­ный сенат, поэтому нужно было приступить к формированию этого за­конодательного органа.

22 января 1803 г. Сенат издает указ, назначивший выборы в Законо­дательное собрание и в так называемый окончательный Сенат. Выборы должны были осуществлять дворянские ассамблеи каждого из островов, причем право избирать получали те лица, которые соответствовали оп­ределенным цензам, прежде всего имущественному. Примечательно, что для каждого из островов имелся свой имущественный ценз. Вместе с тем Мочениго как полномочный представитель России на островах по­лучил большую возможность вмешиваться в ход выборов; точного со­блюдения в процессе выборов установок, положенных в их основу, не было. Сессия Законодательного собрания, или Законодательного корпуса, открылась 14 октября 1803 г., а через полтора месяца, 29 ноября, Зако­нодательный корпус единогласно утвердил новую конституцию (кстати сказать, четвертую, считая первой «План временного правления» Уша­кова и третьей - проект конституции, опубликованный в 1802 г. пред­ставителем дворянской оппозиции Н. Сикурсом ди Силласом)^[416].

Печатный экземпляр этой конституции на итальянском языке хра­нится в Москве в Архиве внешней политики России и давно уже про­комментирован в научной литературе, а также в соответствующих до­кументальных публикациях^[417]. Конституция состояла из 212 статей. Она определяла государственный строй архипелага как централизованную

аристократическую республику. Греческий язык провозглашен в ней государственным, православие - господствующей религией; господству­ющим сословием стало конституционное дворянство, т. е. как потомст­венные, так и новые дворяне. Законодательная власть передавалась Зако­нодательному корпусу в составе 40 человек, а исполнительная - Сенату во главе с принцем или князем, избиравшимся Законодательным кор­пусом на два года. Именно князь Сената являлся фактическим главой государства. Объявлялась независимость суда, гарантировалась неприкос­новенность личности и собственности¹. Иначе говоря, хотя конститу­ция была аристократической и в ней применялся термин «конституци­онное дворянство», но в ней также нашел отражение принцип разделе­ния властей и, вообще, явно заметно влияние буржуазных принципов того времени. При этом важно подчеркнуть, что влияние самодержав­ной России в принятии конституции было определяющим.

Сама конституция была задумана в российском Министерстве ино­странных дел, в частности, одним из ее инициаторов был видный русский дипломат А. Я. Италинский; написал ее текст Мочениго совместно с русскими и ионическими деятелями, редакторскую работу провели А. Р. Воронцов и А. Чарторыский, бывший в то время одним из руко­водителей российской внешней политики. Непосредственно руководил всем этим лично Александр I. Поэтому можно вполне согласиться с мнением тех специалистов, которые считают конституцию «порожде­нием правительства Александра I»^[418][419].

При ее разработке использовались политические приемы, к кото­рым впоследствии неоднократно будет прибегать российское прави­тельство. Прежде всего это - учет настроения местного населения, по­пытка получить массовое доверие, опираясь, впрочем, на авторитетные социальные слои; разработка первого варианта проекта, его доработка в российских правительственных верхах; проведение этого проекта через соответствующий верховный орган, определенным образом по­добранный, и, конечно, учет общих настроений того времени в области государственного строительства. Не случайно специалисты усматри­вают много общего между Конституцией 1803 г. на Ионических остро­вах и французской конституцией 1795 г.^[420]

Конституция 1803 г. не была, таким образом, самостоятельным тво­рением ионического общества. К тому же она подлежала утверждению султаном и русским императором, который являлся гарантом Респуб­лики Ионических островов. Сама республика находилась в прямой зави­симости от внешних сил и была упразднена после Тильзитского мира 1807 г. и передана Франции.

Реформы на Ионических островах, Конституция Ушакова, затем Конституция 1803 г. были первым опытом конституционной россий­ской дипломатии. Он был предпринят еще при Павле I и затем успеш­но продолжен при Александре I. Особенностями политической жизни на Ионическом архипелаге было не только укрепление позиций России в этом регионе, но и налаживание конкретного сотрудничества с рядом деятелей ионического общества. Из них наиболее яркой фигурой ока­зался И. Каподистрия - один из руководителей Ионической республики, еще в марте 1804 г. по указу Александра I получивший русский чин коллежского советника, а с мая 1808 г. перешедший на русскую госу­дарственную службу¹. Каподистрия становится вскоре одним из вид­ных деятелей русской внешней политики, сыгравшим заметную роль в выработке и последующем претворении в жизнь конституционных проектов за пределами России.

В начале XIX в. вторым балканским регионом, где нашло отраже­ние проведение этой конституционной дипломатии, стала Сербия, дав­но уже потерявшая свою государственность. Одним из побудительных моментов так называемого Первого сербского восстания, которое от­дельные исследователи воспринимают как национальную революцию, было стремление воссоздать свою, сербскую государственность. Прав­да, белградский пашалык обладал некоторыми автономными правами, в 1796 г. несколько расширенными^[421][422]. Но в целом недовольство серб­ского населения все более нарастало и в начале 1804 г. вылилось в мощное вооруженное движение, которое возглавил Георгий Петрович Черный, известный больше как Карагеоргий.

Повстанцы решили наладить политические связи с иностранными державами, прежде всего с Австрией и Россией, чью поддержку они намеревались получить. Правительство Австрии в то время решило за­нять нейтральную позицию в сербско-турецком противостоянии. По- иному складывались отношения Сербии с Россией. В сентябре 1804 г. была направлена в Россию первая сербская делегации которую, по словам одного из ее членов, направила «вся нация в качестве полно­мочных представителей... чтобы при нынешнем ее положении просить покровительства» у русского царя^[423].

Между положением на Ионических островах и ситуацией в Сербии была существенная разница. Архипелаг был занят русскими войсками, и на нем находился русский гражданский представитель, наделенный большими полномочиями. Сербия же была охвачена войной, и ника­

ких русских войск там не было. Более того, даже связь ее с Россией в начале восстания была чрезвычайно затруднительной. Решение сербов послать полномочную делегацию было совершенно добровольным. Делегаты просили прежде всего о реальной военной и финансовой по­мощи, что должно было укрепить движение повстанцев. Российское руководство запросило мнения специалистов по балканским делам и на основе их мнений Чарторыский предложил план финансовой и ди­пломатической поддержки восставшим сербам. План этот получил одоб­рение Александра I и начал проводиться в жизнь¹.

Но, что весьма примечательно, сербская делегация тогда в Петер­бурге обсуждала не только финансовые и военные вопросы, но и во­просы государственного устройства Сербии, характер ее верхов органа власти. Видный русский общественный деятель, в то время близкий к Александру I, В. Н. Каразин предложил учредить центральный орган автономной Сербии под названием Правительствующего сената^[424][425], ко­торый и был вскоре создан. Важно также и то, что в начале первого сербского восстания только Россия из крупных держав выступала за создание сербского автономного государства, информировав об этом ряд правительств, в том числе и Турцию. Эта линия проявилась еще летом 1804 г. По-видимому уже тогда среди ряда предводителей сер­бов возникла идея использовать в своем внутреннем устройстве поло­жения Конституции Ионических островов 1803 г.

Сербские представители неоднократно консультировались с офици­альными российскими властями по вопросу о государственном устройстве Сербии. Это сотрудничество заметно усилилось с началом русско-турец­кой войны 1806-1812 гг., когда русские войска заняли Дунайские кня­жества и приблизились к районам сербского восстания. Важным этапом в сербско-русском сотрудничестве стало прибытие в конце июня 1807 г. в Сербию уполномоченного российского Министерства иностранных дел маркиза Ф. О. Паулуччи. Совместно с предводителями сербского восстания разрабатывается специальный документ, известный в лите­ратуре как конвенция Карагеоргия - Паулуччи, предусматривавшая самые тесные сербско-русские отношения. По этой конвенции Россия не только должна была стать покровительницей Сербии, но и обязалась послать туда «способного землеустроителя», который бы «в приличный порядок народ привел, землю сербскую расположил и по нравам наро­да конституцию устроил». И, что особенно интересно, введение этой конституции, назначение военных и гражданских властей должно было производиться от имени русского императора^[426].

Таким образом, необходимость принятия сербской конституции была официально признана в сербско-русском документе 1807 г. Но Россия не ограничилась только провозглашением принципов государ­ственного устройства нового сербского политического образования и оказанием ему дипломатической и финансовой поддержки. В Сербию был направлен русский дипломат К. К. Родофиникин, который прибыл туда в августе 1807 г. и совместно с сербами приступил к разработке проекта государственного устройства Сербии. Проект Родофиникина предусматривал усиление влияния Сената, причем путем ограничения власти верховного вождя. Он также предполагал создать в Сербии со­словный строй, что явно носило искусственный характер. При этом во всех действиях русского представителя, как и в практике, применен­ной на Ионических островах, присутствовало стремление усилить влияние в этом регионе России. Впрочем, проект Родофиникина не получил поддержки в Петербурге, но оказал влияние на выработку но­вого устройства страны.

Нужно учесть, что не все сербские руководящие деятели были сто­ронниками укрепления законности и усиления власти Совета, за кото­рые ратовал Родофиникин. Законное правление затрагивало интересы отдельных воевод и старейшин и, в частности, самого Карагеоргия. В руководящих сферах произошел раскол и выделились две группиров­ки. Одну из них во главе с Карагеоргием составляли многие воеводы, ориентировавшиеся на Австрию. Другая группировка с четкой ориен­тацией на Россию ратовала за расширение прав Совета и, соответст­венно, за ограничение прав Карагеоргия^[427].

Осенью 1808 г. в связи с приближением новых переговоров с Портой русское правительство должно было вновь определить свою позицию по государственному устройству Сербии. 2 ноября 1808 г. Родофиникин представил в этой связи свою новую записку. Она была дополнена примечаниями командующего русской армией в Молдавии и Валахии А. А. Прозоровского. Документ был изучен самим Александром I. В соответствии с высказанными в нем предложениями Сербия должна была стать конституционной монархией с наследным князем, но власть его предполагалось ограничить Советом или Сенатом².

Идеи русской конституционной дипломатии нашли некоторое от­ражение в деятельности сербской Скупщины в январе 1811 г. Однако по так называемому конституционному акту 1811 г. Правительствую­щий совет заметно утрачивал свои прежние функции. Явно усиливает­ся власть Карагеоргия, который, собственно, сам назначал этот совет. Произошло это в условиях, когда Россия предпочитала не вмешивать­

ся в процесс формирования сербских властей¹, но сербский вопрос по­стоянно присутствовал в процессе урегулирования русско-турецких отношений и нашел свое отражение в условиях Бухарестского мирного договора 1812 г., в одной из статей которого Порта обязывалась за­ключить с сербами специальное соглашение, предоставив им право самим управлять внутренними делами, но при этом сербы оставались подданными султана и должны были платить ему дань^[428][429].

Задачи конституционной русской дипломатии на Ионических ост­ровах и в Сербии имели, таким образом, определенные различия. Роль России в создании Конституции 1803 г. была заметно значительнее. В Сербии Россия в этом плане была более активной до 1808 г., затем предпочла, чтобы сербы больше сами занимались своими внутренними делами, поскольку иначе пришлось бы всерьез вмешаться в борьбу внутрисербских политических группировок. Вместе с тем во внешне­политических делах Россия всячески помогала сербам, что позволяло им решать свои внутренние вопросы. Находясь в условиях постоянной войны, сербы предпочли укрепить силы национального лидера, огра­ничив полномочия Совета. Вместе с тем конституционный акт 1811 г. был несомненным прогрессом по сравнению с тем, что было до 1804 г., и в этом проявилась общая роль русской конституционной дипломатии.

Эта дипломатия, по существу, формировалась на Балканах, но весьма значительный опыт, полученный здесь, впоследствии будет ис­пользован в других регионах. Правда, после 1812 г. в связи с антина- полеоновскими войнами основное внимание российского правительст­ва, естественно, было переключено на боевые действия. Внешнеполи­тический конституционализм, нашедший применение на Балканах, был во многом идейным оружием в борьбе против наполеоновской Франции и вообще против идей, которые шли с Запада. Александр I хорошо это осознавал и считал необходимым учитывать «дух време­ни». Но после разгрома Наполеона Александр I вновь вернулся к ме­ханизму конституционной дипломатии уже в отношении других евро­пейских регионов.

О целенаправленности такой политики говорят различные доку­менты российского происхождения. Одним из них, наиболее красно­речивым, является приложение к рескрипту Александра 1 послу в Лон­доне X. А. Ливену от 15(27) декабря 1814 г. В нем среди прочего гово­рилось: «Прежняя европейская система была ниспровергнута револю­цией, т. е. влиянием новых мнений на нравы и устаревшие порядки, расшатанные злоупотреблениями. Революции никогда не отступали. Последствия революции наших дней, изменившие отношения внутри

государств, уже не могут быть уничтожены и смениться внезапным возвратом к прежним установлениям»¹.

Таково было мнение всесильного тогда императора, правившего страной, победившей самого крупного полководца того времени - На­полеона Бонапарта. Он прекрасно осознавал положение вещей и есте­ственно, что при проведении политики реставрации он не допустит ее полного возвращения к тому, что было до 1789 г. Первой страной, уст­ройством которой надо было заняться после разгрома Наполеона, была Польша. Отношение к ней в России было хорошо известно, и факт поддержки поляками Наполеона мог быть использован для сугубо ре­прессивных мер и, конечно, для ликвидации любых ростков польской государственности. Однако российское правительство поступило ина­че, применив и здесь принципы конституционной дипломатии.

Примечательно, что Россия приняла участие в выработке конститу­ционных уставов не только для тех районов Польши, которые вошли в состав России после окончания войск с Наполеоном, но и для Кракова и Торна (Торуня), которые стали камнем преткновения для Пруссии, Австрии и России. Эти три державы договорились о создании особой комиссии для урегулирования спорных вопросов. Русскими официаль­ными представителями был составлен ряд документов, которые оказали в последующем влияние на работу этой комиссии. Гр. А. К. Разумовским была составлена для находившегося на русской дипломатической службе барона И. О. Анстета «Памятная записка об учреждении ко­миссии по устройству Польши». Среди прочего там было сказано, что А. А. Чарторыский должен представить «проекты конституции воль­ных городов Кракова и Торна»^[430][431].

В декабре 1814 г. А. А. Чарторыский представил специальную обшир­ную записку, где, в частности, излагались его воззрения об устройстве двух вольных и нейтральных городов - Кракова и Торна. Нет сомнений в том, что сам Чарторыский действовал в соответствии с предначерта­ниями императора Александра I. Об этом прямо говорит следующая фраза: «Ради основания этих двух государств император пошел на тер­риториальные жертвы, и ему угодно рассматривать оба города как го­сударства, созданные им самим. Поэтому он живо заинтересован в их упрочнении и процветании. Предлагаемые основные положения их конструкции имеют целью обеспечить им эти выгоды, упрочив в то же время их спокойствие и предоставив им свободу в таком объеме, какой был бы совместим с поддержанием необходимого порядка и с интере­сами соседних держав»^[432]. Чарторыский обращал также внимание на не­обходимость принятия должных мер для соблюдения прав этих двух

городов, так как они обычно нарушаются при окружении малых стран большими государствами¹.

Записка Чарторыского вместе с другими документами, в том числе и инструктивным письмом Разумовского, была передана Анстету, ко­торый был назначен комиссаром от России в Особую комиссию по устройству польских дел. Комиссия эта наряду с другими делами должна была выработать проекты конституции двух вольных городов. Таким образом, русский представитель в комиссии получил четкие ин­струкции по выработке конституции Кракова и Торна, и в том случае, если мнения представителей Пруссии и Австрии будут «решительно расходиться с намерением императора», рекомендовалось обратиться прямо к нему^[433][434].

Таким образом, русские представители, а в комиссию кроме Анстета вошел также И. Шанявский, получили четкие инструкции по выработке конституций этих двух вольных городов. В начале января1815 г. Чарто- рыским был составлен проект конвенции по поводу этих двух городов, который стал основой будущего договора, а также проект конституции вольного города Кракова. Что касается Торна, то России пришлось от­казаться от первоначального плана и согласиться с включением этого города в состав Пруссии. Краков же с прилегающими территориями провозглашается вольным городом под протекторатом трех держав - России, Австрии и Пруссии - и получает конституцию, которая в качест­ве приложения входит в договор между ними. Дополнительный договор о Кракове, его округе и конституции был подписан Россией, Австрией и Пруссией в Вене 21 апреля (3 мая) 1815 г.^[435]

Примечательно, что написанный Чарторыским проект конституции Кракова подвергся затем незначительным поправкам и дополнениям. Роль России в подготовке краковской конституции была весьма значи­тельной, можно сказать, определяющей, поскольку Чарторыский был тогда представителем ее правительства, имевшим уже достаточный опыт в проведении ее конституционной дипломатии как на Ионичес­ких островах, так и в Сербии. Хорошо известно также, что именно Александр I вопреки настояниям К. Меттерниха добился предоставления Кракову статуса вольного города и конституции. Меттерних, наоборот, был противником конституции^[436]. Против польской конституции высту­пал и такой видный прусский государственный деятель, как Г. Штейн, некоторое время проживавший в России. В специальной записке, направ­ленной Александру 16 октября 1814 г., Штейн подчеркивал, что пре-

В. Я. Гросул доставление Польше конституции создает внутренние трудности для России и, вообще, как он полагал, польский народ не созрел еще для нее¹.

Имеющаяся на сегодня документальная база достаточно убедительно свидетельствует о том, что инициатива создания польских конституций принадлежала российскому руководству. Несколько по- иному обстояло дело в связи с обретением конституций рядом немецких государств, а также с вопросом об общегерманской конституции. Все эти проблемы заявили о себе вскоре после вступления русской армии на территорию Германии и особенно в ходе Венского конгресса и вскоре после его окончания. При обсуждении вопросов восстановления Пруссии и воз­можных при этом территориальных проблем возник и вопрос о кон­ституции, который породил определенную дискуссию и поначалу был отложен^{[437][438][439]}. Затем в специальной записке под названием «Статьи, по кото­рым русские уполномоченные должны получить инструкции» от 28 ян­варя ( 9 февраля) 1815 г., вышедшей из недр российского правительства, подчеркивалось, что разрешение проблем принца Вюртембергского связано и с территориальными и конституционными вопросами. Что же касается политического устройства Германского союза, то в этой записке подчеркивалось: «Вмешательство русского кабинета в констй- туционные вопросы Германии было лишь косвенным»’. Но тем не ме­нее это вмешательство отнюдь не отрицалось. Примерно летом 1815 г. в инструкции Александра I русскому посланнику в Бадене подчерки­валось: «Прусский и австрийский дворы сейчас заняты составлением плана федеративного устройства Германии. Льщу себя надеждой, что он будет основан на принципах справедливости. В этом случае я могу лишь пожелать, чтобы все государи искренне присоединились к сис­теме, призванной дать Германии силу и навсегда гарантировать ее от возвращения французского господства, жертвой которого она была столь долго»^[440]. В целом «принципы справедливости» по Александру I не совсем ясны, но не следует забывать, что еще 1 февраля 1815 г. Штейн выражал надежду на то, что Россия поддержит «федеративную консти­туционную систему»^[441].

Об отношении Александра I к общегерманской конституции можно судить и по его инструкции посланнику России в Баварии Ф. П. Палену, причем в ней подчеркивалась заинтересованность России «в тесном единении между всеми членами Германской конфедерации»^[442]. Вообще,

период после антинаполеоновских войн характерен для германских госу­дарств принятием ряда конституций в тех или иных из них. К наиболее ранним германским конституциям нового времени относятся конститу­ция Саксен-Веймара 1816 г., Баденская 1818 г., Вюртембергская 1819 г., Майнингенская 1824 г. При этом две из них были приняты в Вюртем­берге и Бадене, где правили монархи, состоявшие в кровном родстве с Александром I, с которыми он поддерживал самые тесные семейные связи. Его мать, Мария Федоровна, урожденная София Доротея, была сестрой вюртембергского короля Фридриха I. Супруга же самого Алек­сандра I, Елизавета Алексеевна, урожденная Луиза Мария-Августа, была сестрой великого герцога Баденского Карла Людвига. Оба мо­нарха, родственники русского императора, прекрасно знали о его прокон- ституционных настроениях и сыграли определенную роль в выработке и принятии этих конституций. Роль же в этом самого Александра I - вопрос особый, требующий специального исследования.

Имела Россия также самое прямое отношение и к устройству после антинаполеоновских войн Швейцарии и Франции. Швейцарские пред­ставители еще в мае 1814 г. отметили особую заслугу российского им­ператора в признании союзными державами принципа независимости и нейтралитета Швейцарии, а также его роль в политической реорга­низации альпийской республики¹. Конечно, немаловажным фактором были личные отношения Александра I и Лагарпа, но главное - это со­ответствовало принципам российской дипломатии того времени. Так сложилось, что устройством послевоенной Швейцарии непосредствен­но занимался российский посланник в этой стране И. А. Каподистрия, также имевший опыт конституционной дипломатии. В одном из доне­сений русскому императору, относящемуся к 22 сентября 1814 г„ Каподи­стрия подчеркивал: «Вопрос заключается не в том, чтобы дать Швейцарии конституцию. Она у нее есть... Недостатки этой конституции зависят только от вопросов, возникающих в связи с территориальными спорами между членами конфедерации. Коль скоро эти вопросы будут решены, швейцарцы поймут необходимость усовершенствовать и легко усовер­шенствуют свой федеральный пакт, а также конституции кантонов»^[443][444].

Роль России в швейцарских делах того времени заключалась прежде всего в поддержке нейтралитета и независимости этой страны и сохране­нии конституционного образа правления, хотя швейцарская конституция все более обретала консервативные формы^[445]. Дипломатические предста­вители России в Швейцарии - И. А. Каподистрия, а затем и П. А. Крю- денер (поверенный в делах в Швейцарии в 1815-1826 гг.) оказали свое влияние на политическое положение этой своеобразной республики.

Хорошо известно, что в условиях, когда русская армия находилась на территории Франции и Александр I оказывал огромное влияние на нового короля Людовика XVIII, Франция получила новую конститу­цию - Конституционную хартию 4 июня 1814 г. Примечательно, что не без влияния России король, обнародовавший эту конституцию, поста­рался в ней совместить принципы английской политической системы с принципами эпохи наполеоновской Франции. Не без влияния России Людовику XVIII пришлось примириться с некоторыми достижениями постреволюционной Франции и гарантировать индивидуальные права граждан. Вместе с тем Хартию в литературе относят к документам мнимого конституционализма¹.

Таким образом, и в отношении ряда стран Центральной и Западной Европы (а кроме перечисленных можно упомянуть Нидерланды, Нор­вегию и др.^[446][447]) прослеживается определенная система, определенная по­литика, вполне вписывающаяся в общие принципы конституционной дипломатии российского правительства. Более того, принцип консти­туционализма заметен и внутри самой России. Посланник в Штутгарте Ю. А. Головкин в своей записке от 21 июня 1814 г. под названием «О правомерности и необходимости восстановления конституции в неко­торых немецких государствах» подчеркивал, что если не будет преоб­разований в Германии, то «она рискует навлечь на себя все беды сред­невековья и феодализма», и предлагал «восстановить отдельные кон­ституции»^[448]. Это не было, конечно, только мнением одного русского дипломата, а соответствовало настроениям российского самодержца. В самой России, помимо Польши конституционное устройство получила присоединенная в 1809 г. Финляндия. Автономию получает и Бессара­бия, где с 1818 по 1828 г. действовал «Устав образования Бессарабской области», носивший конституционный характер^[449]. Более того, даже на востоке страны в 1822 г. принимается «Устав о сибирских киргизах», распространенный на обширные территории и известный также как «Степная конституция».

Казалось, что все шло к получению конституции самой Россией. В зна­менитой варшавской речи императора Александра! от 15 марта 1818 г. прямо говорилось о его желании дать конституцию всей стране и о том, что он об этом давно думает^[450]. Эта речь, получившая отражение в

печати, была восприняла в обществе со всей серьезностью, тем более что вспоминался манифест императора от 12 марта 1801 г., где он брал обязательства управлять народом «по законам и по сердцу своей пре­мудрой бабки» и не раз указывал на то, что главным недостатком, ко­торый страдал русский государственный порядок, был «произвол на­шего правления»¹. Действительно, такая конституция готовилась, и ее проект был завершен под руководством одного из ближайших к импе­ратору людей - Н. Н. Новосильцева. Хотя этот проект не может счи­таться конституцией в полном смысле этого слова, поскольку там под­черкивалось, что «государь есть единственный источник всех в импе­рии властей гражданских, политических, законодательных и воен­ных»^[451][452],- даже такой документ не был принят императором, и после 1820 г. явно заметен его отход от внутреннего конституционализма.

О причинах такой новой политики в литературе имеются разные точки зрения^[453]. Но не нужно забывать, что после наполеоновских войн Александр I использовал различные политические приемы. Принцип конституционализма сочетался с принципом легитимизма, и первое время между ними имелся определенный баланс, хотя второй принцип, пожалуй, был сильнее. После 1820 г., после революций начала 20-х гг., в том числе и Греческой революции, в политике Александра I явно во­зобладали идеи Священного союза. И здесь не все выяснено до конца. Дело не только в идеологической приверженности императора, все бо­лее высказывавшего свою склонность к мистицизму. Александр I явно опасался остаться в одиночестве перед объединенным фронтом западных держав. Тем более что в экономической области такое наступление по­следовало примерно с 1817 г. Так, за 1817-1824 гг. русский экспорт сократился в 12 раз^[454]. Это резкое падение можно расценить как самую настоящую экономическую войну. Как отмечал академик Н. М. Дру­жинин, «аграрный кризис послужил хозяйственной базой, на которой развивалась и крепла общеевропейская политическая реакция»^[455]. Эта реакция внутри России привела к отставке одного из виднейших пред­ставителей российской конституционной дипломатии - И. Каподистрии, хотя, конечно, нужно учесть и влияние на это решение императора Греческой революции^[456].

Вплоть до 1905 г. ни один русский император больше не обещает своему народу конституции; более того, антиконституционная направ­ленность даже усиливается, вплоть до известного заявления Николая II о «бессмысленных мечтаниях». Во многом другая судьба ожидала рус­ский внешнеполитический конституционализм. Он то усиливался, то ослабевал, но так и не был снят с вооружения. После разгрома Напо­леона и увлечения устройством Центральной и Западной Европы рус­ская дипломатия все больше обращает свои взоры на столь привычные для нее Балканы. Интересно, что в сентябре 1814г. Каподистрия сделал доклад Александру I, где высказался за воссоздание республики Иони­ческих островов и восстановление Конституции 1803 г.¹Действительно, есть сведения о выступлении России в защиту ионических жителей^[457][458], но острова перешли под покровительство Великобритании. Явно заметно влияние конституционной русской дипломатии и в других странах регио­на. Эти конституционалистские устремления хорошо прослеживаются в Сербии. По мнению сербских историков, идеи, высказанные русской дипломатией в 1 820 г., это идеи введения в Сербии конституционного устройства, ограничения власти князя Сенатом. И эти идеи получили свою реализацию несколько позднее в Уставе (Конституции) 1838 г.^[459]

Но наиболее крупная работа в рамках конституционной диплома­тии была проделана в те годы в Дунайских княжествах. К тому же 1 820 г., накануне переговоров с Портой, относится разработка новых планов российского правительства относительно Дунайских княжеств, в кото­рые входило и составление новых «финансовых регламентов», и рас­ширение прав Диванов, и ряд других усовершенствований внутреннего устройства княжеств^[460]. Через несколько лет в условия Аккерманской конвенции, заклю-ченной между Россией и Турцией, был включен пункт, который предусматривал составление «общего для каждого кня­жества устава, который немедленно приведен будет в действие»^[461]. В 1827 г. были даже созданы в Молдавии и Валахии комитеты по выра­ботке нового статута, которые провели кое-какую работу^[462], но были вынуждены ее прервать в связи с началом новой русско-турецкой войны. Собственно, подобные же комитеты возобновили свою работу во время той же войны - летом 1829 г.

Примечательно, что так же, как и на Ионических островах, в разработ­ке проектов будущего устройства княжеств приняли участие некоторые

русские сановники. В их числе был весьма близкий к Александру I, а также к И. Каподистрии А. С. Стурдза. Но в основу работы были по­ложены так называемые «Инструкции Дашкова» - материал, состав­ленный видным русским юристом Д. В. Дашковым. Он учитывал мно­жество различных проектов и предложений как местных жителей, так и русских специалистов. Новый толчок получил в своей работе этот комитет после окончания войны и заключения Адрианопольского ми­ра 1829 г., предусматривавшего создание в княжествах учреждений, которые будут осуществлять их управление¹.

Технология выработки и легитимизации новых законов, которые должны быть положены в основу управления княжествами, во многом походили на то, что было некогда на Ионических островах. Комитет завершил свою работу и послал ее результаты в Петербург, куда также выехала делегация от Валахии и Молдавии. Этот проект был рассмот­рен в российской столице и затем вернулся в княжества. Как и на Ио­нических островах, здесь встал вопрос о создании специального пред­ставительного собрания для принятия этих законов. Экстраординарные ревизионные собрания были созданы как в Валахии, так и в Молдавии; состояли они из представителей от областей княжеств, причем предсе­дателем собраний в обоих княжествах был русский генерал П. Д. Ки­селев - полномочный руководитель местных органов власти во время нахождения в Дунайских княжествах русских войск. Иначе говоря, преобразования в этих странах осуществлялись под руководством рус­ской администрации и в условиях присутствия русских войск, как это было и на Ионических островах.

Результатом работы Экстраординарных собраний в княжествах и стали так называемые Органические регламенты - собственно первые конституции Молдавии и Валахии, принятые собраниями в 1831 -1832 гг. Слово «конституция» предпочитали не упоминать^[463][464]. Уже была другая эпоха, и новый русский император, Николай I, во многом изменил по­литике своего старшего брата. Если Александр I не раз призывал к учету «духа времени», то в 30-х гг. была уже и другая мода, и другая политика. Поэт М. А. Дмитриев в одном из наиболее крупных журналов России - «Телескопе» - прямо выступал против следования «духу вре­мени», и это вполне соответствовало установкам российского руковод­ства тех лет. В 1828 г. упраздняется «Устав образования Бессарабской области»; хотя Бессарабия еще пользуется некоторой автономией, но была она уже существенно урезана, а после польского восстания лик­видируется польская конституция. Эта конституция заменяется Орга­

ническим статутом Королевства Польского 1832 г. Но если польский Органический статут был заметным шагом назад по сравнению с дей­ствовавшей до этого конституцией, то Органический регламент для Дунайских княжеств означал несомненный прогресс во многих облас­тях внутренней жизни этих стран.

Органические регламенты провозгласили принцип разделения вла­стей и определили сферу деятельности административных, судебных, военных органов власти. Главой исполнительной власти являлся гос­подарь, который объявлялся также верховным главнокомандующим и делил законодательную власть с Обычным собранием, а также мог влиять на деятельность судебных органов. Так называемое Обычное собрание представляло собой некоторое подобие однопалатного пар­ламента, т. е. по регламенту княжества получали начатки парламента­ризма. Право же выбора господаря имело Общее экстраординарное собрание, так что наследственной власти господари не имели и в зна­чительной степени походили на президентов. В состав Обычного соб­рания входили только крупные бояре и высшее духовенство. В Вала­хии оно насчитывало только 43 человека. Экстраординарное собрание для выборов господаря, предусматривавшее общий состав из 190 депу­татов, устанавливало более широкий состав и давало места представи­телям городов, т. е. торговой прослойке, ремесленникам и т. д’.

Органические регламенты (а их нужно рассматривать в совокупно­сти с общим комплексом реформ, которые проводились в княжествах в тот период, когда там находились русские войска, т. е. в 1828-1834 гг.) были апогеем конституционной дипломатии эпохи Николая I. После этого конституционалистская политика России за пределами своей страны заметно ослабевает. Но нельзя говорить о ее полном прекра­щении. Следует иметь в виду роль России в становлении независимой Греции и устройстве ее политических институтов. Если роль России в принятии Эпидаврского статута 1822 г. почти не прослеживается, а это была первая конституция Греции, то новая конституция, принятая в мае 1827 г., в которой исследователи усматривают влияние американ­ской конституции 1787 г. и английских политических институтов , была принята в период активизации политики России на Балканах и замет­ном усилении требований России по отношению к Греции. Именно в 1827 г. первым президентом Греции избирается И. Каподистрия, многие годы находившийся на русской дипломатической службе и известный как один из главных проводников конституционной дипломатии. С приездом Каподистрии в Грецию там заметно усилилось русское влия­ние, в том числе и на политическое устройство страны. Каподистрия в 1827 г. побывал в Петербурге и имел несколько встреч с Николаем I

(его пребывание в России получило официальное оформление в соот­ветствующих документах)¹.

Правда, прибыв в Грецию в январе 1828 г., Каподистрия приоста­навливает действие Конституции 1827 г. и идет по пути усиления лич­ной власти, что подсказывалось условиями тогдашней войны с Турци­ей^{[465][466][467]}, но Россия и в то время не отказывалась от участия в конституци­онном строительстве в Греции, тем более, что именно русско-турецкая война 1828-1829 гг. стала решающей в приобретении Грецией незави­симости. Еще нуждается в исследовании выявление позиции России по отношению к греческим конституциям 1844-1864 гг. Лучше известна российская конституционная политика по отношению к Сербии.

Благодаря Адрианопольскому миру 1829 г. Сербия приобрела довольно широкую автономию, а Россия в соответствии со статьей VI получала право покровительства Сербии. Известно отношение России к Сретен­скому уставу 1835 г. - отношение не совсем благоприятное, а также конкретное участие русских дипломатических представителей, в част­ности, генерального консула в Молдавии и Валахии П. И. Рикмана, в конституционном строительстве в Сербии 30-х гг/ Это участие было довольно активным, и неоднократно внутренним устройством Сербии занимались различные государственные деятели России. Известно также, что в 1838 г. российское посольство в Стамбуле настаивало на том, чтобы турецкое руководство в самые ближайшие сроки решило вопрос о сербском регламенте. Такой регламент под названием устава Сербии был подписан турецким султаном Махмудом 11 в декабре 1838 г.^[468]В создании этой сербской конституции Россия приняла довольно заметное участие, тем более что нужно учитывать весь комплекс работ, произве­денных русскими специалистами после Первого сербского восстания.

В распоряжении исследователей имеются и другие материалы о пози­ции русских властей по отношению к конституционному строительству на Балканах, в том числе и в Турции, например, по отношению к турецкой конституции 1876 г.^[469][470] Существуют материалы об отношении России к устройству Крита после восстания 1866-1868 гг.6 и принятия Органичес­кого статута острова 1868 г. Значительную роль сыграла Россия в созда­нии и становлении государственных учреждений Черногории^[471]. Но, конеч­

но, вершиной конституционной дипломатии XIX столетия стало участие русских представителей в конституционном устройстве Болгарии.

В литературе хорошо показаны различные аспекты участия России в воссоздании болгарской государственности и в государственном строи­тельстве в Княжестве болгарском и в меньшей степени в Восточном Румелии¹. Однако почти не прослежена конкретная преемственность в проводимой работе, которая была все-таки органически связана с тем опытом, который обрело русское правительство в предшествующее время. В седьмой статье Сан-Стефанского прелиминарного мирного договора от 3 марта 1878 г. записано следующее: «Собрание именитых людей Болгарии, созванное в Филиппополе (Пловдиве) или в Тырнове, выработает до избрания князя под наблюдением российского император­ского комиссара устав будущего управления по примеру того, как было сделано в 1830 г. после Адрианопольского мира в Придунайских княжест­вах»^[472][473]. Этому положению до его обсуждения и включения в международ­ный договор предшествовала довольно значительная и многотрудная работа русских специалистов, которые неоднократно обсуждали про­блемы будущего устройства Болгарии. В их числе был ряд российских государственных деятелей, таких как князь В. А. Черкасский, который воз­главил русское гражданское управление в Болгарии, и военный министр России Д. А. Милютин. По-видимому, Милютин, племянник П. Д. Кисе­лева, руководившего реформами в Дунайских княжествах, был первым, кто предложил использовать в болгарских преобразованиях опыт Дунайс­ких княжеств. Он же сыграл заметную роль в назначении В. А. Черкас­ского главой гражданской администрации в Болгарии^[474].

После предварительных контактов с Милютиным Черкасский состав­ляет обширную записку, где были намечены основные направления деятельности русского управления в Болгарии. Записка была завершена 31 октября 1876 г.^[475], а 16 ноября император Александр II утверждает инструкцию русской гражданской администрации, в которую почти без изменения вошли предложения Черкасского^[476]. Примечательно, что между инструкциями 1876 г. и предписаниями кануна русско-турецкой войны 1828-1829 гг., данными первому русскому полномочному руководителю | местной администрации в Дунайских княжествах Ф. П. Палену, было мно- ; го общего. Накануне приезда в Болгарию, находясь в румынском городе Плоешти, В. А. Черкасский в одной из своих записок Милютину под­

черкивал, имея в виду будущее устройство Болгарии: «Болгарское кня­жество должно считаться совершенно отдельным от России, но должно первоначально состоять под ее протекторатом. Самостоятельная его жизнь должна быть подготовлена таким же статутом, какой был создан в 1829-1830 гг. графом Киселевым для румынских княжеств»¹.

На различных этапах деятельности российской администрации в Болгарии опыт Киселевских реформ использовался различным образом. Он применялся и для построения гражданской русской администрации и для руководства ее деятельностью. Как авторитетный пример он ис­пользовался и в международном плане^[477][478], тем более что П. Д. Киселев впоследствии был хорошо известен как дипломат. Примечательно также, что процесс разработки Органического устава Болгарии почти полно­стью повторял принципы, разработанные при подготовке и принятии Органических регламентов, во многом, в свою очередь, примененных еще на Ионических островах. Так же, как и прежде, проект Основного закона был первоначально составлен на месте, затем отослан в Россию, где он был рассмотрен русскими сановниками. В Петербурге была соз­дана специальная комиссия под председательством кн. С. И. Урусова, которая подробно изучила представленный проект и внесла некоторое количество поправок. Точно так же, как некогда комиссия под предсе­дательством Д. В. Дашкова, тоже работавшая в Петербурге в 1830 г., вносила поправки в проект будущего Органического регламента^[479].

Важное сходство заключалось и в том, что вначале приняли консти­туцию, а затем рассматривали вопрос об избрании князя. Тырновская конституция в Болгарии, принятая 16 апреля 1879 г. Учредительным собранием, имевшая в качестве одного из первоначальных проектов Органический устав, разработанный комиссией во главе с русским специалистом С. И. Лукьяновым, существенно отличалась от прежних конституций, в составлении которых принимала участие Россия. Если раньше конституционные уставы, поддержанные Россией в различных странах, все-таки были уставами во многом феодального характера, то Тырновская конституция при всем том, что она предусматривала для Болгарии наследственную конституционную монархию, была одной из самых передовых конституций того времени, поскольку в ней провоз­глашалось всеобщее избирательное право для мужчин с 21 -летнего воз­раста, вводились прямые выборы, провозглашались равенство граждан перед законом, неприкосновенность личности, право собственности, народное собрание объявлялось законодательным органом и т. д.^[480]

В целом рассмотрение основных результатов конституционной ди­пломатии России позволяет сделать вполне определенные выводы об этой политике как вполне целенаправленной и довольно стабильной. Эти результаты еще не изучены в полной мере и могут быть дополнены новыми материалами. Но и при современном состоянии историогра­фии можно сделать вывод о том, что ни одна держава не участвовала в новое время в непосредственном конституционном строительстве за пределами своей страны в такой степени, как Россия. При этом следует учитывать, что конституционная дипломатия была составной, но от­нюдь не главной частью общего комплекса внешней политики страны, выполняя в целом подсобную роль в решении главных внешнеполити­ческих задач Российской империи, сохранившей абсолютную монар­хию вплоть до начала XX столетия.

Отечественная история. 1996. №2, стр. 166-180.