истоки ТРЕХ РУССКИХ РЕВОЛЮЦИЙ

Русские революции никогда не были обделены вниманием иссле­дователей. Существует большая источниковая база и весьма обширная литература о них. Изучались предпосылки, ход, последствия, между­народное значение и многое другое.

* * *

Поездка императора Александра I в Англию не привлекает особого внимания нынешних авторов. Иным было отношение к ней свидетелей тех событий, заинтересованно следивших за действиями и передвиже­ниями русского самодержца. Для вечного путешественника, исколе­сившего тысячи километров по многим странам Европы, пребывание на берегах туманного Альбиона было необычным и даже несколько таинственным. Это первая поездка в Англию русского царя со времен Петра 1. Ио первый раз на островах оказался безвестный монарх, он прибыл чуть ли не инкогнито, и больше как ученик и турист, нежели политический деятель. Александр же явился в зените славы как глав­ный победитель врага Англии номер один - Наполеона, и устроена ему была восторженная встреча.

2 (14) июня 1814 г. в Оксфордском университете происходило тор­жественное собрание, на котором Александру вручали диплом доктора

права. Уже привыкший к почестям и даже восхвалениям, русский мо­нарх как бы в порыве скромности сказал университетскому ректору, что не заслужил этого докторского диплома, поскольку не участвовал в соответствующем диспуте.

Но пребывание Александра I в Англии сопровождалось не только приемами и восторгами. Случилось многое, что и сегодня заслуживает особого к нему обращения и тщательного изучения. Перед приездом императора в Лондон туда отправилась его любимая сестра - великая княгиня Екатерина Павловна. Она успела обосноваться в этой стране и предстать перед английской общественностью и правительством не только как любопытствующий странник.

Великая княгиня играла далеко не последнюю роль в русской полити­ческой жизни. В посттильзитской России, когда явно падал авторитет Александра 1, ее прочили в новые русские императрицы. Во всяком случае об этом подробно писал французский посол А. Коленкур^[481][482]. Ека­терина Павловна слыла женщиной мужественной, активной и чрезвы­чайно увлеченной политическими делами. Она была решительной про­тивницей М. М. Сперанского и способствовала его падению. Вместе с тем, она была весьма близка к И. М. Карамзину, и именно она заказала ему «Записку о древней и новой России», ставшую краеугольным камнем российского политического консерватизма^[483].

Казалось, что один из руководителей русской консервативной «пар­тии» должен был стремиться к налаживанию максимально близких от­ношений с английскими консерваторами, тем более, что они уже дол­гое время находились у власти и направляли внешнюю и внутреннюю политику своей страны. Ио русская великая княгиня повела себя иначе. Она оказывала всяческое внимание деятелям оппозиции, особенно ви­гам - английским либералам. В частности, она сблизилась с их лиде­рами - лордами Г. Голландом и Ч. Греем, - что вызвало негодование английских правящих кругов^[484].

В литературе такое поведение Екатерины Павловны приписывается ее пылкости и впечатлительности.

Великий князь Николай Михайлович приписывает это поведению несдержанности великой княгини, успевшей повлиять на брата. Может быть, Екатерина Павловна и была после смерти мужа несколько не­уравновешенной, но Александр, если хотел, умел ставить сестру на ме­сто, чему есть немало примеров. Но почему-то не захотел. Он тоже встречался с вигами и всячески подчеркивал свое к ним расположение. Более того, в беседе с Ч. Греем он высказался за создание в России «благонамеренной оппозиции» и даже попросил помощи вигов, решив­ших, что русский самодержец вознамерился создать в России парламент^{[485][486][487]}.

Н. М. Романов, описывавший поездку Александра в Лондон, видел в ней и начало пресыщения царя славой и успехами’. Но поступки бра­та и сестры имели, по-видимому, более серьезные основания. Прежде всего они были, наверняка, согласованными. Явно прослеживается их нацеленность на сближение с либеральной оппозицией и несогласие с правительством консерваторов. Александр сознательно не скрывал этого. Складывается впечатление, что ему нравилось разыгрывать роль либерала и, более того, ему хотелось выдвинуться в вожди междуна­родного либерализма.

Противоречия между союзниками были во время войны с Наполеоном и при подготовке Парижского мирного договора, подписанного 30 мая

1814 г. А после посещения Александром 1 Лондона, подчеркивают специалисты, трещина, возникшая в отношениях между Россией и Англией, углубилась. Результатом этих противоречий и стало подпи­сание 22 декабря 1814 г. (3 января 1815 г.) секретного соглашения Англии, Австрии и Франции, направленного, впрочем, не только про­тив России, но и против Пруссии¹. Высадка Наполеона расстроила но­вую коалицию и способствовала преданию гласности закулисных пла­нов недавних союзников. Все это хорошо известно и неоднократно комментировалось историками международных отношений. В центре внимания обычно стоит изучение политических взаимоотношений. Но противоречия были значительно шире и многообразнее. Они затрону­ли и идейно-моральную сферу, и отношения экономического и соци­ального плана. Ни подписанный затем Венский договор, подводивший итоги шумного Венского конгресса, ни основание Священного союза, к которому Англия не присоединилась, не сгладили всех противоре­чий. И только их анализ позволяет объяснить последующие политиче­ские решения.

Изучение дипломатических документов той поры со всей очевид­ностью позволяет говорить о стремлении правительств западных дер­жав толкнуть Россию на путь реакции. Они не были расположены к российскому внешнеполитическому конституционализму, нашедшему отражение в ряде стран, где при содействии России принимались кон­ституции^[488][489]. Им явно не нравился либеральный ореол русского царя, а, соответственно, и русского правительства. Особенно усердствовали австрийские власти.

Но особое значение имело общеэкономическое положение Европы, менее изученное под углом зрения реванша реакционных сил. В 1815 г. английский парламент принял новый хлебный закон, поддерживаю­щий интересы землевладельцев-лендлордов^[492]. Это означало заметное

повышение таможенных пошлин на ввозимый хлеб. Конечно, учиты­вались прежде всего интересы английских латифундистов, преимуще­ственно ориентировавшихся на консервативную партию. Но принимая закон, английский парламент, в котором преобладали консерваторы, не мог не понимать, что эта акция будет направлена и против России - крупнейшего хлебного экспортера. Видимо, Александр 1 не случайно еще в 1814 г. пытался заигрывать с английскими либералами и стояв­шей за ними промышленной буржуазией, придерживавшихся других экономических ориентаций и ратовавших за понижение или даже уп­разднение таможенных пошлин.

После разгрома Наполеона восторжествовала именно землевла­дельческая аристократия. Но ее триумф оказал немедленное воздейст­вие и на другие страны. Рыночные цены на хлеб стремительно меня­ются и в Германии, и в других западных странах, и результатом этой политики было понижение втрое цен на хлеб на международном рын­ке. В свою очередь, это понижение сокращает размеры русского экс­порта в период с 1817 по 1824 гг. в 12 раз'. Это было равносильно эко­номической катастрофе, и причиной ее некоторые авторы считают не только результат экономических процессов начала века, но и акт соз­нательной экономической политики, направленной против интересов России.

В самой же России был введен фритридерский тариф 1816 г., в принятии которого, по мнению специалистов, главную роль сыграла Англия^[495], Этот тариф, как и фритридерский тариф 1819 г., отрицательно сказался на ряде отраслей русской промышленности и нанес большой ущерб внешней торговле. Вообще, на Англию к середине XIX в. при­ходилось до 40% российского экспорта и более четверти российского импорта^[496]. Она была главным торговым партнером России, и от взаимо­отношений с ней во многом зависело здоровье российской экономики. Сразу после войны с Наполеоном это здоровье резко пошатнулось, причем до такой степени, что в стране разразился самый настоящий и довольно длительный аграрный кризис, сменившийся экономическим оживлением только в 30-е гг. после Адрианопольского мира 1829 г.

Как подчеркивал академик Н. М. Дружинин, «истекшие 15 лет обо­стренного кризиса не прошли даром для аграрного предприниматель­ства: они ослабили, а частью и заглушили ростки рационализаторских стремлений, которые проявились в конце XVIII и в первых десятиле­тиях XIX в.» И далее историк подчеркнул, что этот кризис произвел в российских господствующих верхах усиление узкокрепостнической точки зрения и что он «послужил хозяйственной базой, на которой развилась и крепла общеевропейская политическая реакция»¹.

Без понимания глубоких экономических процессов того времени трудно разобраться в социальных отношениях и в той политике, кото­рую проводили после 1815 г. правительственные круги и прежде всего сам Александр I. Изменившиеся условия ослабили свободное пред­принимательство, нанесли удар по идеям конституционализма и пар­ламентаризма и, подчеркивал Н. М. Дружинин, именно с 1820 г. спа­дает волна дворянского либерализма. Как образно писал Б. Г. Литвак, «Русь-тройка... вовсе не мчалась, а еле-еле тащилась по укатистой до­роге истории, теряя инерцию могучего толчка, связанного с народным подвигом в Отечественной войне 1812 г...»^[497][498]

В 1818 г. в своей варшавской речи Александр I обещал дать России конституцию (об этом широко писали западные газеты). А уже в 1820 г. была положена под сукно «Государственная уставная грамота Россий­ской империи», во французском оригинале звучавшая как «Конститу­ционная хартия Российской империи», так называемая конституция Н. Н. Новосильцева, заказанная императором Александром. Если в те­чение ряда лет император стремился ограничить крепостничество и даже заявлял о необходимости его упразднения, стимулируя составле­ние своими сановниками (в том числе Аракчеевым!) ряда проектов ли­квидации крепостного права России, а его указ о «вольных хлебопаш­цах» даже рассматривался как наметки к фермерскому пути России, то после 1820 г. ситуация заметно изменилась. 3 марта 1822 г. император утвердил мнение Государственного совета «Об отсылке крепостных людей за дурные поступки в Сибирь на поселение». Этот закон не только не ограничивал крепостнических устремлений помещичьих кругов, но впервые за 21 год правления Александра I явно расширял права помещиков и расширял так, что некоторые исследователи рас­сматривали его как апогей крепостничества^[499]. В значительной степени этот указ перечеркнул всю многолетнюю работу по ликвидации крепо­

стничества, и дальнейшее укрепление крепостнических отношений по­лучило юридическую подпорку.

Особые полномочия передаются временщику А. А. Аракчееву, под­вергаются настоящим гонениям университеты, шельмуются наука, просвещение. И вполне можно говорить о наступлении в России эпохи реакции. Еще недавно Александр I неоднократно призывал прислуши­ваться к «духу времени», в 1819 г. в первом номере «Духа журналов» помещена статья, получившая широкий общественный резонанс, под названием «Дух времени», где говорилось о преимуществах парла­ментского строя перед строем абсолютистским , а через пару лет с этим «духом времени» начинается самая настоящая война. Новый ми­нистр просвещения России - адмирал А. С. Шишков - в записке царю писал о «нравственном разврате под названием духа времени» и необ­ходимости решительной борьбы с ним. И император поддержал эту просьбу министра^[500][501].

Троппауский конгресс Священного союза, состоявшийся в октябре- декабре 1820 г., продемонстрировал коренное изменение взглядов рус­ского императора. Н. К. Шильдер подчеркивал: «С Троппауского кон­гресса решительно началась новая эра в уме императора Александра и в политике Европы. Государь вполне отрекся от прежних своих мыс­лей»^[502]. Если еще недавно, во времена Венского конгресса, русский царь даже вызвал на дуэль К. Меттерниха, то в 1820 г. Меттерних был по­ражен внезапной переменой взглядов русского самодержца, поведав­шего ему: «Вы не понимаете, почему я теперь не тот, что прежде, я вам это объясню. Между 1813 годом и 1820 протекло семь лет, и эти семь лет кажутся мне веком. В 1820 году я ни за что не сделаю того, что со­вершил в 1813 г. Не вы изменились, а я. Вам не в чем раскаиваться; не могу сказать того же про себя»^[503].

1820 г. - один из важнейших зигзагов русской истории, недоста­точно изученный и полностью не оцененный. Причин поворота было несколько, но лишь учитывая комбинацию внутренних и внешних факторов этой новой линии русского императора, можно разобраться в ее причинах и ее дальнейших последствиях. Причем причины изучены несколько лучше, чем последствия, поскольку в учете последующих судеб России очень трудно тщательно взвесить все факторы социаль­но-экономического, внутриполитического, международного, психоло­гического и прочего планов. Руль государственного корабля повернул его ход резко вправо, и хотя даже в августе 1825 г., буквально накану­не своей кончины, Александр I в беседе с Н. М. Карамзиным говорил о

своем твердом намерении дать России основные законы, т. е. консти­туцию¹, это были всего лишь слова. Русские реалии были совсем дру­гими. Среди деятелей идеологической реакции складывалась новая идеологическая установка, довольно четко изложенная одним из ее проводников - Д. П. Руничем. После упомянутых событий он написал: «Русский народ еще не вышел из детства. С ним еще нельзя говорить о свободе. Быть может, его толкали слишком насильственно на путь ци­вилизации»^[504][505]. Тезис о том, что русский народ и вся Россия еще не доз­рели до современных институтов, вообще до свободы, стал одним из самых распространенных в стане консерваторов и проигрывался неод­нократно на всех этапах истории русского общества. Совсем недавно этот тезис не мог найти серьезной поддержки в верхах и получить сколько-нибудь широкое распространение. После 1820 г. ситуация из­менилась коренным образом. Консерватизм и реакция переходят в ре­шительное наступление. Не случайно именно в 1820 г. был сослан в свою первую ссылку А. С. Пушкин и неслучайно именно к этому году относится изменение его политических настроений, причем до такой степени, что некоторые исследователи считают, что к весне 1820 г. от­носится пушкинский замысел цареубийства^[506].

Проводниками новой, по существу реакционной, установки стано­вятся даже не закоренелые консерваторы, а лица, еще недавно считав­шиеся либералами. Изменение их взглядов было, как правило, самым решительным и, практически, противоположным. Они становятся ан­тизападниками, поборниками воинствующей религиозности, реши­тельными противниками конституций, парламентов, гражданского общества. Одним из наиболее видных представителей этого нового поколения оборотней-обскурантов был некогда весьма близкий сотруд­ник М. М. Сперанского М. М. Магницкий, человек, как считали хоро­шо знавшие его мемуаристы, довольно умный и знающий. И вот свой ум и знания он поставил на службу своеобразной русской инквизиции, культивируя крайнюю нетерпимость и устраивая гонения на людей даже довольно умеренных взглядов, преподававших в русских универ­ситетах. Н. Греч, сам заметно поправевший и ставший впоследствии одним из активных проводников теории и практики «официальной на­родности», в своих мемуарах записал: «Едва ли можно поверить, чтобы нечто подобное могло случиться в XIX веке, в царствование Алексан­дра»^[507].

Радикальный поворот вправо породил и радикальную оппозицию слева. До 1820 г. ранние декабристские организации вряд ли можно считать отчетливо революционными, хотя и тогда среди декабристов были люди крайних взглядов. Так называемый Московский заговор 1817 г. выявил в среде декабристов террористические настроения, на цареубийство согласны были пойти И. Д. Якушкин, Н. М. Муравьев,

A. Н. Муравьев, Ф. П. Шаховской и другие декабристы¹. Но в целом, существовавший в то время Союз спасения стоял на позициях освобо­ждения крестьян от крепостной зависимости и выдвигал требование конституционной монархии. Как отмечается в литературе, за десять лет от момента создания первых декабристских организаций и вплоть до выступления 14 декабря 1825 г. декабристская идеология прошла большой путь развития^[508][509]. Важным этапом на этом пути стал 1820 г. Ян­варское совещание 1820 г. в Петербурге показало явный сдвиг новой декабристской организации Союза благоденствия влево, конечной целью была признана борьба за русскую республику и, поскольку сохранение дома Романовых рассматривалось как серьезная угроза существованию планируемой республики, вновь поднимался вопрос не только о царе- убийстве, но, фактически, о политической революции^[510].

Поэтому первая половина 20-х гг. может считаться зарождением российского революционного движения. Это мнение разделял не только

B. И. Ленин, но и многие авторы другой ориентации, обращавшиеся к истории России задолго до 1917 г. Кадетский историк А. А. Корнилов подчеркивал, что «период с 1821-1825 гг., несомненно, уже период вполне определившейся реакции в правящих сферах, период отчаяния общества, а вместе с тем и период уже начавшегося революционного движения, довольно острого, хотя и подпольного, но во всяком случае выставившего вполне определенные политические идеалы»^[511].

Первая четверть XIX столетия в России - время формирования трех основных общественно-политических направлений. Александр I стал фактическим отцом российского либерализма, поскольку он породил М. М. Сперанского, а не наоборот. В противовес либерализму немед­ленно формируется и политический консерватизм, который вдохновили вдовствующая императрица Мария Федоровна, брат царя Константин Павлович и его сестра Екатерина Павловна. И как реакция на резкий поворот вправо возникает левый радикализм - русское революционное движение, испытавшее несомненное влияние западных идей и запад­ных революций. И все-таки внутренние сдвиги в зарождении револю­ционной методы были определяющими.

Правый политический марш звучал в России 35 лет, более трети ве­ка, века заметно убыстрившегося общественного и технического про­гресса, и в нем нельзя не видеть причин социальной и политической консервации страны, еще при Петре I стремительно бросившейся пре­одолевать вековую отсталость от передовых стран тогдашнего мира. Николай I по своей натуре большой труженик, неплохо разбиравшийся в технике, постоянно бравший руководство страной на себя, все-таки был одним из ведущих деятелей европейской реакции. Он прекрасно понимал необходимость ликвидации крепостного права и в середине 30-х гг. обязал генерала П. Д. Киселева написать проект освобождения русских крепостных, поскольку «пора, пора отпустить их на волю»¹. Но при нем они воли так и не получили. Реформа государственных крестьян, Указ 2 апреля 1842 г. об обязанных крестьянах, сокращение в 1834 г. рекрутской повинности с 25 до 20 лет, некоторые преобразования крестьянской части на окраинах, например, инвентаря Д. Г. Бибикова в Юго-Западном крае или Нормальный контракт 1846 г. в Бессарабии не смогли изменить облик российской деревни. Разрыв в экономическом развитии между Россией и странами Запада за эти 35 лет увеличился. Промышленная революция в Англии, начавшаяся примерно в 1760 г., завершилась к 1840 г., когда в России она только начиналась. Некоторые авторы (П. Г. Рындзюнский и др.)^[512][513] относят ее к более позднему сроку. Ф. Бродель подчеркивал: «Когда придет подлинная промышленная ре­волюция XIX в., Россия останется на месте и мало-помалу отстанет». Не так обстояло дело в XVIII в., когда, по словам Дж. Блюма, русское промышленное развитие было равным развитию остальной Европы, а порой и превосходило его^[514]. Действительно, если в конце XVIII в. Рос­сия находилась на первом месте по производству чугуна - важного во­енно-стратегического материала, - то к 1861 г. она откатилась на вось­мое место и производила его в 12 раз меньше Англии. Россия резко ус­тупала по железнодорожному строительству, и длина железных дорог в том же году была в 10 раз меньшей, чем у маленькой Англии. Страна чрезвычайно отставала в области машиностроения, топливной про­мышленности, морского флота и в ряде других отраслей промышлен­ного производства, а также в сельском хозяйстве в целом. Заметно превосходя США по численности населения, Россия в начале 80-х гг. XIX в. производила промышленной продукции в 8,4 раза меньше, чем эта молодая страна Нового света^[515].

Лишь проигрыш в Крымской войне, войне очень сложной, шедшей не на одном фронте и с несколькими противниками, в условиях почти полной международной изоляции, стал веским аргументом в пользу ликвидации крепостнических порядков. К тому времени Россия оста­валась единственной страной Европы, где существовало крепостное право. Однако ни этот аргумент, ни такая позорная исключительность страны отнюдь не стали доводами в пользу серьезных преобразований для господствующего в стране землевладельческого дворянства. Его норов и интересы хорошо были известны русским самодержцам XVIII— XIX вв. Они хорошо знали о его роли в дворцовых переворотах и столь же отлично осознавали его заинтересованность в сохранении крепостнических порядков. Еще Екатерина II при подготовке своего «Наказа» столкнулась с неприкрытой дворянской оппозицией, когда предполагала специально остановиться в этом документе на крестьян­ском вопросе. Один из первых, кто ознакомился с проектом «Наказа» в рукописи, был известный писатель А. П. Сумароков. Вот его замеча­ния: «Сделать русских крепостных людей вольными нельзя: скудные люди ни повара, ни кучера, ни лакея иметь не будут и будут ласкать слуг своих, пропуская им многие бездельства, дабы не остаться без слуг и без повинующихся им крестьян, ради усмирения которых по­требны будут многие полки; непрестанная будет в государстве междо­усобная брань»¹.

Следует согласиться с мнением специалистов, основательно изу­чавших крестьянский вопрос во времена Екатерины и подчеркивав­ших, что Екатерина быстро капитулировала перед реакционной оппо­зицией дворянства^[516][517]. Ее быстрая капитуляция объяснялась прежде все­го преобладающим перевесом крепостнических сил. Это была сила, столкновение с которой было смерти подобно. Под влиянием консер­вативных кругов «Наказ» Екатерины и принял свой окончательный вид, вид ущербного документа, в котором отсутствовало главное. XI глава, имевшая какое-то отношение к судьбе низших слоев населения тогдашней России, не получила даже собственного названия. Глава со­стоит из общих фраз, на первый взгляд не имевших прямого отноше­ния к русской действительности. Но отдельные положения двух мне­ний не вызывают. Вот, например, 250 пункт XI главы «Гражданское общество, как и всякая вещь, требует известного порядка. Надлежит тут быть одним, которые правят и повелевают, а другим, которые по­винуются»^[518].

Едва вступив на престол в марте 1801 г., Александр I обещал пра­вить «по законам и по сердцу своей премудрой бабки» и прямо заявлял о «произволе нашего правления», обещая на место личного произвола деятельно водворять строгую законность¹. Он тоже встретился с серь­езной оппозицией, с решительным отпором высших сановников импе­рии проекту, в котором они усматривали всего лишь тенденции, бла­гоприятствующие освобождению крестьян^[519][520]. Николай I не решился на подобные проекты и, хотя при нем была проведена большая работа по кодификации законов, с безудержным российским произволом так и не было покончено. Сохранилось любопытнейшее письмо славянофи­ла И. С. Аксакова, который во время Крымской войны вступил в мос­ковское ополчение и вместе с ним проделал долгий путь от Москвы до Бессарабии. В ноябре 1855 г. он послал из бессарабского городка Бен­деры письмо родным, где имеются следующие примечательные слова: «Ах, как тяжело, как невыносимо тяжело порою жить в России, в этой вонючей среде среди грязи, пошлости, лжи, обманов, злоупотребле­ний, добрых малых - мерзавцев, хлебосолов-взяточников, гостепри­имных плутов... В моем воображении предстал весь образ управления всей махинации административной... В военном ведомстве воровство в тысячу раз сильнее, чем в гражданском... Чего можно ожидать от стра­ны, создавшей и выносящей такое общественное устройство, где надо солгать, чтобы сказать правду, надо поступить беззаконно, чтобы по­ступить справедливо, надо пройти всю процедуру обманов и мерзо­стей, чтобы добиться необходимого, законного!»^[521]

Но ни проигрыш в Крымской войне, который был прежде всего по­ражением дворянства, руководившего армией и администрацией, ни очевидные изъяны управления и всего государственного устройства не стали аргументом для крепостнических сил. Землевладельческое дво­рянство было категорически против ликвидации крепостничества и феодализма. Об этом в 1858 г. писал К. Маркс в специальных статьях по вопросу об освобождении крестьян в России^[522]. Его наблюдения пол­ностью подтверждаются данными III отделения, которое внимательно следило за общественными настроениями, в том числе и в среде дво­рянства. В годовом отчете отделения за 1857 г. четко отражено беспо­койство многих дворян, их страхи перед упразднением крепостного права. В ликвидации их власти над крестьянами они усматривали «уничтожение дворянства»^[523]. В отчете за 1858 г., где говорилось о под-

готавливаюгцейся реформе, подчеркивалось, что «большая часть по­мещиков смотрит на это дело как на несправедливое, по их мнению, отнятие у них собственности и как на будущее их разорение»¹. После Крымской войны многие помещики устремились за рубеж, где просажи­вали огромные суммы, вместо того, чтобы вкладывать их в производст­во^[524][525]. В это время, кстати, А. И. Герцен применил термин «новые русские» («новый русский»), понимая под ним таких людей как И. С. Аксаков, т. е. людей новой формации, сторонников прогресса^[526].

Чрезвычайно важной особенностью российской истории стал тот факт, что переход к новым, буржуазным отношениям произошел мирным, эволюционным путем. Многие современники видели в этом преиму­щество России над странами Запада, пришедшими к победе капита­лизма через революции. Н. А. Милютин, один из наиболее активных деятелей Крестьянской реформы 1861 г., действительно много сделав­ший для ее осуществления, находясь в 1862 г. в Париже, подчеркивал, что «лучше потерять несколько десятин земли, чем сложить голову на плахе, как французское дворянство, что русское правительство, имея пример французский перед собой, нашло разумным им воспользовать­ся, чтоб оградить для будущего то самое дворянство, которое ныне кричит и жалуется»^[527].

Однако, как показала жизнь, это уничтожение русского дворянства было не отменено законами общественного развития, а лишь отложено, хотя и на полстолетие. Французская революция XVIII в. действительно была очень кровавой, породила она и значительную эмиграцию, которая определяется в 130 тыс. человек. Потери убитыми во время Американ­ской революции XVIII в. составляли 4 тыс. человек, при населении страны в 1780 г. 2,8 млн.^[528] Однако и во время этой революции была очень значительная эмиграция так называемых лоялистов, т. е. тех, кто поддерживал Англию. Их было 100 тыс., что при тогдашней численно­сти американского населения составляло довольно заметный процент населения (3,6%) и что было больше, чем дала эмиграция после Ок­тябрьской революции в России в 1917 г. (всего 1% населения).

В России после Крестьянской реформы 1861 г. полностью сохрани­лось более чем 100 тыс. дворян-душевладельцев, т. е. страна вошла в свою капиталистическую стадию, сохранив феодальный класс. Известно, что по X ревизии 1858 г. в России было 107 тыс. дворян-душевла­дельцев, из которых 14 тыс. владели более 1 тыс. крепостных. В 1897 г.

в Российской империи насчитывалось 1 853 184 потомственных, лич­ных дворян и классных чиновников с семьями¹.

Землевладельческое дворянство постепенно теряло свои земли, и если сразу после реформы оно владело около 80 млн. десятин земли, то в 1905 г. за ним осталось только 53,2 млн. десятин, но это равнялось 62% всей частновладельческой земли. Колоссальные земельные вла­дения, включавшие лучшие земли империи, причем с постоянно воз­растающей ценой за каждый гектар. Сохранение крупного помещичье­го землевладения было не просто феодальным пережитком, оно явля­лось характерной особенностью русского экономического строя, вли­явшего не только на экономическую жизнь огромной страны, но и на ее политическое устройство. Дворяне по-прежнему занимали основные позиции в руководстве армии, а также в центральных и губернских администрациях, они имели свою корпоративную организацию, зако­нодательно оформленную «Жалованной грамотой» 1785 г., которая оказывала прямое воздействие на местную власть. Примечательно, что эта организация не претерпела серьезных изменений вплоть до 1917 г.^[529][530]Если бы в самом дворянстве не было внутренних противоречий, то его власть была бы значительно большей. По случаю столетия «Жалован­ной грамоты» князь В. П. Мещерский оставил следующие воспомина­ния, свидетельствующие о наличии в самом дворянстве антидворян- ской «партии». Один из лидеров русских консерваторов подчеркивал: «Почти в каждой губернии, где было русское дворянство, велась борь­ба Алой и Белой розы, и к печали и сраму этого дворянства, следует сказать, что во времена, когда появился государев манифест россий­скому дворянству, по случаю столетнего юбилея дворянской грамоты почти во всех губерниях дворянство было материально разорено и ду­ховно мертво, вследствие того, что почти везде победа оставалась за партиею либеральною в дворянстве, т. е. антидворянскою»^[531].

Но разобщенность дворянства, значительная часть которого действи­тельно тяготела к либералам, составляя их ядро, а часть дворянской мо­лодежи шла в революционное движение и в 60-х гг., не повлияла на существование мощной силы в лице землевладельческого дворянства, которое продолжало оставаться феодальным классом и которое сталки­валось, с одной стороны, с многомиллионным крестьянством, а с другой - нарождавшейся буржуазией в лице кулаков, ростовщиков, арендаторов, а также промышленников и торговцев, склонных к покупке и использо­ванию земель, что получило название «оземеливания» буржуазии^[532].

Крестьянин зависел не только от помещика. Картина сельской Рос­сии была более многообразной и сложной. Прежде всего, не следует забывать, что накануне реформы 1861 г. не крепостные составляли большинство крестьянского населения страны. По данным 1858 г. они уступали государственным крестьянам, которых было более 47% кре­стьянского населения русских губерний (крепостные - 46%, а удель­ные - 6,7%)^l. Для государственных крестьян проблема взаимоотноше­ний с помещиками не была актуальной, за исключением тех случаев, когда их земли оказывались по соседству с землями крупных помещи­ков. Новые реформы государственных крестьян, проведенные в 1866 и 1886 гг., были таковы, что размеры их земельных наделов были больше, а выкупные платежи меньше, чем у помещичьих крестьян^[533][534]. Поэтому развитие капиталистических отношений в государственной деревне шло несколько быстрее, нежели в бывшей помещичьей.

Но и в государственной, и в помещичьей, и в удельной и прочей де­ревне шел процесс прогрессирующего размежевания в крестьянской среде, достаточно освещенный в литературе прошлого века. И. Гурвич, издавший первоначально свою книгу на английском языке, в 90-х гг. прошлого века подчеркивал: «Мы видим, как с экспроприацией слабых дворов и концентрацией общинной земли в руках немногочисленных сильных съемщиков наши «хозяйственные мужички» трансформиру­ются в крестьянскую буржуазию, наподобие французского крестьянства после великой революции или американских мелких фермеров-работо­дателей»^[535]. О банкирах-кулаках в начале 70-х гг. в Подольской губер­нии оставляет свои заметки один из путешественников^[536]. Но конечно, лучшей книгой о кулачестве прошлого века остается работа Р. Гвоздева, подробно рассмотревшего этот вопрос и показавшего происхождение кулачества из эпохи крепостного права, прежде всего из ростовщиков, скрывавших, однако, свои богатства, опасаясь покушения на них по­мещиков и государства^[537]. Кулак, как подчеркивал Гвоздев, «ломал все, что ни попадалось ему под руку, ломал без зазрения совести, не справ­ляясь ни с традициями, ни с старой моралью общинного строя, вырос­шего на почве натурального самопотребительского хозяйства. Это был разрушитель, вечно готовый разрушать ради удовольствия личных ут­робных интересов»^[538].

В государственной деревне противоречия между кулаком и други­ми общинниками были даже сильнее, чем в бывшей помещичьей, где

еще сохранялись и все более обострялись противоречия между крестья­нами и дворянами-землевладельцами. К. Циллиакус, ссылаясь на стати­стика Слонимского, отмечал в своей книге, переведенной с немецкого языка в 1906 г., что крестьянин из шести дней четыре работает на каз­ну и на кулака, тогда как сам он и его семья должны были довольство­ваться заработком от остальных двух дней¹. А Н. Н. Златовратский в 1881 г. писал, что кулаки-мироеды - «детища крепостного права, взрощенные и взлелеянные им»^[539][540]. Ростовщичество глубоко проникло в сельскую жизнь, приобретая, порой, и национальные особенности. В Юго-Западном крае в качестве арендаторов и ростовщиков все боль­шую роль играют местные евреи^[541], что придавало экономическим от­ношениям и межнациональный характер, тем более, что большая часть помещиков здесь была поляками.

Российская деревня второй половины XIX - начала XX вв. - конгло­мерат различного рода проблем. Вплоть до 1 января 1907 г. крестьяне участвовали в выкупной операции, что сдерживало возможности улуч­шения собственного хозяйства. Появление крупных арендаторов среди крестьян повлекло систему пересдачи земли, что, как писал П. Г. Рын- дзюнский, стало орудием эксплуатации односельчан^[542]. Все это в совокуп­ности чрезвычайно обострило взаимоотношения в деревне. Голодовки были обычным явлением XIX - начала XX вв. К наиболее крупным из них периода николаевского царствования относят голодовки 1833, 1845— 1846, 1851, 1855 гг. В 1867—1868 гг. особенно памятным был смоленский голод, в 1872 г. разразился первый самарский голод, обрушившийся на губернию, считавшуюся житницей России. Голод 1891 г. поразил уже 29 губерний, накануне его наиболее значительными для той поры были голодовки 1880 и 1885 гг. Известны голодовки 1892, 1897-98 гг.; 1901, охватившая 17 губерний; 1905, затронувшая уже 22 губернии, а также голодовки 1906-1908 и 1911 гг.^[543]Недоедание было характерной чертой русской деревни.

Повседневный быт русского крестьянина в 1829 г. описал А. Фомин. Характерный, как он подчеркивал, и для сельского, и даже городского ремесленника «ржаной хлеб низкого качества, дурно выпеченный, ка­ша - предмет роскоши, квас только по названию или вовсе его нет, так же как огородной зелени и овощей; белье и обувь грубые и грязные;

скот неопрятный, мелкий, дурно выкормленный, цет для него и стой- лов, нет домашних птиц...»¹

Последующие десятилетия мало изменили эту безрадостную картину. Хотя постепенно положение немного улучшалось, питание станови­лось лишь несколько разнообразнее, в целом же ситуация в деревне имела тенденцию ко все большему социальному напряжению. Уже к концу XIX в. четко обозначилось крестьянское перенаселение, причем не только в Центральной России^[544][545]. Поскольку, как писали К. Циллиакус и другие авторы, «кулаки сделались язвой русской деревни»^[546], обостри­лись противоречия в среде самих крестьян, где выделилось богатое меньшинство и бедное большинство. Сохранилось противоречие и между всем крестьянством и дворянами-землевладельцами. П. Г. Рынд- зюнский - один из лучших знатоков русского XIX в., подчеркивал: «сохранившееся на всем протяжении эпохи капитализма огромное по­мещичье землевладение, наследие феодальных времен, губительно от­зывалось на хозяйственном состоянии народа и на экономическом прогрессе страны»^[547]. Урожайность росла крайне медленно и за 50 по­реформенных лет она выросла всего в 1,5 раза; большие сложности были у крестьян с обеспечением рабочим скотом, более 30% крестьян­ских хозяйств были безлошадными, причем тенденция к увеличению таких хозяйств хорошо прослеживается на конкретных данных по тем или иным уездам Центральной России^[548]. Комплексный учет всех кре­стьянских хозяйств привел исследователей к выводу о том, что почти две трети российского крестьянства относилось в начале XX в. к кате­гории бедных и беднейших^[549]. Учитывая тот факт, что в начале этого ве­ка в деревне проживало 85% населения страны, характерной, типичной фигурой российского общества стал крестьянин-бедняк. Именно он должен был рано или поздно заявить о себе. Примечательно, что в се­редине 60-х гг. около 31 % крестьянских выступлений было связано с борьбой за землю, а 43% - против платежей (податей и повинностей). В конце 90-х гг. соотношение уже было соответственно 81 и 10%^[550].

И при всем этом, страна голодовок, страна бедных крестьян была на мировом рынке главным экспортером зерна, долгие годы опережала по этому показателю любое европейское государство и лишь в конце XIX в. встретила серьезного конкурента в лице США. Но изучение

В. Я. Гро су л сравнительных данных по экспорту хлеба по этим двум странам при­вело исследователей к очень грустным заключениям. В 80-х гг. Соеди­ненные Штаты вывозили всего лишь 8% своего хлебного сбора, тогда как Россия - 1 l,6%^l, в 90-х гг. США по-прежнему поставляли за рубеж 8% своего сбора, тогда как Россия довела его почти до 20%, т. е. выво­зила за границу пятую часть своего хлеба^[551][552]. Следует заметить, что ти­ражируемый в печати тезис о том, что «Россия кормила весь мир» мо­жет считаться несомненно гиперболизированным. Имея более 150 млн. человек населения к 1914 г. и вывозя пятую часть зерна, Россия, таким образом, могла кормить дополнительно лишь около 30 млн. Это насе­ление такой страны, как тогдашняя Италия.

Известное выражение министра финансов И. А. Вышнеградского «недоедим, но вывезем»^[553] свидетельствовало и о том, какую огромную роль играл хлебный экспорт для России, а также о полном пренебреже­нии к нуждам простого народа, ставшем одной из причин страшного голода 1891 г. Борьба за валюту любой ценой, характерная уже для XIX в., имела очень серьезные последствия не только для экономического развития страны, но и для ее последующей судьбы. Одним из последствий экономического кризиса 20-х гг. стал отказ многих помещиков от модер­низации своих хозяйств. Катастрофическая экономическая ситуация побудила Академию наук объявить конкурс на лучшую работу, которая бы помогла выйти из сложившегося труднейшего положения. По резуль­татам этого конкурса победителем стал малоизвестный чиновник Александр Фомин, среди прочего, бросивший серьезный упрек в адрес крепостного права и наряду с другими предложениями заметивший: «Переход большого числа лиц из состояния земледельцев в состояние ремесленников и торговцев мог бы усилить народонаселение городов, и чрез умножение среднего состояния, доставлять сбыт земледельческим произведениям; но города в России находятся или в неподвижном состоя­нии, или в упадающем; число купцов и купеческие капиталы уменьшают­ся, число мещан тоже»^[554][555]. Таково было наблюдение 1829 г.

Изменение ситуации и последовавший с 30-х гг. стремительный рост экспорта хлеба имел несколько примечательных результатов. С одной стороны, у России был весьма низкий остаток хлеба на душу населения. В конце XIX в. в пудах это выражалось так: США - 66,9, Дания - 50,0, Канада - 47,0, Аргентина - 33,8, Франция - 30,2, Германия - 24,2, Россия - 22,4'.

С другой - усиливавшаяся зависимость от хлебного экспорта стала важным сдерживающим фактором в росте российских городов. Его рекомендовал еще коллежский советник А. Фомин, но реализовать ре­комендацию не удалось. Как было давно подмечено, «роль города у нас сыграло влияние уже значительно развитого западно-европейского рынка»¹. Городское население в России росло чрезвычайно медленно. В 1800 г. при общей численности населения почти в 40 млн. человек, городское население составляло лишь 4%. Любопытно, что и в США в это время при населении 5,3 млн. человек в городах проживало лишь 4%. Но уже через сто лет главный хлебный конкурент при общей чис­ленности населения в 85 млн. человек достигает 40% населения в городах, тогда как Россия всего 15%, т. е. в 2,7 раза меньше.

Города относятся к числу важнейших показателей развития циви­лизации. Один из виднейших представителей французской школы Ан­налов Ф. А. Бродель в этой связи оставил следующее примечательное соображение: «Можно сказать, что города и деньги породили совре­менный мир, но возможно, в соответствии с правилом обратимости, столь ценимым Жоржем Гурвичем, и заявление о том, что дух совре­менности, динамика жизни человеческих масс способствовали экспансии денег и создали растущую тиранию городов. Города и деньги являются одновременно и двигателем, и показателем развития; они вызывают изменения и указывают на них. Но при этом они также являются их следствием»^[556][557]. И по уровню развития городов, и по накоплению капи­талов Россия заметно отставала от капиталистического Запада. По этим показателям разрыв между ними увеличивался. При 15% город­ского населения в России в 1900 г. в Англии этот показатель равнялся 78, в Германии - более 54, во Франции - 40.

Сравнительно медленный процесс роста городского населения, его заметно малый процент стали одной из важнейших причин аграрного перенаселения и довольно высокой эмиграции из страны. Это особен­но ощущалось при понижении доходности крестьянского земледелия. Если в 1881-1885 гг. 20 пудов (это количество рассматривалось как годовая норма потребления) ржи стоили 17 руб. 20 коп., то в 1896-1900 - 11 руб. 80 коп.; овса соответственно 14 руб. 40 коп. и 11 руб. 40 коп.; пше­ницы - 21 руб. 40 коп. и 16 руб. 40 коп^[558]. В конце XIX - начале XX вв. доходность крестьянских хозяйств постоянно снижалась и способство­вала разорению крестьян или тех, кто стремился сочетать работу в городе и деревне. Крестьяне и так заполонили российские города, и их доля сре­ди городских жителей оставалась довольно высокой, процент крестьян

В. Я. Гр осу л в городах постоянно возрастал. С 1858 по 1897 гг. количество кресть­ян-горожан возросло в 4,6 раза, тогда как прочих жителей городов лишь в 1,5 раза. В результате этого удельный вес крестьян в городах возрос с 20,2% в 1858 до 43,5% в 1897 г. К началу XX в. почти половина горо­жан по сословной принадлежности были крестьянами¹.

Города, таким образом, были переполнены крестьянами, но деревня продолжала их выталкивать, и это, с одной стороны, понижало стоимость труда, с другой - порождало эмиграцию и отходничество в другие страны. С 1900 г. по 1910 г. Россию покинуло 1,5 млн. человек, напра­вившихся прежде всего в Северную и Южную Америку. Существовала и такая форма сезонного отходничества как временное перемещение за рубеж на те или иные работы, прежде всего сельскохозяйственные. Когда разразилась Первая мировая война, в Германии были вынуждены остаться сотни тысяч сельскохозяйственных рабочих из России. Самая большая по территории страна мира, толкала на эмиграцию и отходни­чество в страны намного ее меньшие, но способные оплачивать труд, как правило малоквалифицированный, русских работников. Медленный рост городов сдерживал повышение квалификации, рост производи­тельности труда. И это при том, что в России пореформенной поры было два промышленных скачка, один из которых наблюдался в 90-е гг. XIX в., другой - после революции 1905-1907 гг. Благодаря им доля России в мировом промышленном производстве возросла с 1,72% в канун реформы 1861 г. до 3,14% в 1913 г., в канун Первой мировой войны^[559][560]. Но этого было крайне недостаточно, поскольку, занимая пятое место в мире по промышленному производству, Россия по численно­сти населения в два-три раза превосходила страны, входившие в пер­вую четверку. Уровень производительности труда в промышленности по сравнению с США падал. В 1860 г. производительность труда рус­ского промышленного рабочего была в 1,5 раза ниже, чем в США. Почти через 50 лет, в начале XX в. она стала уступать США в 3,5 раза^[561]. Соответственно была ниже и зарплата русского рабочего.

О бедности русского человека по сравнению с жителями Запада весьма своеобразно писал историк С. М. Соловьев: «...русский человек, по отношению к остальной Европе, стал похож на человека с маленькими средствами, но случайно попавшего в высшее, богатейшее общество, и

для поддержания себя в нем он должен тянуться, жить не по средст­вам, должен отказывать себе во многом, лишь бы быть прилично оде­тым, не ударить лицом в грязь в этом блестящем дорогом ему общест­ве»¹. Тяжелейшее положение русского труженика получило подробное отражение в вышедшей в 1869 г. книге В. В. Берви-Флеровского «По­ложение рабочего класса в России». Тремя десятилетиями позднее значимость рабочего вопроса в стране была такова, что М. М. Кова­левский в своей книге «Экономический строй России» был вынужден выделить специальную главу, которая так и называлась «Рабочий во­прос». В ней показана тесная связь многих рабочих с земледелием, возрастание доли женского и детского труда, изнурительная роль штрафов, антисанитария, скученность, плохое питание и т. д. и т. п. Как отмечал М. Ковалевский, многократно бывавший и даже прожи­вавший за рубежом, «нигде в Европе заработная плата не стоит так низко, как в России»^[562][563]. И далее, ссылаясь на исследования фабричных русских инспекторов, он подчеркивал, «что английский рабочий, как и американский, зарабатывает в два и три раза больше, чем русский»^[564].

Россия отличалась и особенно продолжительным рабочим днем, он был даже больше, чем в Польше (в то время составная часть России). Большинство фабричных рабочих работало с 5 утра до 8 час. вечера с 1,5-2-часовым перерывом. Таким образом, в конце столетия рабочий день длился 13-13,5 часов. Самый длинный в Европе рабочий день с самой низкой заработной платой сопровождался чрезвычайным произ­волом хозяина. По словам М. Ковалевского, «трудно было бы дать бо­лее широкое выражение произволу хозяина. В каждый данный момент он может прогнать рабочего, который не нравится ему, под предлогом ли неповиновения, дурного поведения, или просто дурного мнения о его работе»^[565].

Законодательное ограничение продолжительности рабочего дня в 1897 г. 11,5 часами на практике не соблюдалось. И после принятия этого закона рабочий день в России был заметно длиннее, чем в западных странах. В Англии, США, Дании и Норвегии он был равен 9-10 часам, а во Франции, Германии, Швеции - 10 часам^[566]. Несмотря на некоторый рост номинальной и даже реальной заработной платы, как свидетельству­ют специальные исследования, у большинства рабочих России зарплата была ниже прожиточного минимума^[567]. Разрыв же в заработной плате русских и западноевропейских и североамериканских рабочих увеличи­вался. Чрезвычайно медленно менялся и рацион питания рабочих. По

В. Я. Гросул свидетельству исследовавших его ученых, пища рабочих юга состояла в основном из хлеба и картофеля, редко употреблялось сливочное масло, из жиров преобладало сало и растительное масло. Рабочие очень мало употребляли мяса, что сказывалось на организме горняков и металлистов, занимавшихся интенсивным трудом. Недостаток рационального питания влек за собой изнашивание организма и преждевременную потерю тру­доспособности¹. Все это сопровождалось традиционным российским произволом. Николай Тургенев, вернувшись с лекции профессора Цве­таева в 1808 г., записал в дневнике его слова о том, что нигде «не ока­зывают более презрения к простому народу, как у нас в России»^[568][569].

Произвол хозяев заводов и фабрик перемежался с произволом адми­нистрации тем более тягостным, что на зарвавшегося администратора редко можно было найти управу. По свидетельству генерала Д. Ники­форова, описывавшего московские нравы второй половины XIX в., «полиция в большинстве случаев состояла из служебных отбросов, ко­торые не только тайно, но даже явно брали взятки, не стесняясь ни общественным мнением, ни тысячью глаз, смотрящих на это беззако­ние^[570]. По мнению изучавшего систему правительственного аппарата России П. А. Зайончковского, наиболее широко процветало в середине XIX в. взяточничество и воровство в губернской администрации^[571]. Хо­тя, как отмечает исследователь, «всеобщее мздоимство» и «лихоимст­во» почти не находят своего отражения в официальных документах, в том числе во всеподданнейших отчетах III отделения, даже в них чи­новничество отмечается как «наиболее развращенное морально»^[572].

Крестьянская реформа 1861 г. и следовавшие за ней реформы со­хранили не только феодальный господствующий класс, но и российский управленческий аппарат. Волокита и крючкотворство, подчинение че­ловека бумажке, рвачество и коррупция, бравшие свое начало еще со времен средневековых приказов, в самом «лучшем» виде перешли из России феодальной в Россию капиталистическую. Но и бюрократия, естественно, не оставалась полностью неизменной. В ней прослежива­ется ряд новых, довольно важных черт, отличавших ее от управленче­ского аппарата прежних времен. Хорошо заметен его стремительный численный рост. По подсчетам П. А. Зайончковского, в конце XVIII в. общее число чиновников в России составляло 15-16 тыс. человек, и, следовательно, один чиновник приходился на 2250 жителей. В 1851 г. в стране было уже 74 тыс. чиновников, и один чиновник приходился

на 929 человек. В 1903 г. общее количество чиновников составляло уже 385 тыс. человек, и один чиновник приходился на 335 человек. За XIX столетие, с учетом роста численности населения удельный вес чи­новников увеличивается в семь раз¹, а общее их количество в 25 раз.

Параллельно с ростом численности чиновничества растет и его си­ла, укрепляется его самостоятельность. Это особенно проявилось в пе­риод реформы 1861 г., когда императорская власть, опираясь на аппа­рат, смогла осуществить давление на землевладельческое дворянство. Подмечено, что несмотря на значительную долю дворянства в среде правящей бюрократии, у него имелись и свои специфические эконо­мические интересы. Еще с XVIII в. сословно-бюрюкратические верхи предпочитали накопление денежного капитала, причем наживали его как легальными, так и нелегальными путями. Поэтому, в отличие от поместного дворянства, они были в большей степени заинтересованы в развитии товарно-денежных отношений. Среди них имелись значи­тельные силы, желавшие развития отечественных мануфактур и фабрик, и соответственно, ограждения отечественного производства от зару­бежной конкуренции, что выражалось в проведении покровительст­венной таможенной политики. Землевладельческое дворянство было заинтересовано в потреблении более дешевых иностранных товаров и в экспорте своего сельскохозяйственного сырья. Вторая группа дворян была настроена откровенно антипротекционистски^[573][574].

В пореформенное время высшая бюрократия проводила госкапитали- стическую политику, т. е. насаждала капитализм сверху. Складывалась довольно противоречивая картина. Феодальный по своему составу и методам действий аппарат насильно проводил политику государствен­ного капитализма, причем так, что в России складывалось крупнейшее в мире государственно-капиталистическое хозяйство, важнейшим компо­нентом которого было железнодорожное хозяйство^[575]. Между государст­венным капитализмом и частным капиталом имелись свои противоречия и проблемы, точно так же как имелись противоречия между госкапита­лизмом и помещичьим хозяйством. Как отмечал один из лучших знатоков российских политических институтов Н. П. Ерошкин, «буржуазно-поме­щичья государственность оказалась обреченной на гибель»^[576]. Таким образом, конфликт в верхах не только не затухал, но имел тенденцию ко все большему обострению, что заметно ослабляло господствующие круги. Противоречия между дворянством и буржуазией и в начале XX

в. были довольно значительными. Даже в период Первой мировой войны, как известно, весьма обострившей внутрироссийские проблемы, один из идеологов русского дворянства, видный психиатр П. И. Кова­левский подчеркивал: «Прежние помещики, имея рабов, своею кровью защищали отечество, нынешние капиталисты не желают жертвовать своею кровию. Они не прочь на боевом поле видеть дворян и крестьян, но не для защиты нации, а для защиты своих капиталов»¹. Среди рус­ских дворян имелись довольно значительные антикапиталистические слои, по-разному видевшие перспективы развития страны. В начале XX в. были и те, кто видел идеал в прошлом, в дореформенной России. В 1902 г. в специальной записке, направленной на имя Николая И, В. П. Мещерский решительно осуждал политику правительства после 1861 г. и представлял ее как цепь сплошных ошибок^[577][578]. В стане консер­ваторов были и более резкие выступления против реформы. В феврале 1901 г., когда отмечалось ее сорокалетие, «Московские ведомости» на­зывали Положение 19 февраля 1861 г. жестокой ошибкой кабинетных теоретиков, подражавших пресловутой свободе Запада и обнаружив­ших за 40 лет свою совершенную непригодность^[579].

Отношение к реформе 1861 г. четко противопоставило позиции различных общественно-политических течений. Резкая критика в ее адрес раздавалась в среде крайних консерваторов, считавших ее ошиб­кой, тогда как более умеренные консерваторы предпочитали писать о преждевременности реформы. Левые силы критиковали реформу как запоздалую и половинчатую, в то время как в либеральной печати чем дальше, тем больше проводится идея «Великих реформ». Но и среди либералов не было полного единства. Весьма критично относился к реформе 1861 г. крупнейший русский историк С. М. Соловьев, одним из первых описавший распространение после реформы «в ужасающих размерах» пьянства^[580]. И это после того, что накануне реформы в стране развернулось небывалое по своему размаху трезвенное движение, ох­ватившее значительные пространства страны^[581].

Повальное пореформенное пьянство не смогли приостановить ни административные меры, ни пропаганда церкви. Вообще, православная церковь в то время сама переживала кризис, и о ее проблемах писали многие современники, например Ф. М. Достоевский. Моральный вес церкви падает, в ее среде заметно возрастающее брожение, носившее различный характер. Отмечены противоречия между выходцами из

духовной среды и крестьянства и дворянами. Серьезным свидетельст­вом кризиса церкви стало брожение и даже откровенные бунты в цер­ковных учебных заведениях как средних, так и высших - духовных академиях¹. Прослеживается отставание и в области богословия, его подчиненность зарубежному, например немецкому, богословию^[582][583]. С увеличением проблем самодержавия его неразрывность с православ­ной церковью ослабляла позиции церкви, которая пытается усилить свою самостоятельность. Когда 17 апреля 1905 г. был издан указ о ве­ротерпимости, правительство, как свидетельствуют исследователи, не просчитало его последствий. Начался массовый переход из правосла­вия в католицизм, мусульманство и протестантство^[584]. Руководство пра­вославной церкви было не готово к такому ходу событий. Привыкшая к многолетнему покровительству, православная церковь не выдержи­вала конкуренции с другими конфессиями и теряла паству.

Обострявшиеся религиозные проблемы имели прямую связь с раз­раставшимся национальным вопросом. Самым крупным националь­ным движением в России XIX в. было польское, выразившее себя в та­ких выступлениях как восстания 1830-1831 и 1863-1864 гг. В начале XX в. заявили о себе украинское, грузинское, армянское и другие на­циональные движения, становившиеся все более и более организован­ными. Кроме общих причин, способствовавших заметному накалу межнациональных противоречий, были и несомненные просчеты в на­циональной политике. Русификация, которая имела и позитивные чер­ты, поскольку приобщала представителей различных народностей к русской культуре, нередко проводилась насильственным путем и при­носила больше вреда, чем пользы.

В 70-х гг. XIX в. были закрыты сотни молдавских православных церквей и уничтожены церковно-богослужебные книги на молдавском языке. Как писал один из исследователей этой проблемы Н. Н. Дурно­во, «в начале 1870-х годов наше духовное ведомство ополчилось на всегда верных и преданных нам молдаван...» И далее: «молдавский на­род в Бессарабии, благодаря насильственной русификации был обра­щен в орду темных и немых рабов, не знающих грамоты...»^[585] Эти акции заметно ослабили прорусские симпатии в Молдавии и проложили до­рогу к иннокентиевщине начала XX в. Примерно такие же издержки русификации наблюдались и в Грузии, где также проводилась полити­ка ущемления грузинского языка и грузинской церкви^[586].

Самостоятельным вопросом был в России и еврейский. Жозеф де Местр, бывший посланником сардинского двора в России в начале XIX в., обратил внимание на то, что большинство евреев сконцентри­ровалось в России, и это может повлечь за собой будущие конфликты¹. Обострение еврейского вопроса замечается в начале 80-х гг., и погромы, которые тогда происходили, связывают с деятельностью тогдашнего министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Именно с этого времени начинается массовая эмиграция евреев преимущественно в США. Цир­куляр нового министра внутренних дел Д. А. Толстого предписал вла­стям не допускать повторения таких беспорядков, и временно ситуация успокоилась^[587][588]. Но в XX в. Россия вошла как страна множества еврейских погромов, что, среди прочего, привело к напряженным отношениям между рядом международных еврейских организаций и царским пра­вительством, и к влиянию этих организаций на общественное мнение и руководство ряда стран, в том числе и США. Правительство США сде­лало представление России, что вызвало недовольство в разных россий­ских инстанциях и во многих провинциальных земствах, в частности^[589].

Действительно, некоторые внутренние вопросы постепенно перераста­ли в международные. У России имелись не затухающие территориальные проблемы с Австро-Венгрией, Румынией, Турцией и другими странами. В конце XIX в. произошла переориентация российского правительства на союз с Францией^[590], усилилось противостояние с Германией и Австро- Венгрией. Территориальное расширение страны к началу XX в. прекра­тилось, более того, Россия продала по весьма низкой цене Аляску, а затем в результате неудачной Русско-японской войны понесла территориальные потери на Дальнем Востоке. За немногим более полустолетия Россия, некогда сильнейшая держава Европы и Азии, терпит поражение в трех войнах: в Крымской, Русско-японской и, фактически, в Первой мировой.

Особенно заметно усиление экономической зависимости страны от зарубежного капитала. Поначалу в этом отношении Россия была теснее связана с Германией. Но протекционистский курс российского прави­тельства и недовольство германского руководства франко-русским сближением привело к тому, что в 1887 г. германский канцлер О. Бисмарк организовал противодействие облигациям русских займов, размещав­шихся главным образом на немецком фондовом рынке. Германские власти самым неприкрытым образом стремились обанкротить русскую казну и запретили своим государственным кредитным учреждениям выдавать

ссуды под залог русских ценных бумаг, объявленных ненадежными. Сброс русских бумаг привел к падению их стоимости, что было явным свидетельством подчиненного положения русских финансов.

Россию спасла Франция. Французские финансисты не только по­могли России, но и сами заработали крупные суммы, тогда как немец­кие держатели понесли большие убытки. Кредитная зависимость Рос­сии от Германии была ликвидирована¹, но была заменена зависимо­стью от Франции. Нехватка капиталов была хронической и сопровож­дала Россию постоянно. Если бы не очередная помощь России со сто­роны Франции, в 1905 г. осуществившей новое вливание капиталов, то страну ожидали бы более крупные потрясения. Внешний долг, однако, постоянно возрастал. В. И. Ленин в 1916 г. подчеркивал, что четыре страны - Англия, Франция, США и Германия - имели почти 80% все­мирного финансового капитала. И отмечал: «Почти весь остальной мир, так или иначе, играет роль должника и данника этих стран - междуна­родных банкиров, этих четырех «столпов» всемирного финансового капитала»^[591][592]. К числу этих должников и данников относилась прежде всего Россия. В 1914 г. внешние государственные займы страны со­ставляли 4,6 млрд. руб. (из них - Франции 3 млрд.), гарантированные железнодорожные займы - 1,5 млрд. руб. (из них на Германию прихо­дилось больше всего - более 0,5 млрд, руб.), что же касается военных кредитов за 1914-1917 гг., то они составляли более 7,2 млрд, руб.^[593]

Таким образом, долги страны исчислялись поистине колоссальными суммами. Для сравнения можно отметить, что все ресурсы Государст­венного банка России в 1914 г. составляли 1,2 млрд, руб., вклады же в государственных сберегательных кассах - 1,7 млрд, руб., собственные капиталы акционерных коммерческих банков в этом году - 0,8 млрд, руб., а их вклады и текущие счета - 2,5 млрд, руб.; собственные же ка­питалы обществ взаимного кредита и городских банков составляли всего лишь 0,2 млрд, руб., а их вклады и текущие счета - 0,8 млрд. руб.^[594] В начале XX в. «российские банки откровенно проявляли свои претензии на руководство экономической жизнью»^[595], но сами они, как бы ни дискутировался этот вопрос в литературе, несомненно находились в подчинении у иностранных банков. Тезис о полуколониальной зави­симости дореволюционной России, широко распространенный в 20-х гг. нынешнего века, в настоящее время не разделяется многими специали­стами, но впервые прибегнув к заграничным государственным займам в XVIII в., российское правительство в начале XX в. существовать без

них уже не могло. По различным данным, иностранные капиталисты контролировали от 20 до 40% русских капиталов, причем особенно значительным было их влияние в частных банках. Освобождение от долгов не могло не волновать как правительство, так и российскую общественность. Проникновение иностранных капиталов становилось все более интенсивным и нередко приобретало характер колонизации страны, поскольку, среди прочего, приводило к усиливавшемуся ис­пользованию природных и людских ресурсов страны. Поэтому борьба против крупного отечественного и иностранного капитала была одной из задач надвигающейся революции. Тем более, что из самой России шел нарастающий отток внутренних накоплений и, если в 1911 г. из страны ушло 182 млн. руб., то в 1912 г. уже 332, а в 1913 - 578 млн. руб¹.

Положение о том, что Россия XIX - начала XX в. стремительно преодолевала давнее историческое отставание от стран Запада, далеко не всегда подтверждается обращением к конкретным фактам. Известна широчайшая безграмотность населения страны, и факт вхождения страны в XX в. почти с 80% неграмотного населения не мог не озада­чивать. Можно привести множество примеров роста числа школ, гимна­зий, реальных и прочих училищ, высших учебных заведений. Но сами эти показатели говорят далеко не обо всем. Сравнение с другими странами совсем не в пользу России. Если обратиться к данным о числе негра­мотных на 1000 рекрутов в 1875, 1894 и 1911 гг., то в Германии будут следующие показатели - 24; 3,8 и 0,2, в Швейцарии - 46; 38 и 5, в Ни­дерландах - 123; 65 и 14, во Франции - 161; 87 и 33, в Италии - 520; 403 и 306, В России - 784; 708 и 617^[596][597]. Таким образом, если в Первую мировую войну германские солдаты вступили поголовно грамотными, то в России большинство армии состояло из неграмотных солдат. Осо­бенно разительны темпы ликвидации неграмотности по названным странам. С 1875 по 1911 гг. в Германии сократилась неграмотность солдат в 100 раз, в Швейцарии и Нидерландах - в 9, во Франции в 5 раз, в Италии на 37%, а в России только на 25%. Журнал «Вестник воспитания» в 1906 г. предсказывал, что при тех темпах ликвидации неграмотности в России для достижения полной грамотности мужчин понадобится 180 лет, а женщин - 280 лет.

Такова картина по одному из важнейших показателей уровня раз­вития цивилизации. Российское правительство об этом хорошо знало, и нельзя сказать, чтобы оно равнодушно воспринимало такую ситуа­цию. Но даже краткий обзор действий императорской России в XIX - начале XX в. позволяет сделать вполне убедительные заключения. Александр I - победитель Наполеона, - начавший как реформатор и,

можно сказать, как либерал, кончил всепроникающей аракчеевщиной. Николай I свое царствование провел под лозунгом последовательного охранительства и традиционализма. Александр II, несомненно самый крупный реформатор на русском престоле после Петра I, осуществил свою главную реформу через шесть лет после воцарения, а уже через несколько лет хорошо знавший его князь В. П. Мещерский писал о разочарованности царя реформами¹. Александр II стал реформатором поневоле, под влиянием объективных факторов. Но свои действия он сочетал с усиливающейся репрессивной системой. Насилие над мос­ковскими студентами в 1857 г., совершенное полицией, правительство осудило. Ав 1861 г. полиция и охотнорядцы устроили самое настоящее побоище студентов Москвы у гостиницы «Дрезден» («битва под «Дрез­деном»), и оно не получило нареканий со стороны властей. Это был год не только реформы 1861 г., но и расстрелов бездненских и кандеев- ских крестьян, массовых арестов петербургских и московских студентов. В 1862 г. был арестован Н. Г. Чернышевский, состоялся «Процесс 32», массовые аресты сопровождали все царствование царя-реформатора^[598][599]- При Александре II аресты и осуждения по политическим мотивам бы­ли более частыми и многочисленными, чем при его отце Николае I. Александр II был категорическим противником конституции и при нем, несмотря на различного рода реформы, российский режим считался самым жестким в Европе, что продолжилось и при его сыне Александ­ре III. Это было засвидетельствовано и иностранными авторами, напри­мер, американцем Джорджем Кеннаном. Он писал, что русские револю­ционеры «самые мужественные и самые великодушные типы мужчин и женщин, каких я когда-либо знавал»^[600].

Этих людей тысячами ссылали в самые отдаленные уголки импе­рии, вынуждали эмигрировать и царь-реформатор, и его сын Алек­сандр III, еще более ужесточивший политический режим страны после трагических событий 1 марта 1881 г., когда народовольцы убили им­ператора. В литературе многократно высказывались мнения о другом пути России, если бы не это покушение. На этих позициях стоял и ру­ководитель белого движения генерал А. И. Деникин. В своих воспоми­наниях он писал: «Нет сомнения, что самодержавно-бюрократический режим России являлся анахронизмом. Нет также сомнения, что эволю­ция его наступила бы раньше, если бы не помешало преступление, со­вершенное в 1881 году революционерами-»народниками», убившими императора Александра П-го, и накануне привлечения представителей

народа (земств) к государственному управлению. Это преступление на четверть века задержало эволюцию режима»¹.

Если генерал Деникин осознавал самодержавно-бюрократический режим страны как анахронизм, то это должен был понимать и сам им­ператор, если же он этого не понимал, то тогда не соответствовал сво­ему положению и не представлял реальной ситуации в стране. Дейст­вительно, события 1 марта 1881 г. были не ординарными. Было над чем задуматься, у властей имелись основания для колебаний. Но кто мешал приступить к преобразованиям, допустим, через три - четыре года, или в 1894 г., когда престол занял Николай II? В публичной речи на приеме депутатов различных слоев общества 17 января 1895 г. Ни­колай II категорически выступил против любого ограничения само­державия. Слова царя о «бессмысленных мечтаниях» по поводу пред­ложения конституции обошли всю Россию. Но, пожалуй, в большей степени широкие слои общества поняли, что представляет собой но­вый царь, на другом примере. В апреле 1895 г. вспыхнула стихийная стачка на Большой мануфактуре в Ярославле. Власти привлекли про­тив забастовщиков стоявший неподалеку Фанагорийский полк, кото­рый открыл огонь по рабочим. И за десять лет до массового расстрела 9 января 1905 г. молодой царь Николай II объявил благодарность «мо- лодцам-фанагорийцам», стрелявшим в рабочих^[601][602].

В. О. Ключевский говорил, что это будет последнее царствование на Руси. Еще не было ни Ленского расстрела, ни революции 1905 г., ни Златоустовской бойни 1903 г., ни Ходынки, но крупнейший историк России уже все понял. Что касается 9 января, то его очевидцы и много позднее подчеркивали: «Такой поступок царя восстановил против него всех, даже ярых монархистов, а главное - простой народ, который всегда смотрит на царя, как на любящего свой народ отца, и предполагал, что все беды, все несчастья происходят только от окружающих царедворцев, которые из личных выгод скрывают все от царя, а стоит царю все уз­нать, и станет все хорошо»^[603]. Царь усилил репрессивную систему прав­ления, которая стала показателем не силы, а слабости самодержавной России. Можно сколько угодно спорить о том, была ли Россия парла­ментской монархией, существовала ли в России конституция, но точку в этих спорах ставят события 3 июня 1907 г., показавшие, кто в стране имел реальную власть, и хочет ли царь ограничения своих полномочий. (Кстати, Думу надо рассматривать в сочетании с Государственным со­ветом, низводившим парламентские функции - законодательные, представительные и контрольные - почти до минимума.) Вереница кровавых подавлений была важнейшей причиной того, что в феврале

1917 г., как отмечено в литературе, за царя «не вступился никто»¹. В начале XX в. самодержавие исчерпало свои реформаторские возмож­ности, и преобразование страны должно было перейти к другим силам. А сил таких было две. Одну из них представляло так называемое об­щество - промежуточный слой, находившийся между самодержавны­ми верхами и народными массами, и сам народ.

Общество не было единым и делилось на множество различных группировок и течений, среди которых обычно выделяют три наиболее крупные и влиятельные. Эти направления, проявившиеся еще в эпоху Александра I, - консервативное, либеральное и леворадикальное - проходят через все XIX столетие и выходят в XX.

Консервативное направление, зародившееся как организованное направление в годы александровского либерализма в качестве проти­вовеса ему, выдвинуло из своей среды известных идеологов, к кото­рым относились Н. М. Карамзин, М. Н. Катков, К. Н. Победоносцев и др. Это направление фактически отстаивало интересы землевладельче­ского дворянства с его нежеланием отказаться от крепостного права в начале XIX в. и со стремлением всячески сохранить свои земельные богатства. И политически, и идеологически консерватизм сохранял много феодальных черт и был, конечно, направлением обреченным. Несмотря на попытки консервативных мыслителей К. Н. Леонтьева или Л. А. Тихомирова, резко выступавшего против политической и социаль­ной демократии^[604][605], обновить теоретический арсенал консерватизма, он более столетия оставался неизменным. Триада, заложенная в «Записке о древней и новой России» Карамзина, - самодержавие, православие, отечество, - была затем лишь несколько изменена, приобретя поднов­ленную формулу «официальной народности» - православие, самодер­жавие, народность. Собственно, с этой установкой в XX в. вошло не только самодержавие, но и обслуживавший его консерватизм, который нередко был слит с этим самодержавием. XIX в., при том, что его обычно называют веком реформ, был, с точки зрения политической теории и практики России, скорее консервативным, чем либеральным. В XX в. и консерватизм, и самодержавие вошли с принципами феодаль­ной идеологии. Н. А. Бердяев в 1904 г. подчеркивал: «На эволюции Розанова мы еще раз убеждаемся в окончательном духовном банкрот­стве русского консерватизма, в невозможности у нас какой бы то ни было консервативной идеологии»^[606]. И хотя Бердяев рано списывал со счетов русских консерваторов и их идеологию, поскольку были живы В. Мещерский, Л. Тихомиров, С. Шарапов, и им на смену шли деятели

типа В. Пуришкевича, определенным образом перегруппировавшие кон­сервативные силы после 1905 г., будущего это направление не имело.

Отцом русского либерализма как организованного направления, по существу, был сам Александр 1, и его представляли такие столпы госу­дарственной администрации как М. М. Сперанский, Н. А. Милютин, а также К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин, П. Н. Милюков и др. Казалось бы, русский либерализм обслуживал передовую, капиталистическую идею, и ему суждено возрастающее влияние на широкие слои населения. Однако прочной социальной поддержки он не получил. Для главной фигуры тогдашней России - бедного крестьянина - капиталист, который пред­ставал в виде кулака, арендатора, ростовщика, был не меньшей опасно­стью, нежели столь привычный для него помещик, с которым взаимо­отношения были даже несколько проще, чем с прижимистым и везде­сущим сельским буржуа. Примечательно, что в начале XX в. русский консерватизм, несмотря на то, что в состав этого направления входил и такой великий писатель как Ф. М. Достоевский, не имел почти никако­го международного политического влияния и был предназначен для внутреннего потребления. Русский же либерализм носил характер до­гоняющей, подражательной идеологии и за пределами России имел воздействие не большее, чем консерватизм. В самой России лозунг «Впе­ред, к победе капитализма!» в начале XX в. имел незначительное число сторонников. Не поддерживала его и великая русская литература.

Третье общественно-политическое направление - русский левый радикализм заявил о себе тоже при Александре I, и в 20-х гг. можно говорить о зарождении русского революционного движения как внут­ренней потребности русского общества и как о реакции на резкий по­ворот в 1820 г. Российское революционное движение зародилось в верхах, его представителями были дворяне, нередко из довольно родо­витых семейств. Но будучи изначально дворянским, русское револю­ционное движение в первое время отчетливо ставило задачи буржуаз­ной революции. Лишь в конце 40-х гг. XIX в. в нем заметны ростки новой идеологии, которая получила название русского (крестьянского, общинного) социализма. Примечательно, что к нему пришло почти одновременно несколько деятелей русского освободительного движе­ния - А. И. Герцен, М. А. Бакунин, М. А. Фонвизин и некоторые пет­рашевцы. Появление теории русского крестьянского социализма сви­детельствовало о неудовлетворенности ее создателей еще господство­вавшими тогда феодальными порядками и вероятным переходом стра­ны к нежеланному ими капитализму.

Тот факт, что эта теория стала преобладать в русском революцион­ном движении сразу после Крестьянской реформы 1861 г., не мог быть случайностью и свидетельствовал о решительном неприятии его дея­телями капиталистического пути развития страны. Сумма коллизий социального, национального и политического характера, накапливав­

шихся в пореформенный период, вела к усилению этой идеологии во все более широких слоях русского общества, что свидетельствовало о наличии для нее благодатной почвы. Русское революционное движе­ние развивалось в крайне неблагоприятных политических условиях, в рамках многолетнего подполья, нелегальщины и, тем не менее, рост его был постоянным и весьма значительным. Если исходить из извест­ного положения о трех этапах российского освободительного движе­ния, то за первые 35 лет (1825-1861 гг.) исследователи выявили около 1 тыс. деятелей революционного движения (по данным В. А. Дьякова - 951 человек¹, по нашим подсчетам - 974^[607][608], не считая участников поль­ского освободительного движения.

За следующие 35 лет (1861-1895 гг.) удалось выявить примерно 25 тыс. деятелей русского революционного движения^[609], произошел рост в 25 раз. Но еще более стремительно возросло число участников рево­люционного движения позже. Только летом 1917 г. в левых революци­онных организациях и партиях состояло примерно 1 млн. 200 тыс. чле­нов, причем наиболее многочисленной была партия эсеров. Всего же участников" революционного движения с 1895 по 1917 гг. было значи­тельно больше. Их число увеличивалось фактически в геометрической прогрессии, что не могло быть фактором случайности и отражало за­кономерности развития русского общества. Если учесть, что городское население росло лишь в арифметической прогрессии, а ликвидация не­грамотности еще медленнее, то на каком-то временном отрезке между ними должен был произойти острый конфликт. Он и вылился в три русские революции начала XX в.

Русский левый радикализм не был абсолютно цельным и неразделен­ным общественно-политическим направлением. В нем прослеживается несколько течений, из которых наиболее значительными были социально­революционное, социал-демократическое и анархистское. Социально­революционное течение поначалу было представлено деятелями народ­нического плана и строило свои концепции на неприятии русского капи­тализма. Один из видных представителей либерального крыла русского народничества В. П. Воронцов развитие капитализма в России рассмат­ривал как явление вредное, регрессивное и искусственно насаждаемое правительством^[610]. При том, что народнические концепции шли вразрез с реальными процессами в стране, в них нашли отражение и некоторые верные наблюдения. В. П. Воронцов, признавая позитивные достижения капитализма на Западе, считал, что в России сконцентрировались отри­

цательные стороны международной, капиталистической эволюции хозяй­ства, что страна будет находиться в подчиненном положении, и потому русский капитализм не может быть движущей силой ни в экономике, ни в политике. Он считал, что капиталистическим путем Россия не сможет достичь должной степени промышленного развития¹.

Вступившие в полемику с народниками молодые русские социал-демо­краты, увидевшие реальные плоды русского капитализма, рассматривали его как явление неизбежное, но временное, которое сменят другие от­ношения антиэксплуататорского характера. Русские социал-демократы взяли за основу учение К. Маркса и считали его вполне применимым для своей страны. Интересные свидетельства оставил С. Н. Булгаков - видный религиозный философ. В 1904 г. он писал: «После томительного удушья 80-х годов марксизм явился источником бодрости и деятельного опти­мизма, боевым кличем молодой России, как бы общественным ее броди- лом. Он усвоил и с настойчивой энергией пропагандировал определенный, освященный вековым опытом Запада практический способ действий, а вместе с тем он оживил упавшую было в русском обществе веру в бли­зость национального возрождения, указывая в экономической европеи­зации России верный путь к этому возрождению»^[611][612].

Именно представители леворадикального направления разработали наиболее приемлемую для большинства крестьянства, выступавшего против частной собственности на землю^[613], аграрную программу. Они же разработали и наиболее устраивавшую нерусское население страны национальную программу, основанную на лозунге права наций на са­моопределение и принципе федерализма, первоначально принятого партией эсеров. Социал-демократы создали программу по рабочему вопросу, соответствующую требованиям рабочего класса. Левая Россия предложила и новую форму государственного устройства в виде рес­публики Советов еще в 1905 г., организовав 62 Совета, тесно связан­ных с традициями сельской общины и волостных сходов. Примеча­тельно, что даже в рядах послеоктябрьской эмиграции, в целом весьма поправевшей, были слои, прежде всего сменовеховцев и евразийцев, видевшие в русской революции очистительную бурю, которая одна «могла вывести Россию к новой жизни и которой необходимо поэтому подчиниться»^[614].

Вместе с тем, в целом русское общественное движение было раско­лото не только на три основные общественно-политические направле­ния. Четкие различия обозначились и внутри каждого из них. Причины этих расколов были различными. Если обратиться к левому направлению, то между большевиками, сен-симонистами, эсерами-эгалитаристами, меньшевиками-фурьеристами и анархистами-антиэтатистами имелись, конечно, и серьезные теоретические различия. К ним добавились органи­зационные разногласия и, конечно, постоянная работа охранки, делавшей все для разобщения сил левого фланга¹. Все это привело к распаду ко­митетов революционных организаций после Февральской революции^[615][616]и стало источником затянувшейся Гражданской войны. Хотя нужно отметить и более ранние попытки объединения левых и левоцентрист­ских организаций и партий. На Парижскую конференцию в сентябре 1904 г. было приглашено 18 революционных и либеральных организа­ций, но приглашение приняли лишь 8^[617]. Уже тогда было ясно, что объ­единить революционеров и либералов не удастся. И в этих условиях свою судьбу постепенно предпочитают самостоятельно решать до­вольно широкие народные массы.

Собственно, очередной общественный подъем отмечается еще с 1891 г., толчком к которому стал сильный голод, а поводом - ряд об­щественных акций. Особенность этого подъема в том, что он не имеет аналогов в российской истории по своей продолжительности и степени вовлечения различных людских потоков. Подъем продолжался с 1891 до революции 1905-07 гг. включительно. Он сопровождался небыва­лым ростом рабочего движения, прежде всего стачечной борьбой. Ес­ли в 1881-1890 гг. было учтено примерно 450 различных выступлений рабочих, то лишь в 1901 г. было 353 стачки, а в 1903 г. этих стачек бы­ло уже 1382^[618]. Мировой аграрный кризис и стремительное падение цен на хлеб при завышенных земельных ценах^[619] больно ударили по кресть­янству, и вызвали небывалое за все пореформенное время крестьянское движение. Генерал А. И. Деникин писал: «Деревня с 1902 и до конца 1907 года, в особенности в Поволжье и Прибалтике, поджогами и раз­граблением помещичьих имений и захватами их угодий пыталась разре­шить исключительно аграрную проблему - крестьянского малоземелья, значительно осложненную низким уровнем земледельческой культуры»^[620].

Крестьянское восстание, начавшееся весной 1902 г. в Полтавской и Харьковской губерниях, охватило 174 сельские общины и повлияло на многие другие губернии страны. Не случайно около тысячи крестьян было предано суду¹. Это восстание произошло за три года до револю­ции 1905 г. Октябрьской революции 1917 г. тоже предшествовало ши­рокое крестьянское движение того же года. В этих условиях нечего удивляться тому, что участники рабочего и крестьянского движений предпочли объединиться не с консерваторами и либералами, стремив­шимися к совместным выступлениям, а с деятелями леворадикального направления, уже давно проводившими агитацию в народе. Как отме­чается в литературе, во время выступления 1902 г. стало заметно изме­нение отношения крестьян к студентам-революционерам, в которых они увидели своих союзников^[621][622].

Примечательно, что и за рубежом деятели русского революционно­го движения имели значительно большую общественную поддержку, нежели русские либералы и консерваторы. В международном анархи­стском движении лидерами были русские революционеры - М. Баку­нин, П. Кропоткин, В. Черкезов. Давнее и основательное влияние в различных левых зарубежных организациях имели народовольцы^[623], а затем и социалисты-революционеры; русские социал-демократы зани­мали серьезные позиции во II Интернационале и оказывали заметное влияние на развитие теории марксизма. В защиту русских революцио­неров открыто выступали выдающиеся писатели - В. Гюго, Ж. Верн, Б. Шоу, О. Уайльд, М. Твен и др. Марк Твен с восхищением писал о русских революционерах, подчеркивая при этом: «Какое величие души! Я думаю, только жестокий русский деспотизм мог породить таких людей! По доброй воле пойти на жизнь, полную мучений, и в конце концов на смерть только ради блага других - такого мученичества, я думаю, не знала ни одна страна, кроме России. История изобилует мучениками, но кроме русских, я не знаю таких, которые, отдавая все, совсем ниче­го не получали бы взамен»^[624].

Несмотря на то, что царское правительство с каждым годом увеличи­вало расходы на борьбу с революционным движением, всячески пресле­довало его деятелей, вес и влияние революционной России с каждым годом возрастали. В условиях, которые создавались для социальной и политической революции, верх могла взять лишь общественная сила, основательно к этой революции подготовившаяся. И поэтому нужно было не преграждать дорогу революции, что было бессмысленно, а дей­ствительно к ней готовиться. И подготовились к ней именно левые силы,

имевшие более привлекательные программы, наладившие связи в массах и обладавшие организациями и партиями. Любопытно, что в середине ноября 1916г. великий князь Михаил Михайлович направил из Лондона письмо Николаю II, где писал: «Я только что возвратился из Бэкингем- ского дворца. Жоржи [английский король Георг] очень огорчен поли­тическим положением в России. Агенты Интеллидженс Сервис, обычно очень хорошо осведомленные, предсказывают в России революцию. Я искренне надеюсь, Ники, что ты найдешь возможным удовлетворить справедливые требования народа, пока еще не поздно»¹.

После Февраля 1917 г. именно деятели революционного движения пользовались наибольшим доверием в народе, и не случайно выборы в Учредительное собрание дали левым партиям более 85% поддержки. В России не было альтернативы революции. Тот факт, что мировая исто­рия знает примерно 100 различного рода революций, свидетельствует об их объективности и неодолимости, и Россия с противоречиями, более значительными, чем в Англии или во Франции накануне их буржуазных революций^[625][626], не была и не могла стать исключением. Именно Россия породила самую грандиозную революцию XX столетия, и даже такие авторы как Ричард Пайпс, откровенно заявивший о своих либерал-кон- сервативных взглядах, вынуждены были признать русскую революцию «бесспорно самым значительным событием настоящего столетия»^[627].

Один из деятелей послеоктябрьской эмиграции, профессор В. В. Зень- ковский в свое время подчеркивал: «Даже до 1917 г. многие сознавали в России великую ее внутреннюю неустроенность, чувствовали, что нам предстоят великие испытания. Теперь, когда эти испытания насту­пили, для нас ясно, что они не явились случайными, что они давно гро­зили нам, хотя мы и обольщались нашим благополучием»^[628].

_i Отечественная история. 1997, № 6, с. 34-54.