ЗАРОЖДЕНИЕ русского ПОЛИТИЧЕСКОГО КОНСЕРВАТИЗМА

В новейшей литературе уже неоднократно писалось о консервативных волнах, которые охватывали человеческое общество в новое и новей­шее время. Таких волн называют пять - от реакции на Реформацию и Английскую революцию XVII в.

Учитывая тот факт, что консервативное направление в обществен­ном движении было одним из наиважнейших направлений подобного рода, а нередко, самым влиятельным и многочисленным, можно с пол­ной определенностью говорить о неадекватном отражении русского общества в новое время, его неполноте и даже искаженности. История

русского политического консерватизма нуждается в основательном и всестороннем изучении как в целом, так и по ряду его составляющих. К числу слабо разработанных и довольно спорных проблем относится вопрос зарождения русского политического консерватизма и его особен­ностей на различных исторических этапах.

На всем протяжении человеческой цивилизации можно выделять различного рода консервативные настроения и даже консервативные круги, но бытовой или даже социальный консерватизм еще не составля­ли консерватизма политического, зарождение которого относят только к периоду Нового времени, когда были созданы соответствующие госу­дарственные институты, прежде всего появились конституции, парла­менты, политические партии, стимулировавшие устойчивые политичес­кие силы с устоявшимися политическими взглядами и политическими действиями. Так получилось, что именно Англия является лучшей ис­торической лабораторией для изучения различных политических пар­тий - либеральных, радикальных, рабочих, социалистических и в том числе и консервативных.

Политический кризис в Англии в 1673 г. стал как бы отправным моментом появления зародышей двух крупнейших политический пар­тий туманного Альбиона. Именно в этом году обострилась вражда ме­жду так называемой партией двора, отстаивавшей принцип божест­венного происхождения королевской власти и, как тогда называли, «партией страны ратовавшей за подчинение короля воле парламента и, прежде всего, законам Англии. Именно от партии двора берет свое на­чало движение тори - будущих английских консерваторов, ратовавших тогда за сохранение королевских прерогатив. «Партия страны», партия укрепления прав парламента вскоре стала называться вигами, а впо­следствии либералами. Таким образом, английский политический ли­берализм и английский политический консерватизм могут считаться порождением второй половины XVII столетия.

В XVII - XVIII вв. Англия выдвинула ряд политических мыслителей, заложивших фундамент мировой доктрины политического консерва­тизма. К ним относятся Р. Филмер, Т. Гоббс, Д. Галифакс, В. Блэкстон, Э. Берк и другие^[630], оказавшие заметное воздействие на консервативных мыслителей многих стран, в том числе и России.

не могут не быть дискуссионными и носят более или менее приблизи­тельный характер. Автор специальной книги по истории русского ли­берализма В. В. Леонтович начинает его историю с 1762 г., то есть с того времени, когда русский престол получила Екатерина II - супруга российского императора Петра III, право на престол которой было, впрочем, довольно сомнительным. При этом В. Леонтович оговарива­ется и подчеркивает, что и царствование императрицы Елизаветы «в каком-то смысле можно назвать либеральной эпохой»¹. Действительно, придворный консерватизм при Елизавете был не меньшим, чем при Екатерине, и, более того, уже при Елизавете заметны определенные черты «просвещенного абсолютизма», достаточно обратиться к извест­ному проекту П. И. Шувалова^[631][632] и ряду конкретных действий этого царст­вования, например, основанию Московского университета^[633].

Конечно, царствование Екатерины II было продолжением начал, за­ложенных Петром I, который, как подчеркивал В. О. Ключевский, «своими понятиями и стремлениями близко подошел к идее правового государства^[634]. Оно нашло свое выражение уже в манифесте от 6 июля 1762 г., который может рассматриваться как своеобразная политиче­ская программа. Этот манифест стал не только инструментом критики свергнутого императора, но в нем имеется прямой укор самовластью, самому строю российского государства. Тот же Ключевский подчер­кивал, что еще никогда сама власть России так откровенно не осужда­ла существовавшие порядки и не обещала узаконить такие государст­венные учреждения, которые положат конец порокам^[635]. Одним из важ­нейших документов того времени, вокруг которого шла заметная по­литическая борьба был «Наказ» Уложенной комиссии, составленный самой Екатериной.

Многие исследователи подчеркивали значительную внутреннюю борьбу вокруг «Наказа» и прежде всего тех разделов, которые касались крестьянского вопроса.

И «Наказ», и деятельность Комиссии по уложению дают определенный материал для выявлениях этих консервативных деятелей, имена которых порой преподносят весьма неожиданные сюрпризы. Еще С. М. Соловьев, разбирая «Наказ» и комментарии к нему, обратил внимание на позицию одного из самых крупных русских писателей того времени А. П. Сума­рокова, весьма приближенного к Екатерине, получившего возможность ознакомиться с «Наказом» в числе первых.

Замечания Сумарокова - это реакция справа, реакция противников ряда существенных оснований этого документа. Любопытно, что Су­мароков выступал против решения вопросов большинством голосов. По его мнению, «большинство истину не утверждает, утверждает мне­ние великий разум и беспристрастие»¹. Но особенно поражает аргу­ментация Сумарокова против отмены крепостного права. Он разразил­ся на этот счет гневной тирадой, обнажившей истинные воззрения это­го даровитого стихотворца.

Вот они, собственноручные замечания Сумарокова: «сделать русских крепостных людей вольными нельзя: скудные люди ни повара, ни кучера, ни лакея иметь не будут и будут ласкать слуг своих, пропуская им многие бездельства, дабы не остаться без слуг и без повинующихся им крестьян, ради усмирения которых потребны будут многие полки; непрестанная будет в государстве междоусобная брань, и вместо того, что ныне поме­щики живут покойно в вотчинах («и бывают зарезаны отчасти от своих» - заметила Екатерина), вотчины их превратятся в опаснейшие им жили­ща, ибо они будут зависеть от крестьян, а не крестьяне от них.

Пример Сумарокова еще раз свидетельствует, что политический консерватизм отнюдь не чужд знаниям, внешнему лоску, даже вы­дающимся заслугам в военной, гражданской или культурной областях. Для того периода, периода позднего феодализма важнейшими крите­риями политической ориентации было, конечно, отношение к соци­альной и внутриполитической структуре общества и, прежде всего, от­ношение к крепостному праву. Это тот важнейший вопрос, который четко выяснял истинные интересы, хотя несколько позднее будут и не­которые исключения.

Екатерининский «Наказ» уже на подступах к Комиссии об уложении достаточно чутко уловил настроения в верхних слоях российского об­щества, которые были откровенно консервативными. Именно тогдашние консерваторы не только не позволили начать разрешение коренного во­проса русского общества того времени, но даже не пожелали его поставить для последующего обсуждения. Изучение работы Комиссии об уложении

показывает, что дело не в отдельных закоренелых крепостниках как М. Щербатов и И. Вяземский^[638]. Почти все дворянские депутаты Комис­сии были с ними заодно и такой состав свидетельствовал о твердой консервативности дворянского представительства в Комиссии. Лишь два дворянина - Г. Козельский и Г. Коробьин критиковали крепостные порядки и выдвигали предложения по ограничению крепостного права. Но при этом следует подчеркнуть, что ни один из депутатов, а их все-таки было более полутысячи, не поставил задачи упразднения крепостного права. Более того, крайне правые депутаты по существу выступили против преобразований Петра 1, а поскольку Екатерина II постоянно подчеркивала свое преклонение перед первым русским императором и демонстрировала продолжение именно его политического курса, то оппозиция, таким образом, выступала и против нее самой. Эта ультра­консервативность проявилась по ряду вопросов, прежде всего в дис­куссии о правах дворянства, выявившая противоречия и в его рядах, что дало основание В.

Родовитое дворянство открыто ополчилось против известных указов Петра I допускавшего в ряды дворянства выходцев из других сословий за их заслуги по службе. Настроение этих слоев дворянства четко из­ложил в будущем известный историк М. М. Щербатов, вскоре выдви­нувшийся в число главных ораторов дворянских представителей и как идеолог крайне правых. Он по существу противопоставил себя служилому дворянству, получив открытую поддержку ряда своих сторонников.

Изучение деятельности М. Щербатова дает значительную пищу для рассуждений по поводу истоков русского политического консерватизма. Щербатов - это не заскорузлый, малограмотный крепостник-помещик. Он получил разностороннее и по тем временам достаточно глубокое домашнее образование, может считаться одним из самых образованных русских людей своего времени. Он владел не только французским, обыч­ным в то время языком дворянских салонов, но и немецким и итальянским языками, имел познания в естественных науках и медицине, обладал персональной библиотекой - одной из самых крупных библиотек в Рос­сии. К тому же он приобрел опыт военной и гражданской службы и за­рекомендовал себя и как публицист и историк исследователь.

М. Щербатов - категорический противник равенства людей, сторонник крепостничества и сильной государственной власти, оппонент прави­тельства справа, с позиций родового дворянства. Это не примитивный и ослепленный властолюбец. Его выступления в Комиссии хотя и бы­ли данью увлеченности и даже запальчивости, однако не были лишены убедительной принципиальности и вместе с тем рассудительности.

Щербатов отнюдь не противник всех петровских преобразований и, например, в дискуссии с купцами бросает им обвинение в том, что они не выполнили наставление Петра I и не учредили конторы в других го­сударствах. Он, конечно, патриот и сторонник укрепления экономиче­ской мощи своего государства. То есть его консерватизм, нередко крайний, не лишен движения в сторону прогресса, но только в том случае, если это не нарушает интересов господствующей прослойки, к которой принадлежит сам Щербатов.

Уже после окончания работы Комиссии М. Щербатов счел, необхо­димым написать ряд публицистических произведений, в том числе самое из них известное - «О повреждении нравов в России», неоднократно уже комментировавшееся в литературе , и главная направленность ко­торого заключалась в резкой критике политики тогдашнего правитель­ства и нравов придворной среды. Это сочинение М. Щербатова может быть признано одним из важнейших документов, составленных на пути становления русского политического консерватизма. Это подлинный дворянский консерватор, с устоявшимися нормами и предубеждениями, сторонник незыблемости моральных оснований, почитатель старины, понимаемой, однако, с четких позиций того же консерватизма.

Это сочинение следует рассматривать в сочетании с другими произ­ведениями М. Щербатова, которые дают представление о всей совокуп­ности взглядов этого дворянского консерватора конца XVIII столетия. Еще в 1784 г. он создает утопический роман «Путешествие в землю Офирскую», где можно усмотреть его идеал государства, опирающегося исключительно на дворянство, государства явно полицейского, основан­ного на труде подневольных производителей, самых настоящих рабов. Это была первая русская социальная утопия, которую в литературе ок­рестили «феодальным социализмом» Щербатова^[639][640], этого, по словам А. И. Герцена, «предславянофила».

Щербатовское наследие позволяет сделать довольно убедительные выводы об идейных основаниях зарождавшегося русского консерва­тизма, отнюдь не чуждого просвещению и заботе о благе Отечества. Как и в каждом политическом течении, имеющем соответствующую социальную базу, русский консерватизм не был сложен из одного только негатива. У него имелась своя, довольно основательная ниша и среди особых забот консерваторов: наряду с утверждением незыбле­мости социальных и экономических отношений выдвигаются вопросы морали и патриотизма. Эти два столпа русского консерватизма будут прослеживаться на протяжении всей его последующей истории вплоть до новейшего времени, и в них во многом заложена определенная при­

тягательность политического традиционализма для довольно широких кругов населения, не только дворянства.

Консервативная модель все-таки была основана на религиозных осно­ваниях, на долговременных местных обычаях. Консервативный патрио­тизм также отдавал дань не заботам о прогрессе Отечества, во всяком случае не прогрессе в первую очередь, а опять-таки доминировала уста­новка на соблюдение традиций предков и неприятие разных заморских премудростей. Притягательность суждений таких консерваторов, как Щербатов, усиливалась его личными данными - человека несомненно заинтересованного, честно озабоченного не только своими личными проблемами, но и судьбами страны. Зарождавшийся русский консерва­тизм обладал собственной рецептурой, которую он предлагал с убеж­денностью в своей правоте.

Он, вместе с тем, был весьма разнолик и находил проявление в раз­личных сферах общественной жизни. Особого внимания заслуживает консерватизм церковный, где также обозначилась оппозиция справа. В значительной степени она объединяла противников церковной реформы Петра I, а затем и ряда других мероприятий. Церковный консерватизм проявился и в резкой оппозиции к светской власти, к усилению светской идеологии и науки, материальному ослаблению церкви. Одним из вид­нейших представителей этого церковного консерватизма был митропо­лит ростовский и ярославский Арсений Мацеевич, ратовавший за вос­становление патриаршества, призывавший к удалению светских чинов из Синода и всячески отстаивавший интересы монашества¹. Выступая против мероприятий светских властей, затрагивавших материальные интересы церкви, он демонстрировал свои последовательно крепост­нические взгляды^[641][642].

Протесты Арсения Мацеевича заметно встревожили правительст­венные сферы, поскольку они вызывали одобрение со стороны высшего духовенства. В защиту церковных имений выступает открыто митрополит тобольский Павел Конюшкевич^[643]. То есть в годы правления Екатерины II можно говорить о своеобразной церковной фронде, носившей кон­сервативный характер. В среде церковных деятелей той поры заметны открытые выступления против светской науки, вольномыслия. К их числу относился и такой приближенный к императорской фамилии на­ставник будущего императора Павла 1, как московский митрополит Платон, видевший главное средство против распространения вольно­мыслия в развитии духовного обучения. Платон, епископ Дмитрий Се­ченов и другие представители высшего духовенства последовательно

защищали феодальный общественный строй, полностью поддерживая в этом отношении политику тогдашнего правительства¹.

Сменивший Екатерину II Павел I вошел в русскую историю как олицетворение самого реакционного, деспотического правления. Дес­потизм Павла не давал возможности для какой-то борьбы мнений, и общественные направления, которые обозначились при Екатерине, оказались невостребованными, сегодня при имеющейся документаль­ной базе прослеживаются не без значительного труда. Иная картина складывается при новом императоре - Александре I, получившем пре­стол в марте 1801 г.

При всех сложностях понимания истинных намерений Александра I сегодня с учетом большого источникового материала нет возможности отрицать тот факт, что Александр I, получив престол, исповедовал и, видимо искренне, идеи либерализма. Именно он был первым либера­лом на русском престоле^[644][645], хотя этот либерализм был ограниченным, непоследовательным и продолжался не все царствование. Новейшие исследования показывают, что в первые годы своего правления Алек­сандр I не только обдумывал, но и предпринимал определенные действия как по упразднению крепостного права, так и по введению в России конституции^[646], хотя конституция предполагалась, конечно, октроиро­ванная и не лишавшая монарха верховной власти. Молодой император, получив престол, по существу стал отцом русского правительственно­го либерализма - именно он, а не М. М. Сперанский, который сам был порождением александровского правления. Группировки, сложившие­ся в стране в начале нового царствования, уже нашли различные тол­кования в специальной литературе. Обычно разделяются так называе­мые молодые друзья, то есть ближайшие сподвижники Александра I - Н. Н. Новосильцев, П. А. Строганов, А. Чарторыский, В. П. Кочубей, и та группировка, которую нарекли «екатерининскими стариками». Если первые олицетворяли откровенный либеральный курс молодого импера­тора, то состав второй группировки, в которую входили Н. П. Румянцев, Г. Р. Державин, Д. П. Трощинский, П. В. Завадовский и др., был более пестрым. В нее входили и сторонники конституционализма и откро­венные традиционалисты-консерваторы.

Эти две группировки уже получили подробное освещение в литера­туре, также как достаточно основательно отражены их истинные цели и административная практика. «Молодые друзья», которых Г. Р. Держа­вин и его сопартийцы из екатерининской группировки, кстати, немало

между собой отличавшиеся, окрестили «якобинской шайкой»¹, были на поверку заметно правее, чем сам Александр I, подталкивавший их к существенным преобразованиям.

Но, кроме этих двух группировок, часто больше отличавшихся по возрасту, нежели по своим политическим взглядам, можно выделить еще как минимум две «партии», игравшие заметную роль в тогдашней политической жизни страны. Еще видный юрист А. Д. Градовский в своей магистерской диссертации показал наличие наряду с двумя вы­шеупомянутыми, еще одной группировки - «канцелярской», или «бю­рократической партии», одержавшей, по мнению автора, победу в той борьбе за преобладание^[647][648]. Четвертая «партия», также уже отмеченная в литературе и больше всего нас интересующая в силу задач нашей темы, составилась из противников либерального курса императора^[649], людей идеи, в отличие от «канцелярской партии», думавшей только об админи­стративном преобладании и теплых местечках. Эта четвертая «партия», тоже не отказывавшаяся от высокого положения на административной лестнице, обозначилась сразу же, как, говоря словами поэта, наступило «дней александровых прекрасное начало». Это была партия убежденных консерваторов, представленная такими именами, как А. С. Шишков,

А. А. Беклешев, Д. П. Рунич и уже упомянутый екатерининец Г. Р. Дер­жавин, а также ряд других довольно видных деятелей, разделявших их убеждения или настроения.

Александровский либерализм породил и александровский консерва­тизм, в начале, скорее всего, - как антиалександровский, а затем все-таки именно как александровский. Это тем более важно, что для уяснения существа основных политических группировок нужно хорошо пони­мать как настроения самого императора, так и взгляды императорского семейства, где сложились и свои либералы, и свои консерваторы. Им­ператорская фамилия - это прекрасная лаборатория для понимания борьбы политических идей различного плана, тем более, что они там излагались, как правило, более искренно и заинтересованно, чем в придворных кругах, отличавшихся заискиванием и приспособленчест­вом. В стране с абсолютной властью монарха настроения его фамилии дают чрезвычайно обильную пищу для понимания планов и поступков придворных политических группировок и их актива за пределами дворца, министерств и вообще столицы. В этом своеобразном внутри­семейном императорском парламенте, где изложение взглядов произ­водилось значительно более свободно, чем в любом государственном

учреждении, вскоре выделилось крыло, чем дальше, тем больше со­противлявшееся реформаторскому курсу.

И по своему характеру, и по своим политическим установкам значи­тельно отличался от своего царственного брата великий князь Констан­тин Павлович, бывший долгое время наследником престола. Он с детства отличался упрямством, вспыльчивостью, непостоянством, пренебре­жением к знаниям. Лагарп был им недоволен и нередко на него жало­вался. С детства очень увлекавшийся военными играми, он пошел по воинской части и поначалу, участвуя в Итальянском походе Суворова, подавал немалые надежды на этом поприще. Но большого полководца из него не получилось. Он был буквально подавлен авторитетом Напо­леона и после Бородино и падения Москвы впал в панические настрое­ния до такой степени, что был отослан из армии, вступив в противоречия с Барклаем де Толли. Он отстаивал идеи мира с Наполеоном, будучи представителем так называемой французской партии.

Был он человеком несдержанным, даже грубым. Эти качества про­явились во время его управления Польшей, где он с самого начала подвергал язвительным насмешкам польскую конституцию¹, кстати, - одно из творений его брата. Впоследствии он категорически выступил против намеченных комитетом 6 декабря 1826 г. довольно крупных реформ, откровенно подчеркнув свой традиционализм и охранитель­ные начала. В первой трети XIX в. Константин Павлович был одним из основных столпов русского консерватизма, откровенно воодушевляв­шим различные консервативные круги.

Была близка к консервативной «партии» и вдовствующая императри­ца Мария Федоровна, известная покровительница женского образова­ния. Необходимо отметить, что у нее и ее дочери Екатерины Павловны сложились натянутые отношения с супругой Александра I Елизаветой Алексеевной - несчастной женщиной, потерявшей двух своих мало­летних дочерей и так и не родившей мальчика. Елизавета Алексеевна не выполнила одного из своих главнейших предназначений и не дала супругу наследника, и это наложило серьезный отпечаток и на ее судь­бу и на взаимоотношения с императорской фамилией. Питая искреннее чувство к своему мужу, она постепенно начала ощущать его холодность и отчуждение. Блеск императорского двора сконцентрировался вокруг Марии Федоровны. Поскольку до 1812 г. двое младших ее сыновей были еще очень молоды и на политику особого влияния оказывать не могли, как и пять дочерей Павла, то получается довольно любопытная расклад­ка сил в самой императорской фамилии. К консервативной «партии» относились Константин Павлович, Мария Федоровна, Екатерина Пав­ловна. Елизавета же Алексеевна, обычно во всем поддерживавшая супруга, находилась в уединении и в прямом и в переносном смысле.

Правда, она много читала и через нее Александр узнавал многое из того, что не успевал прочитывать сам. Но его супруга, выбранная ему в жены самой Екатериной, все-таки противостояла трем другим более активным членам императорского дома. Хотя связей у нее в общественных кругах было намного меньше, чем у других членов императорской фамилии, однако и она не была лишена влияния и поддержки.

Из членов внутренней императорской консервативной «партии» особого внимания заслуживает любимая внучка Екатерины 11 и люби­мая сестра Александра 1 - Екатерина Павловна. Женщина внешне кра­сивая, обаятельная, даже обворожительная, она обладала сильным, как иногда писали, мужским умом^[650], довольно обширными знаниями и ши­рокими связями. Она выступала в качестве покровительницы литера­туры и пользовалась вниманием многих поэтов и писателей, нередко, как например Г. Державин, В. Жуковский, посвящавших ей свои про­изведения. Екатерина Павловна была, однако, очень честолюбива и ак­тивно вмешивалась в политику, используя при этом расположение к ней ее царствовавшего брата, весьма ей доверявшего.

Так получилось, что обаятельная и чрезвычайно влиятельная пред­ставительница императорской фамилии стала одним из важнейших форпостов именно консервативной «партии». При всей ее близости к Александру I она не была сторонницей кардинальных преобразований и всячески ратовала за укрепление самодержавия. В борьбе против «партии» либералов она прежде всего конфликтовала со Сперанским, который (об этом говорят имеющиеся материалы) явно отвечал ей вза­имностью, то есть, как мог, вел борьбу против прекрасной принцессы.

К Екатерине, как и позднее к Анне Павловне, сватался великий На­полеон. Непрочь был получить ее руку австрийский император Франц, но эта рука все-таки поначалу была отдана Георгию Ольденбургскому, ничем особым не отличавшимся, но отвечавшего своей супруге пол­нейшей преданностью и выполнявшего все ее пожелания. Он стано­вится генерал-губернатором Новгородской, Тверской и Ярославской губерний, и честолюбивая Екатерина Павловна основывает в Твери блестящий салон, собиравший многих выдающихся людей и ставший одним из важнейших оплотов консервативной «партии». Интересны ближайшие ее знакомые. К ним относился А. Б. Куракин, некогда один из самых приближенных к Павлу лиц, друживший с ним в детстве, Ф.

В. Ростопчин, тоже бывший фаворит Павла, лишь в 1801 г. попавший в опалу и сосланный в Москву. Ф. Ростопчин - убежденный крепост­ник - был одним из лидеров консервативной «партии». Именно через него, родственника Н. М. Карамзина по первой жене, и происходит сближение Карамзина с Екатериной Павловной.

Н. М. Карамзин, восторженно приветствовавший вступление на престол нового императора, был к нему приближен и в 1803 г. получил от него специальный заказ на написание истории России, за что стал получать пансион как государственный служащий. В конце 1809 г. во время пребывания Александра 1 в Москве состоялась кратковременная беседа его с Карамзиным. И здесь, на балу, происходит встреча исто­рика с Екатериной Павловной. Великая княгиня осыпала Карамзина ласками и далее, как пишут в литературе, последовало неожиданное¹, а в действительности вполне закономерное приглашение в Тверь, где Екатерина Павловна основывает свой салон. Это приглашение было естественным этапом на пути складывания консервативной «партии», ожесточившей свое наступление на М. Сперанского и сторонников ре­формирования России. Такая мощная идеологическая сила, четко зая­вившая о своих противоречиях со Сперанским^[651][652], выработавшая собст­венную программу укрепления и сохранения самодержавия в России, не могла не быть затребована консервативной «партией», не имевшей в своих рядах деятелей столь крупного калибра, как Сперанский.

Именно Екатерина Павловна, хорошо ознакомившись со взглядами Карамзина, поручила ему написание специальной записки^[653], предназна­ченной для императора, где бы были изложены не только историче­ские, но и политические взгляды. В феврале 1811 г. Карамзин привез записку в Тверь, пробыл там в течение двух недель и несколько дней читал ее великой княгине и ее супругу. Нет сомнения в том, что Екате­рина Павловна полностью разделяла идеи этой записки, но цель ее за­ключалась прежде всего в воздействии на самого императора.

«Записка о древней и новой России» стала одним из краеугольных камней идеологической доктрины царского самодержавия нового вре­мени и представляет собой также самый выдающийся памятник заро­ждавшегося русского политического консерватизма. Целые поколения русских консерваторов находили в ней свою опору и пищу для раз­мышлений и последующей развития своих взглядов. В Записке Карам­зин предстает как убежденный сторонник самодержавия и крепостного права. Не кто иной, как сам Карамзин, записал следующие слова: «Мне кажется, что для твердости бытии государственного безопаснее пора­ботить людей, нежели дать им не во время свободу, к которой надобно готовить человека исправлением нравственным»

Если несколькими словами отразить смысл карамзинской Записки, то его можно выразить словами «самодержавие, православие, отечество».

Самодержавие, конечно, на первом месте. Не случайно историк под­черкивает: «Самодержавие есть палладиум России». Но, поднимая са­модержавие, Карамзин всячески отстаивает и интересы дворянства, которое называется им «братством знаменитых слуг великокняжеских или царских». Карамзин - откровенный защитник дворянства, но он же всячески отстаивает и интереса духовенства. Целостное представление о государственном устройстве России Карамзин рисует следующим образом: «Дворянство и духовенство, Сенат и Синод, как хранилища законов, над всеми государь, единственный законодатель, единствен­ный источник властей, - вот основание Российской монархии, которое может быть утверждено или ослаблено правилами царствующих»¹.

Кружок Екатерины Павловны, главным идеологом которого стано­вится Карамзин, был лишь одним, хотя и главным центром формиро­вавшегося русского политического консерватизма. Были и другие кружки и группы, как в столицах, так и в провинции, объединявшиеся единым стремлением не допустить радикальных преобразований в стране, намечавшихся императором и его ближайшим в то время сто­ронником - М. Сперанским. Одним из столпов консервативной «пар­тии» становится адмирал А. С. Шишков, тоже сторонник идеологии самодержавия и православия, противник отмены крепостного права, но решительный противник Карамзина в области словесности. К нов­шествам литературно-языковым он относится крайне отрицательно и свои антикарамзинские воззрения изложил еще в 1803 г. в специаль­ном трактате под названием «Рассуждения о старом и новом слоге российского языка», к которому в следующем, 1804 г. добавил специ­альное «Прибавление». А уже через несколько лет, в 1811 г., когда бы­ла составлена карамзинская Записка, выходят его «Рассуждения о любви к Отечеству», имевшие довольно широкий резонанс.

А. С. Шишков, ставший членом Российской академии еще в 1796 г. возглавит ее в 1813 г., но еще до того, как он станет президентом ака­демии, в 1807 г. создает литературное общество под названием «Беседа любителей русского слова». Формально «Беседа» заявляет о себе в 1811 г., но фактически она берет свое начало именно в эпоху Тильзита^[654][655], объединив не только противников Карамзина и сторонников старой русской словесности, но и людей, имевших весьма четкие политические воззрения. В «Беседу» входили не только такие эпигоны классицизма, как А. С. и Д. И. Хвостовы, А. А. Шаховской, С. А. Ширинский-Шах- матов. Сама «Беседа» собиралась в доме у одного из крупнейших

поэтов страны Г, Р. Державина¹. В ее состав входили лучший баснописец страны И. А. Крылов, откровенный антизападник, хотя и не разделявший увлечения Шишкова архаизмами. Членом «Беседы» был известный поэт Н. И. Гнедич, близок к ней был и поэт и видный литературовед А. Ф. Мерзляков.

Поэтому будет совершенно неправомерно считать, что «Беседа» объединила только ретроградов и литературных ничтожеств. Давать такое односложное объяснение состава «Беседы» будет неправильным, и на это уже обращено внимание в современной литературе^[656][657]. Старо­славянские слова и обороты считались ими необходимым, непремен­ным компонентом возвышенного стиля, столь важного в то предгрозо­вое время и лучшим приемом для составления од, еще не вышедших из моды в начале XIX в.

Борьба между шишковистами и карамзинистами в области литера­туры была столкновением между традиционалистами и реформаторами языка, но в политической области это - противостояние в рамках одного консервативного лагеря. Ни по вопросу о крепостном праве, ни во взглядах на государственное устройство принципиальных противоречий между Карамзиным Шишковым не было. Поэтому не случайно несколь­ко позднее между ними произойдет и сближение на личной почве.

Салон Екатерины Павловны и близкий к нему Карамзин со своим московским окружением, двор Марии Федоровны в Павловске, где груп­пировались все недовольные, кружок Шишкова в Петербурге не огра­ничивал тогдашние консервативные силы. Они были значительно бо­лее многочисленными и разноплановыми. Известны консервативные взгляды Д. Рунича, Беклешева, А. Куракина и др. Вместе с тем суще­ствовало несколько разновидностей дворянского консерватизма. Одна из них может быть названа течением аристократического конституцио­нализма, тоже консервативного по своему существу, но отличавшегося по своим целям и от карамзинистов, и от шишковистов. Видным пред­ставителем этого течения был посол России в Англии С. Р. Воронцов, которого Н. К. Шильдер причислял, хотя и безосновательно, к сторон­никам политического застоя^[658]. С. Воронцов относился к числу наиболее образованных русских сановников, обладая большим политическим опытом и хорошим знанием английской политической системы. При­мечательно, что Воронцов считал наиболее подходящим для России то устройство, которое существовало от Петра I до Екатерины 11, таким образом, негативно оценивал преобразовательскую деятельность после 60-х гг. XVIII в. Воронцов - последовательный апологет дворянства,

полагавший, что ослабление его равнозначно подкапыванию под осно­вания трона. Он видел в дворянстве ближайшего посредника между государем и народом¹.

С. Воронцов, как и его брат А. Р. Воронцов, были единодушны в необходимости обеспечения за аристократическим дворянством мак­симальной власти. В сильном дворянстве оба брата видели оплот про­тив возможных революционных движений. А. Воронцов в своей за­писке, представленной Александру 1, выступает по существу с пред­ложением ввести в стране аристократическую конституцию, предна­значенную закрепить господство именно высших дворянских кругов^[659][660]. Аристократический конституционализм стал одной из разновидностей зарождавшегося дворянского политического консерватизма, получив­шего в дальнейшем определенное продолжение (например, в консти­туции П. Шувалова).

По-видимому, до 1812 г. Александр I был сторонником значитель­ных преобразований и являлся чуть ли не самым последовательным либералом в стране. Но его либерализм - это либерализм правящего политика, хорошо осознававшего политические цели страны и ее возмож­ности. В своей внутренней политике он довольно скоро стал отходить от исключительной опоры на молодых друзей и попытался постепенно оттеснить их от государственного руля, последовательно создавая им различного рода противовесы. Одним из противовесов стал А. А. Арак­чеев, затребованный из запасников в 1803 г., роль которого с каждым годом становилась все более значительной. Будущий оплот самой ре­шительной реакции был все-таки воздвигнут самим Александром в пору казалось бы его безбрежного либерализма.

Усиление консервативного лагеря весьма заметно и по перегруппи­ровке сил в среде литераторов. В эпоху все более нависавшей внешней угрозы всякие разговоры о преимуществах Запада отходили на второй план и наибольшее распространение получает патриотическая тема. Аустерлиц и Тильзит заставили широкие дворянские круги задуматься о будущем своей страны. Это приводит к усилению позиций А. С. Шиш­кова. К нему приближаются такие видные драматурги как М. В. Крю­ковский, автор знаменитой трагедии «Пожарский», В. А. Озеров, автор трагедии «Дмитрий Донской» и др. К патриотическим литераторам консервативного плана может быть отнесен и писатель С. Н. Глинка, тоже бывший офицер, наладивший с 1808 г. издание журнала «Русский вестник». Журнал издавался в Москве и носил откровенно антифран- цузскую направленность. Свою опору эти литераторы видели прежде всего в рядах провинциального дворянства, также выдвинувшего своих идеологов, к числу которых, например, относят О. А. Поздеева, участ­

вовавшего еще в подавлении восстания Е. И. Пугачева. Поздеев всячески проводил мысль о незыблемости крепостничества и необходимости опоры на дворянство. Он категорически выступал против конституции, просвещения русских крепостных, проводя идеи самой откровенной реакции и выражая тем самым настроения широких кругов провинци­ального дворянства^[661].

Внутрироссийские консерваторы, сплачивая свои ряды, наладили тесный контакт с многочисленной французской и немецкой эмиграци­ей в России, все более склонявшейся к реакции. В России проживали в то время Жозеф де Местр, Т. Фабер и другие видные идеологи евро­пейского консерватизма, всячески способствовавшие, наряду с Шатоб- рианом и другими мыслителями консервативного плана, складыванию консервативного климата в России. Именно Т. Фаберу и аббату Могену было поручено издание с 1813 г. официозной газеты, выходившей в Петербурге на французском языке под названием «Беспристрастный Консерватор».

Консерватор стал человеком уважаемым в обществе и не без влия­ния консервативных кругов столиц и провинции Александр I решился не только на отставку, но и на ссылку М. Сперанского. Пошатнулись также позиции его сторонников той поры - Н. С. Мордвинова, М. Л. Маг­ницкого, О. П. Козодавлева и других представителей либеральной «партии». Вместо Сперанского государственным секретарем становится А. С. Шишков, и это назначение стало еще одним свидетельством уси­ления влияния консерваторов. Консервативная «партия» сплотила свои ряды, одержав весьма внушительную победу над либералами. Первую победу в XIX в., свидетельствовавшую о том, что политический кон­серватизм в стране не только стал реальностью, но и самой влиятель­ной силой.

Вестник Российского гуманитарного научного фонда.

1997, №> 1, с. 21-33.