Трансформация традиционных социокультурных структур народов Южной и Юго-Восточной Азии в эпоху колониализма

Итак, общая картина достаточно ясна. Первичным цивилизационным фундаментом в Южной и Юго-Восточной Азии были индуизм и вышедший за пределы Индии буддизм, который практически нигде в своем первоздан­ном состоянии не сохранился.

Естественно, что в такой ситуации важно определить, как именно циви­лизационные особенности сказались на судьбах общества или, точнее, ка­ким было это общество в момент соприкосновения его с колониализмом и особенно в годы его колонизации; насколько прочной и пригодной, готовой для сопротивления колониализму была его традиционная структура и как эта степень прочности и готовности определялась цивилизационным фунда­ментом, комплексом религиозно-культурных традиций. Относительно Юж­ной и Юго-Восточной Азии можно выделить несколько вариантов взаимо­действия традиционных цивилизационных оснований и накладывавшихся на них колонизаторами социально-экономических и политических структур.

Вариант первый — Индия. Здесь первичный индуистский фундамент оказался, как не раз отмечалось, необычайно прочным с точки зрения его социальной общинно-кастовой структуры. Зато система политической ад­министрации была традиционно слабой. Правда, некоторые изменения в сторону усиления государства произошли после исламизации Индии. Одна­ко поскольку мусульманство так и не сумело всерьез затронуть глубинные индуистские цивилизационные основы, она оказалась достаточно поверх­ностной и потому лишенной адекватной социальной опоры.

дом империи Великих Моголов, породившим феномен политического по­лицентризма и ожесточенные усобицы претендентов на всеиндийский трон. Вот почему Индия оказалась сравнительно легкой добычей англичан, быст­рыми темпами упрочивавших свое политическое господство.

Но одно дело — политическая власть и администрация, по отношению к которым индуистская общинно-кастовая структура была традиционно ин­дифферентной, и совсем другое — прочность самой этой структуры, ее опи­рающаяся на мощный многотысячелетний фундамент внутренняя сила и пассивное сопротивление давлению извне, будь то мусульманские падишахи или англичане. В индийском варианте перед нами предстает общество, опи­рающееся на мощную традиционную цивилизационную основу. Это общество было бы еще более внутренне прочным и цельным, если бы не факт насильст­венного отторжения от него значительной его части, принявшей ислам.

И хотя сам по себе ислам отнюдь не менее внутренне прочен, а полити­чески даже много более крепок, чем индуизм, сам факт индуистско-мусуль­манского симбиоза, при многовековом противостоянии адептов данных ре­лигий друг другу, не мог не ослабить традиционную структуру Индии. Более того, весьма значительная, а в бассейне Инда и на территории Восточной Бенгалии преобладающая, часть индийского общества перешла в ислам, что, как о том шла речь выше, заложило цивилизационные основания сов­ременных Пакистана и Бангладеш.

Следует отметить, о чем уже упоминалось, сохранение индуистской ци­вилизационной основы населения индонезийского о. Бали. Эпоха колониа­лизма мало отразилась на его религиозной жизни и традиционных, умерен­но-кастовых общественных отношениях.

Второй вариант — страны с преобладанием буддийской цивилизацион­ной основы. Это Шри-Ланка (о. Цейлон), Бирма, Таиланд (Сиам), Лаос и Кам­боджа (под властью «красных кхмеров» — Кампучия). Внутренняя структура этих стран прочна более за счет близости ее в ряде случаев к недавней перво­бытности, чем за счет буддизма.

Зато здесь, как и в случае со ставшими мусульманскими Малайей и Ин­донезией, с одной стороны, и с традиционно конфуцианско-буддийским Вьетнамом — с другой, внешние влияния способствовали вызреванию тен­денций к социальному равенству и радикальному переустройству общества, что в какой-то степени не было чуждо (во всяком случае, идея равенства и связанное с ней стремление к социальной справедливости) и буддизму как доктрине. Реализация такого рода тенденций хорошо видна на примере Би­рмы, Лаоса и Камбоджи в XX в., особенно во второй его половине.

Вариант третий — Вьетнам. Конфуцианская цивилизационная основа здесь сочеталась с относительной слабостью собственной политической ад­министрации, хотя она и функционировала по традиционной китайской мо­дели, включая систему экзаменов. Определенное влияние на общественное сознание имел и склонный к идеям равенства буддизм.

Слабость власти, при сохранении принципов конфуцианства как докт­рины, всегда вела к вызреванию весьма энергичных тенденций трансформа­ции традиционной структурной основы в сторону, близкую к частнособст­веннической структуре, как о том свидетельствует пример Японии и огром­ная китайская диаспора, особенно влиятельная в странах Юго-Восточной Азии. Во Вьетнаме это не проявилось столь заметно по ряду причин, в том числе и вследствие существования, пусть сравнительно с Китаем слабой, но все же достаточно эффективной власти.

Вариант четвертый — Индонезия и Малайя, о которых шла речь в четвер­той главе, — страны, в которых более древняя индуистская цивилизацион­ная основа была слаба в силу отсутствия каст, а буддийская отнюдь не могла компенсировать этого. Скорее напротив, она не была способна создать про­чную социально-политическую систему, да и мало интересовалась этим. Ры­хлость традиционной структуры здесь весьма способствовала той легкости, с какой ислам перекроил Малайю и Индонезию на свой лад. За счет ислами­зации внутренняя структура стала много прочнее, как сильнее стали и опи­равшиеся на нее мусульманские султанаты.

Однако до конца слабость местной структуры преодолена не была, как не стала слишком заметной и политическая сила многочисленных мелких султанатов, за редкими исключениями типа Аче. Практически это означало, что, сломив политическое сопротивление, колонизаторы оказались здесь лицом к лицу со сравнительно слабой структурой, несколько усиленной за счет ее опять-таки внешнего, но структурно для нее весьма существенного китайско-конфуцианского компонента.

Сопротивление такого общества колонизации было небольшим, ибо их внутренне сравнительно непрочная структура была склонна к более актив­ной трансформации, нежели то было в случае с Индией. Однако этой объек­тивной возможности для трансформации противостоял недостаточный уро­вень развития общества (за исключением его китайского компонента), что, впрочем, оказалось вполне благоприятной почвой для вызревания в недрах такого общества, особенно в Индонезии, тенденций к радикальному соци­альному переустройству. Последние вообще обычны для мира ислама, но активно проявляются там лишь при слабости политической администрации, что и имело место в колониальных Малайе и Индонезии.

Вариант пятый — Филиппины. Здесь влияние католицизма оказалось фак­тором, трансформировавшим традиционную азиатскую полупервобытную структуру со всеми вытекающими из этого последствиями.

Все пять вариантов, столь различных в конкретных деталях и неповто­римых цивилизационных особенностях, имеют, как это легко заметить, ряд важных общих признаков, которые в некотором смысле могут послужить ос­нованием для цивилизационного обособления двух регионов, обычно, и не без причин, связывающихся в нечто целое. Речь идет о тенденции структуры к трансформации, т.е. о ее внутренней прочности. В этом плане религиоз­но-цивилизационный фундамент Южной Азии будет представляться более цельным и прочным, несмотря на то, что как раз здесь, в Индии и на Цейло­не, веками шел непрерывный процесс колонизации.

Что касается Юго-Восточной Азии, то там аналогичный фундамент ока­зался менее прочным и имел определенную тенденцию к трансформации. Речь отнюдь не о том, что трансформация здесь происходила много проще или де-факто зашла дальше. Отсталые Лаос и Камбоджа, даже Бирма во многих отношениях, в частности с точки зрения успехов капиталистической модернизации или парламентско-политических свобод, сильно уступают, к примеру, Индии. Имеется в виду нечто иное, а именно — степень способно­сти традиционной структуры к трансформации, для которой дух буддизма, по сравнению с индуизмом, является более благоприятным. При этом важно обратить внимание на то, что традиционная структура Индии оказалась рез­ко антиэгалитарной по самой своей сути и потому закрытой для тенденций к радикальному социальному переустройству, тогда как другая, юго-восточ­ноазиатская, в этом смысле была иной, более податливой для восприятия новшеств коммунистического или капиталистического плана.

Английские колонизаторы имели дело с традиционной структурой обо­их регионов — Южной (Индия и Цейлон) и Юго-Восточной Азии (Бирма, Малайя и, отчасти, Сиам). Едва ли они когда-либо точно отдавали себе от­чет в том, как следует учитывать их цивилизационные особенности и стро­ить свою политику в зависимости от этого.

Англичане вели свою политику не только по традиционному для них принципу «разделяй и властвуй», что еще со времен Древнего Рима счита­лось своего рода неписанным правилом для всякого умелого администрато­ра, но и с учетом того, что они имеют дело с крайне негибкой и внутренне сильной традиционной структурой. Их задача, при нарастающем сопротив­лении общества, состояла в том, чтобы, идя время от времени на необходи­мые уступки, готовить почву для нужных им и целесообразных с их точки зрения изменений в обществе.

Конечно, традиционная индуистская структура пусть пассивно, но до­статочно стойко сопротивлялась англичанам, так же как она делала это и по отношению к другим завоевателям, в том числе и мусульманским правите­лям. Но она одновременно с этим постепенно приспосабливалась к измени­

вшимся обстоятельствам, причем таким образом, чтобы выйти из создавше­гося положения с наименьшими для себя потерями. Выходцы из социаль­но-кастовых верхов, прежде всего брахманы, охотно говорили по-англий­ски, получали европейское образование как в Индии, так и вне ее, преиму­щественно в Англии, служили в многочисленных учреждениях Британской Индии и, главное, умножали ряды новой индийской интеллигенции, очеви­дно ориентировавшейся на европейский стандарт. Аналогичным образом вели себя и представители зарождавшейся индийской буржуазии.

Процессы сопротивления структуры и приспособления ее шли одновре­менно, но закономерность была в том, что по мере все более очевидного при­способления заметно возрастало, как это ни покажется парадоксальным, соп­ротивление. Между тем парадокса здесь нет. Приспосабливаясь, обучаясь и все очевиднее убеждаясь в том, что она и сама вполне способна управлять Индией, образованная часть социальных верхов все глубже проникалась соз­нанием необходимости бороться за национальное освобождение и политиче­скую независимость своей родины. Отсюда и отмечавшаяся уже динамика от­ношения к англичанам: от вполне лояльного к ним Рам Мохан Рая с его сот­рудничавшим с английской администрацией обществом «Брахмо самадж» до страстного радикализма Тилака или непримиримости Ганди, о которых гово­рилось в предыдущей главе. Впрочем, несмотря на нарастание сопротивле­ния, которое отчетливо видели и стремились погасить колониальные власти, откупаясь от него уступкой за уступкой, доказательным остается то, что в ка­честве своего возможного будущего лидеры сопротивления ориентировались, в частности, и на британский парламентский стандарт. И это не случайность.

Дело в том, что традиционная индуистская терпимость вполне гармони­ровала с буржуазным парламентаризмом, а европейски образованные ин­дийцы многое заимствовали из английского образа жизни, не без успеха на­саждавшегося в Индии и порой даже копировавшегося ею. Правда, индуизм был иерархичен и не мог быть иным. Но, как это опять-таки ни покажется странным, иерархическая антиэгалитарность индуистского образа жизни не слишком противоречила нормам английской демократии, особенно касаю­щимся процедуры голосования и решения важных проблем, общепризнан­ных гражданских свобод.

Конечно, до всего этого практически не было дела основному населению общинно-кастовой Индии. Но если говорить о верхах, которые постепенно и умело вовлекались англичанами в систему и стиль ее парламентарной демок­ратии, то они вполне осознавали удобство именно такого рода средств реше­ния важных социальных и политических проблем, преимущества демократи­ческой процедуры перед традиционно восточным авторитаризмом. Кроме то­го, демократизм как стиль руководства лидеров Индийского Национального конгресса был прямо-таки необходим — без него трудно, практически невоз­можно было бы сплотить в нечто целое гигантский многокастовый и много­национальный индийский социум со всеми его внутренними противоречия­ми и раздирающими его на части острыми проблемами. Зато для радикализма индуистская структура, как упоминалось, простора не давала, что тоже было в интересах колониальной администрации, делавшей в конечном счете оправ­давшую себя ставку на умеренных лидеров Конгресса.

Итак, с точки зрения взаимоотношений традиционной структуры и ко­лониализма (о капиталистическом развитии как таковом речь пока не идет) ситуация в Индии характеризовалась пассивным сопротивлением, мощь и значимость которого со временем нарастала, и активным приспособлением, определившим в конце концов итог противостояния колонии и колонизато­ров. Много сложнее и запутаннее со всем этим обстояло дело в странах Юго-Восточной Азии, где цивилизационный фундамент был менее мощ­ным и в религиозно-культурном плане более пестрым, а традиционные структуры соответственно — недостаточно сильными и мало подготовлен­ными к противостоянию колонизации. Конечно, и здесь можно фиксиро­вать как сопротивление традиционной структуры вмешательству извне, так и ее приспособление к этому вмешательству. Однако коль скоро сама струк­тура была иной по сравнению с индийско-индуистской, то иными оказались и формы сопротивления, и темпы приспособления, не говоря уже о конеч­ных результатах того и другого. Попытаемся разобраться в этом подробнее.

Начнем с того, что природно-климатические условия Юго-Восточной Азии — как ее островного мира, так и горных долин большей части Индоки­тая — не были слишком благоприятны для развития цивилизации. Далеко не случайно она, несмотря на обнадеживающие признаки в эпоху неолита и раннего бронзового века, стала формироваться в этом регионе лишь на рубе­же эр, да к тому же при энергичной культурной диффузии извне, в основном из Индии. Собственно, тропики и сейчас не считаются климатической зо­ной, благоприятной для энергичного развития активной производительной деятельности. Не лучше обстояло дело с этим и в прошлом, что не могло не оказывать здесь своего воздействия как на темпы развития, так и на размеры цивилизационного пласта. Можно добавить к этому, что если мигранты из Индии и несли с собой элементы развитой цивилизационной структуры, то местное население приспосабливалось к ней не слишком быстро. Этому в немалой мере способствовали и непрекращавшиеся долгое время миграци­онные потоки с севера — потоки, чуждые индуизму и буддизму и потому да­леко не сразу усваивавшие элементы индо-буддийской цивилизации средне­вековой Юго-Восточной Азии.

Поэтому далеко не случайно то, что очень многие районы Юго-Восточ­ной Азии — будь то север Бирмы, Лаос или острова Индонезии типа Сулаве­си и Калимантана, наконец, Филиппины — вплоть до сравнительно недав­него времени находились на первобытном либо полупервобытном уровне, будучи лишь едва затронутыми влиянием внешних по отношению к ним ци­вилизаций. И хотя на этом фоне выгодно выделялись более развитые райо­ны типа Явы, Суматры, а также побережья Индокитая, общая картина циви­лизационного освоения региона не становилась от этого чересчур радужной. В цивилизационном плане страны региона развивались за счет воздействия извне, не имея либо имея недостаточно собственных потенций для такого рода развития.

В принципе это не столь уж необычная картина для истории. Очаговый характер возникновения и развития цивилизации с последующей экспанси­ей ее вширь нормален и фиксируется с глубокой древности. Что касается Юго-Восточной Азии, то здесь основы цивилизации были получены извне и

медленно, на протяжении долгих веков, с большими либо меньшими успе­хами усваивались, а порой и утрачивались, как то весьма заметно в той же Индонезии.

Индуизм был здесь древнейшим и во всяком случае общим почти для всех цивилизационным пластом, от Цейлона до Филиппин. Исключение следует сделать только для Северного Вьетнама, с III в. до н. э. оказавшегося под сильным культурным воздействием Китая и долгое время входившего в политическую систему последнего. Здесь заимствованным цивилизацион­ным пластом, усваивавшимся на протяжении тысячелетий, было конфуци­анство, которое, как о том специально пойдет речь ниже, способствовало созданию внутренне крепкой структуры, эффективно функционировавшей при сильном централизованном правительстве. Однако люди, чья жизнь ос­нована на конфуцианской традиции, как правило, не изменяют ей и при от­сутствии сильной центральной власти. Ее функции берут на себя социаль­ные корпорации, внутренне также чрезвычайно прочные и основывавшиеся на железной дисциплине их членов.

Что же касается индуизма, то его внутренняя прочность обусловлива­лась существованием системы каст, без которой она исчезала. Но каст ниг­де к востоку от Индии и Цейлона (некоторое исключение составляет лишь о. Бали) практически не было. В результате индуистский пласт, несмотря на спорадическое усиление его значимости за счет новых мигрантов из Индии, быстро таял, мало что оставляя после себя.

Буддийское влияние проникло в Юго-Восточную Азию почти паралле­льно с индуистским и распространялось на той же территории. Но если в Индии противостояние индуизма и буддизма в начале нашей эры заверши­лось сравнительно быстрым, почти полным и, что существенно, мирным вытеснением буддизма, при восприятии ряда его черт восторжествовавшим индуизмом, то в Юго-Восточной Азии было как раз наоборот: индуизм таял, а буддизм оставался, занимая его место. Укоренялись такие существенные элементы буддийского мировоззрения, как поиски спасения вне феноме­нального мира, этическо-кармические нормы и пр. Они усиливались за счет наложения буддизма на индуизм, являясь общими для обеих доктрин. Но именно из буддизма вытекали чуждые индуизму принципы социального ра­венства и справедливости, близкие по духу к аналогичным представлениям первобытных эгалитарных обществ.

При этом для многих стран Юго-Восточной Азии в I тыс н.э., а в ряде областей и в следующем тысячелетии, первобытность исторически была еще достаточно близка. А наложение на нее буддизма при таявшем кастовом ан- тиэгалитарном индуизме приводило к усилению эгалитарных идей, в том чис­ле и к социальной готовности обществ постоять за эти идеи в случае необхо­димости.

Сильной административно-политической власти обычно не способст­вовали ни индуизм, ни буддизм (иное дело, как упоминалось, конфуцианст­во). И хотя порой в Индонезии возникали большие империи, такие, как Ма- джапахит, они, подобно тому, что имело место и в Индии, быстро гибли, не имея достаточного запаса внутренней прочности и активно поддерживав­шей их социальной опоры. Несколько иначе, но в целом примерно так же обстояло дело с исламскими государствами.

Ислам появился в Юго-Восточной Азии поздно, да к тому же еще не в результате завоевания, которое несло бы с собой готовую, веками складыва­вшуюся и потому хорошо институционализированную структуру власти, а в ходе культурной диффузии. Это не способствовало закладке здесь крепкого фундамента Мусульманской цивилизации. Конечно, кое-что из нее пере­шло и укоренилось. Возникли султанаты — типично исламская форма поли­тической администрации. Но все это было весьма поздним, вторичным, сы­рым и для должной институционализации требовало времени. К этому стоит прибавить не слишком благоприятные для функционирования типичного мусульманского общества природно-географические условия: влажный тро­пико-экваториальный климат, бесчисленные реки, озера и болота, непрохо­димые джунгли и покрытые ими горные хребты, бесчисленные острова и из­резанная береговая линия. Круглогодичная жара в сочетании с высокой вла­жностью, работа на залитых водой рисовых чеках, связь огромного числа людей с морскими промыслами, иное, чем у мусульманских народов, пони­мание женской стыдливости, в частности по отношению к открытым частям тела, также не способствовали утверждению на бытовом уровне принятых на Ближнем и Среднем Востоке форм ислама.

Словом, исламский цивилизационный пласт здесь оказался относитель­но слабым, а характерный для него принцип религиозной санкционирован­ности политической власти не сумел себя адекватно выразить. Достаточно напомнить, что в Юго-Восточной Азии, за исключением раннего и весьма кратковременного Малайского султаната Искандер-шаха в XV в., практиче­ски не было сколько-нибудь крупных и воинственно активных, стремивши­хся объединить вокруг себя других и преуспевших в этом мусульманских го­сударств. Типичной картиной была мозаика мелких султанатов, войны меж­ду которыми не изменяли политическую картину региона в целом. Единст­венное, что укоренилось от исламской цивилизации весьма крепко и к тому же наложилось на уже существовавшие аналогичные представления, это все те же идеи эгалитаризма, принципы борьбы за социальную справедливость. В этом были единодушны все, включая и конфуцианцев.

Как и соседние с ними Индия и Индонезия, страны Индокитая рано оказались объектами колониальной экспансии европейцев. Еще на рубеже XVI—XVII вв. первая волна колонизации, португальская, заметно затронула бирманские государства Ава и Пегу, тайский Сиам и особенно малайские султанаты. Задержавшись здесь не слишком долго и не добившись заметных успехов, португальцы в XVIII в. уступили место второй волне колонизато­ров, голландской. Англичане, как, впрочем, и французы, стали активно ра­звивать свою колониальную торговлю в Индокитае еще в XVII в. Француз­ские миссионеры энергично проповедовали католичество. Английская и французская Ост-Индские компании стремились закрепить свои экономи­ческие и политические позиции в Бирме, Сиаме. Однако позиции Франции были ослаблены, а затем и практически сведены на нет в конце XVIII в. вследствие потрясшей Францию революции. Англия, напротив, с XVIII в. заметно усилила свое проникновение в страны Индокитая, особенно в Бир­му, Малайю и Сиам.

В отличие от Индии, европейцы в Юго-Восточной Азии столкнулись, в целом, с относительно малоразвитым обществом, сравнительно слабой государственностью, а также с пестрым цивилизационным пластом, мощь которого в различных местах региона варьировалась от нулевой отметки до весьма заметных размеров. Длительное время колониализм оставался на уровне торгового, довольствуясь лишь факториями, небольшими анклавами невдалеке от побережья, и опираясь на сотрудничество с правителями окру­жавших эти анклавы небольших государств, чаще всего султанатов. Давле­ние чужеземной структуры в этих обстоятельствах, несмотря на жесткие способы эксплуатации труда (включая и рабский), в целом ощущалось не слишком сильно. Соответственно слабым было и сопротивление. Что же ка­сается приспособления традиционной структуры к западноевропейской, то его рамки ограничивались небольшой территорией анклавов (крупнейший из них находился на Яве) и были весьма ограниченными, во всяком случае до вступления ведущих государств Запада в индустриальную эпоху.

В XIX в. начался новый этап колониализма, связанный с его активной территориальной экспансией и промышленным освоением колоний. Англи­чане в результате войн захватили Бирму, с помощью мощного экономичес­кого и политического нажима овладели Малайей (султаны были де-факто превращены в их марионеток). Французы военными методами захватили Вьетнам и затем посредством давления подчинили Камбоджу и Лаос. Гол­ландцы в результате ряда войн, крупнейшей из которых была Ачехская, ов­ладели практически всей Индонезией. Исключением оставались лишь Си­ам, где, впрочем, англичане имели сильные позиции, и Филиппины, кото­рые, будучи захвачены испанскими колонизаторами еще в XVI в., сразу ста­ли колонией Испании, так что XIX в. для их населения ознаменовался не столько дальнейшим усилением колонизации, сколько нарастанием сопро­тивления в борьбе за национальное освобождение и политическую самосто­ятельность ^[CCCLXXXII].

Колониализм стимулировал как сопротивление традиционных структур чужому вмешательству, ломавшему привычный образ жизни, так и приспо­собление их к тому новому, что несли с собой страны Запада. А это были ев­ропейские идеи, институты и ценности, светское образование и культура, газеты, железные дороги, почта и больницы, а также, в урезанном для коло­ний виде, политические партии и избирательные процедуры.

Конечно, и здесь тропики и все с ними связанное замедляли процесс. Юго-Восточная Азия, где ощутимые вестернизационные преобразования на­чались лишь в конце XIX в., была в менее выгодном положении по сравне­нию, скажем, с Индией. Свою роль сыграли и природно-климатические усло­вия, и изначально низкий стартовый уровень собственного развития народов этого региона, и сравнительная слабость, при редкой пестроте, цивилизаци­онного фундамента и религиозно-культурных традиций. Неудивительно, что все это, вместе взятое, ограничивало темпы роста и особенно противодейст­вия традиционной структуры колониализму. Если не считать немногих коло­ниальных войн и близких к ним по характеру восстаний, то о сопротивлении в других формах практически до окончания Второй мировой войны мало что можно сказать. Только на Филиппинах уже в конце XIX в. оно достигло кри­тического уровня.

Однако сказанное не означает, что традиционная структура с легкостью принимала навязываемые извне новшества и быстро к ним адаптировалась. Конечно, процесс приспособления шел. Более того, приспосабливаясь, мест­ные структуры копили потенции для сопротивления, совершенствуя его средства и обогащая приемы за счет заимствований, включая новые идеи и институты, особенно те, что максимально непротиворечиво вписывались в традиционные привычные нормы существования. А ими оказались именно те, что не имели почвы в Индии, т. е. связанные с эгалитаризмом, борьбой за равенство и социальную справедливость.

Случайно ли, что именно в Индокитае, а также на островах к востоку от Цейлона, включая Индонезию и Филиппины, и даже в современном Непа­ле, долгое время сильно отстававшем в развитии от других стран региона, позиции радикальных партий, включая и коммунистические, преимущест­венно в маоистской их интерпретации, оказались столь заметны и сильны? Конечно, нет. Напротив, это стало закономерным результатом, естествен­ным итогом сопротивления той традиционной структуры, которая была ха­рактерна для данного региона, соответствовала его цивилизационному фун­даменту, всему сложному комплексу составивших этот фундамент религиоз­но-культурных традиций.

Продолжая ту же логику рассуждений, можно заметить, что далеко не случайно парламентаризм европейского типа в Юго-Восточной Азии не прижился настолько, как это имеет место в Индии, зато военные переворо­ты и военные режимы стали здесь почти повсюду едва ли не привычной нор­мой политической жизни. Словом, парламентаризм или радикализм; демок­ратическая процедура или насильственные формы решения проблем — при­мерно такова здесь дилемма, разумеется, с учетом того, что все субъекты на­силия обязательно клянутся в преданности делу народа, а порой и искренне

стремятся помочь своей стране найти лучшие пути развития, не говоря уже о том, что все они и всегда говорят об интересах народа, о равноправии и со­циальной справедливости.