1. Первобытная периферия классовых обществ

Складывание первых классовых обществ и соответственно пер­вых государственных образований обозначило важнейший рубеж в развитии не только тех обществ, где появилось и то и другое, ио и других общественных организмов, которые к этому времени находились на разных стадиях разложения первобытности либо вообще еще переживали период развитого первобытнообщинного строя.

Сама по себе разновременность сложения классовых общест­венных структур у разных человеческих коллективов была про­явлением универсальной черты всемирно-исторического процес­са — его неравномерности. Разнообразие природных, социальных и демографических условий, в которых приходилось жить и функционировать разным человеческим группам и о котором не раз говорилось в предшествующих главах, обусловило различия в темпах развития хозяйства и общественных отношений еще на самых ранних этапах истории человечества, как бы ни были тог­да малы эти различия^

С другой стороны, такой же универсальной закономерностью были все расширявшиеся контакты между разными обществами. И эти контакты делали возможным обмен хозяйственными и культурными достижениями между человеческими коллективами, которым приходилось существовать в очень разных условиях и тем не менее решать, в каждом случае по-своему, одни и те же важнейшие задачи: сохранение целостности и сплоченности об­щества и его культуры и обеспечение нормального функциониро­вания данного общества в качестве самостоятельной социально- экономической системы.

Сочетание этих двух важнейших характеристик общественно­го развития: неравномерности темпов развития и объективной

неизбежности, а затем и необходимости контакта между общест- вами — в масштабах всей ойкумены уже довольно рано привело' к складыванию отношений между общественными организмами, различавшимися по темпам и уровню развития, по типу «центр — периферия^еслп под первым понимать общества, более продви­нувшиеся по пути социально-экономической эволюции, а под вто­рой — те коллективы, темпы развития которых оказывались за­метно ниже, чем у первых.

Первоначально такие отношения формировались на границах между общественными организмами, представлявшими разные виды хозяйства — производящее и присваивающее. Многие из типичных для отношений центра и периферии черт возникли уже на этом этапе развития внутри первичной, по определению К. Маркса ¹, общественно-экономической формации. Но с появ­лением первых цивилизаций произошло принципиальное измене­ние характера этих отношений: из предопределенных стадиаль­ными различиями внутри одной и той же формации они превращались в межформационные. И одновременно в таких отно­шениях появился новый элемент, отражавший это изменение_r а именно возможность эксплуатации периферийных обществен­ных организмов классовыми обществами центра. Эта возможность в немалой степени стимулировалась тем, что с появлением пер­вых цивилизаций разрыв в темпах развития начинает возрастать еще быстрее, чем это было в доклассовую эпоху между общест­вами с производящим и присваивающим хозяйствами, что резко увеличивало преимущества, которыми располагали общества центральные.

Конечным результатом контакта между классовым обществом и его первобытной периферией неизменно оказывалось расшире­ние географической зоны центра, будь то путем ускоренного ста­новления классовых отношений на периферии при сохранении ею самостоятельности или в итоге насильственного подчинения пе­риферийных общественных организмов классовыми (что затем опять-таки вело к превращению периферии в классовое общест­во).

шений центра и периферии, хоть он и никоим образом не может считаться уникальным, все же, насколько можно судить при ны­нешнем уровне наших знаний, был представлен несравненно меньшим числом реальных конкретно-исторических ситуаций.

Проблема взаимоотношений классового центра и первобытной периферии подверглась подробному рассмотрению в отечественной науке в сравнительно недавнее время. В нескольких работах были проанализированы главные типы этих взаимоотношений, их направленность, результаты как для периферийных, так и для классовых обществ центра, региональная специфика указанных взаимоотношений. Было проведено четкое разграничение между характером контактов центра и периферии до появления первых классовых обществ и после их складывания и в этой связи пред­ложены понятия апополитейности и синполитейности ².

Под апополитейными понимаются общества первобытные, су­ществовавшие до возникновения древнейших цивилизаций и, соответственно, древнейшей государственности. Собственно как апополитейный, или «ойкуменически доклассовый», может рас­сматриваться весь доклассовый и догосударственный период исто­рии человечества. После появления первых государств первобыт­ные общества, сохранявшиеся параллельно с последними, превра­тились в синполитейные, а этот этап истории первобытности в целом может считаться синполитейным, или «регионально-до­классовым» ³.

Итоги упоминавшихся выше исследований позволяют нарисо­вать общую картину взаимоотношений центра и его первобытной периферии, какой она представляется сегодня. Вместе с тем впол­не очевидно, что в рамках настоящей главы не могут подробно рассматриваться формы таких взаимоотношений в конкретных историко-культурных регионах земного шара, тем более что по­добный анализ был проделан в этих исследованиях.

Подробное изучение проблемы центра и периферии показало, что результаты процесса их контактов и формы данного процес­са существенно различались в зависимости от того, шла ли речь о воздействии классового общества на первобытное извне или о таком же взаимодействии, ио осуществлявшемся уже после вклю­чения первобытного общества в рамки классового социального организма, когда такое общество по сути дела превращалось из собственно периферии классового общества в периферию, так ска­зать, «внутреннюю». Различия эти не касались общего результата взаимодействия, о котором говорилось выше; единственным исключением могли быть случаи прямого уничтожения первобыт­ного общества при включении его территории в классовое воен­ным путем. Но условия, в которых функционировала возникав­шая в бывшем первобытном обществе классовая структура, а главное — судьба многих важнейших институтов разлагавшего­ся первобытного общества оказывались все же разными. Разным

был в принципе и темп трансформации: становление классовых отношений в условиях внутренней периферии происходило при прочих равных условиях быстрее, чем при внешнем контакте.

Отношения центра и первобытной периферии в двух этих случаях будут рассмотрены раздельно, что, впрочем, нисколько не исключает возможности совпадения отдельных форм и вариан­тов становления классовых отношений в периферийных обще­ствах.

Первобытная периферия и классовые общества: общие заме­чания. То, что во всяком случае подавляющее большинство син- политейных первобытных обществ — СПО — находилось в кон- 'т’актё^с^общественными организмами классового уровня, в настоя­щее время представляется несомненным.

Весьма важным моментом взаимодействия классовых обществ и СПО был характер вступавших в контакт общественных орга­низмов. По-разному проходило взаимодействие между общества­ми раннеклассовыми, зачастую мало отличавшимися от своих соседей — СПО, или между обществами разных стадий вторичной общественно-экономической формации, по определению К. Марк­са: восточными, античными или феодальными — и обществами первобытными, которые в свою очередь тоже могли находиться на разных уровнях социально-экономического развития. Здесь спектр простирался от общественных организмов с присваиваю­щим хозяйством, которые к моменту складывания первых циви­лизаций в междуречье Тигра и Евфрата, а в Новом Свете — в Мезоамерике и в Андском районе составляли если и не боль­шинство окружавших эти цивилизации соседей, то во всяком случае заметную их часть, до таких общественных организмов, которые уже достаточно продвинулись по пути разложения пер­вобытности. Примером последних могут служить древние герман­цы или фракийские и эпирские общества.

полюсами располагались общества, уже перешедшие к произво­дящему хозяйству, но еще не испытавшие далеко зашедшего разлагающего воздействия- связанных с этим переходом перемен на их производственные отношения и социальную организацию. Такова была большая часть африканских обществ к югу от Са­хары, индейские общества южной и юго-западной частей Север­ной Америки, многие общества Океании. Естественно, и форма­ционно-стадиальная принадлежность классовых организмов, вступавших в контакт с СПО, обусловливала очень разные ре­зультаты контакта и в значительной мере также преобладание того или иного типа контакта, о чем речь пойдет ниже.

Наконец, важнейшее значение имело и то, осуществляется ли контакт при непосредственном соприкосновении входящих в него обществ или оказывается опосредствован каким-либо третьим его участником, объективно выступающим в роли посредника. С эти­ми обстоятельствами, равно как и с уровнем развития вступаю­щих в контакт коллективов, оказывалась непосредственно связа­на и ими обусловлена интенсивность контакта: их регулярность, объем той информации, которую могли передать друг другу их участники, наконец, степень восприятия последней и вытекающая отсюда способность к изменению базисных и надстроечных струк­тур (это в особенности относилось к реципиентам — СПО).

. Структура периферии. С непосредственным или опосредство­ванным характером взаимодействия прямо связан факт как бы «ступенчатого» расширения зоны классового центра, постепенно­го распространения его влияния на все большую территорию. Ступенчатый характер процесса нашел свое выражение в скла­дывании двух заметно отличавшихся друг от друга видов пери­ферии — ближней и дальней. Первая была представлена теми СПО, которые непосредственно граничили с обществами классово­го уровня и имели с ними прямой контакт. Ко второй принадле­жали СПО, находившиеся вне зоны прямого контакта и соответ­ственно получавшие от классовых общественных организмов (и передававшие им) те или иные культурные импульсы через посредство разделявших их ближнепериферийных СПО. Вполне естественно, что последние оказывались в несравненно более бла­гоприятном положении для того, чтобы воспринимать достижения классовых обществ в различных областях своей жизни, и, как общее правило, были более развиты, чем дальняя периферия.

С другой стороны, как раз наличие ближней периферии рез­ко ограничивало возможности обратного воздействия дальне­периферийных обществ на общества классового центра: в прин­ципе такое воздействие ощущалось довольно слабо, почему в слу­чае взаимоотношений центра и дальней периферии возможно говорить по преимуществу о влиянии центра, а не о взаимовлия­нии. В общеисторической перспективе ближняя и дальняя пери­ферия оказывалась в неравном положении не только в смысле

большего или меньшего доступа к достижениям центра, но и по, так сказать, глобальным результатам своего контакта с послед­ним. Для ближнепериферийных СПО эти результаты (при несом­ненной двойственности воздействия на них центра) в целом все же означали чаще всего ускорение социально-экономического развития и становления классового общества. Для дальней же периферии итогом опосредствованного контакта чаще всего оказы­валось замедление хозяйственного и культурного развития, а ино­гда и разрушение социально-потестарной и демографической структуры. Последний случай весьма характерен, например, для дальнепериферийных СПО средневековой субсахарской Африки: эти общества служили неисчерпаемым резервуаром неволь­ничьей рабочей силы, которая поступала в Северную Африку и на Ближний Восток через посредство обществ субсахарской ближней периферии. Именно эти ближнепериферийные общества непо­средственно эксплуатировали в данном случае дальнюю перифе­рию, хотя такая эксплуатация вызывалась в конечном счете все же интересами центра⁴.

НемаловажнымГпреимугцеством для обществ ближней перифе­рии было и то, что при определенных условиях они оказывались способны подчинить себе классовые общества центра военной си­лой. В таких случаях возникала как бы вторичная периферия, так как на некоторое время уровень хозяйственного и культур­ного развития завоеванного центрального общества понижался, в отдельных случаях весьма значительно: классовое общество превращалось в предклассовое^Но, как общее правило, победо­носные завоеватели вынуждены бывали, как это подчеркнул в свое время Ф. Энгельс⁵, принять те социально-экономические условия и их надстроечное оформление, которые находили в под­чиненных ими областях. В итоге и в этом случае происходило расширение центра за счет превращения в классовое общество завоевателей, хотя какое-то время уровень и хозяйственного и социального развития такого вновь возникшего классового обще­ства заметно уступал прежнему, что и позволяет рассматривать такие общества в качестве вторичной периферии.

В общеисторической перспективе появление вторичноперифе­рийных обществ даже при быстром возрождении в них классовой структуры могло существенно замедлить темпы общественной эволюции на данной территории, что впоследствии ставило насе­ляющие ее народы в неблагоприятные условия при резком уско­рении хода всемирно-исторического процесса, в частности с нача­лом эпохи колониальных завоеваний. По-видимому, едва ли не самым ярким примером такого отбрасывания назад может слу­жить история хулагуидского Ирана во второй половине ХШ — первой четверти XIV в.⁶Вместе с тем в других случаях подчи­нение цивилизаций ближнепериферийными соседями, зачастую еще не переступившими порога производящего хозяйства, приво­

дило в конечном счете к складыванию новой цивилизации, при­чем такая новая цивилизация могла не уступать по своему уровню ранее существовавшей и даже превзойти ее. В качестве образца такого варианта эволюции можно указать на сложение ацтекской цивилизации после разрушения высокоразвитой циви* лизации тольтеков и завоевания ее ареала охотниками и собира­телями чичимеками, которые только начинали знакомиться с земледелием ⁷.

Вместе с тем случаи складывания вторичной периферии, да и пример ацтекской цивилизации, оказываются связаны в первую очередь с военным взаимодействием центра и периферии. Сюда же можно отнести и случаи эксплуатации дальнепериферийных СПО ближнепериферийными: они также строились на примене­нии или угрозе применения военной силы. Однако военное воз­действие или взаимодействие представляло лишь один из не­скольких возможных и реально существовавших в истории чело­вечества типов контакта между классовыми обществами и их первобытной периферией. Это заставляет нас обратиться к рас­смотрению типов и форм, которые принимало взаимодействие.

Типы контактов. Выделение таких типов зависит в значитель­ной мере от принципов классификации. Так, если положить в- основу функциональную роль контакта, то могут быть выделены контакты хозяйственные, социальные (в узком смысле этого сло­ва), культурно-идеологические и потестарно-политические.

По-видимому, самыми ранними и в наибольшей степени влияв­шими на развитие обеих участвовавших в контакте сторон были контакты хозяйственные. Они были выражением общественного разделения труда и образовывали достаточно большое разнообра­зие вариантов, от справедливого обмена на границе до регуляр­ной торговли, регулировавшейся зачастую со стороны центра го­сударственной властью. В то же время хозяйственные контакты центра и периферии в общем случае способствовали росту производительных сил за счет распространения прогрессивных производственных навыков и орудий труда (хотя случалось и об­ратное: например, консервация присваивающего хозяйства у африканских пигмеев). В целом же можно говорить уже о тех­нологическом аспекте хозяйственного контакта. Вероятно, самым ярким его примером можно считать распространение из центра на периферию металлургии, что засвидетельствовано в большин­стве регионов земного шара, керамического производства и вооб­ще навыков производящего хозяйства.

Конечно, все это появилось намного раньше первых госу­дарств, но именно складывание цивилизаций намного ускорило Их распространение в периферийных обществах⁸. Активизация хозяйственной жизни периферийных СПО, возникновение у них новых отраслей производства активно стимулировались потреб­ностями классовых обществ, зачастую не располагавших таким

сырьем, которое изобиловало у их соседей — СПО. Такова, види­мо, была роль первых цивилизаций Месопотамии, ввозивших металл, в развитии металлургического производства у окружав­ших их народов ^э.

Контакты социальные требовали прямого взаимодействия на­селения центра и периферии. По масштабам это взаимодействие могло быть разным, и в таком смысле можно разграничивать контакты массовые, когда во взаимодействие вступали либо все население того или иноґо СПО, либо значительная его часть, и контакты групповые, или, по определению некоторых исследо­вателей, элитарные¹⁰. Последнее определение подчеркивает тот несомненный факт, что самыми активными участниками такого контакта были верхушечные слои как классовых, так и синполи- тейных обществ. Однако групповой контакт мог осуществляться и на нижних уровнях общественной структуры тех и других.

Впрочем, рассматривать социальные контакты в их, так ска­зать, «чистом» виде весьма затруднительно. Они, как общее правило, были сопряжены с другими функционально определяе­мыми видами контакта. В частности, контакт культурно-идеоло­гический был бы немыслим вне рамок контакта социального, в особенности в том, что касается явлений духовной культуры. Вне этих рамок едва ли возможно рассматривать и потестарно- политические взаимодействия, потому что последние по сущест­ву направлены были на придание определенных устойчивых форм именно социальному общению между центром и СПО, на его упорядочение и институционализацию.

По всей видимости, одновременное существование и функцио­нирование на границе между классовым миром и окружавшими его СПО всех этих видов контакта было общей закономерностью, так что их разделение возможно в принципе лишь на логическом уровне. Именно их совокупное воздействие определяло результа­ты взаимодействия донора и реципиента (в данном случае одно­стороннее влияние можно рассматривать как нулевое взаимодей­ствие) .

Контакты между классовыми обществами и СПО могут быть классифицированы также и по характеру и способу их реализа­ции. В этом отношении их можно разделить на мирные и воен­ные, а также рассматривать как разные виды контакта массовые миграции населения или инфильтрацию, т. е. постепенное про­никновение отдельных сравнительно небольших групп или даже индивидов на территорию соседей. В целом миграционные пере­мещения чаще всего сочетались с военным контактом, тогда как инфильтрация обычно происходила в мирной форме. Однако и здесь невозможно провести абсолютную границу: инфильтрация могла начинаться с отдельных военных экспедиций на территорию ^соседа, первоначально не ставивших перед собой иных целей, зкроме военного грабежа; только позднее это могло привести, при­

чем отнюдь не всегда, к поселению большего или меньшего числа участников таких набегов на новых землях, за пределами границ своего общества.

Так обстояло дело, например, в Сирии до завоевания ее ара­бами в VII в. или в греческих колониях на территории Северной Африки ^li. В первом случае мы имеем дело с внедрением групп_r представлявших СПО, на территорию классового общества, во* втором — с появлением представителей классового общества на территории первобытной периферии. Однако во многих случаях такая относительно мирная инфильтрация оказывалась как бы прелюдией крупной миграции целой этнической или даже мета- этнической общности, а такая миграция неизбежно сопровожда­лась завоеванием. Примером подобного развития событий может служить история взаимоотношений между земледельческим,, в основном ираноязычным, и кочевым скотоводческим, тюрко­язычным населением Средней Азии на всем протяжении раннего средневековья ¹². Таким образом, военные формы контакта мож­но подразделить на военно-грабительские или военно-завоева- 4 0 М

тельные , имея при этом в виду, что первый из них достаточно легко переходил во второй, а также и то, что в принципе воен­ный контакт в любой его форме оказывался неотделимым от пе­ремещения в том или другом направлении (на периферию или, наоборот, к центру) этнокультурных групп, чуждых основно­му населению тех территорий, на которые эти группы переме­щались.

Само собой разумеется также, что параллельно с миграцион­ными или инфильтрационными контактами вне зависимости от того, проходили ли они в мирной или военной форме, осуществ­лялось и все многообразие отмеченных выше функциональных контактов.

Вместе с тем одновременное проявление разных форм кон­такта вовсе не исключало преобладания какого-то одного их типа’ в зависимости от региона и исторического периода. К тому же и упоминавшиеся выше стадиальные различия между вступавшими в контакты обществами одной и другой формаций оказывали едва ли не решающее воздействие на выявление такого преобла­дающего в той или иной конкретно-исторической обстановке типа контакта.

На самых ранних этапах существования классовых общест­венных организмов, когда разрыв в уровнях развития между ними и окружавшими их СПО был минимален, взаимность в кон­тактах была достаточно высока, хотя в целом и здесь преобла­дало воздействие центра на соседей. Характерно при этом, что* речь шла именно о влиянии на непосредственных соседей: сами по себе контакты практически еще никогда не принимали ©по­средственного вида. Иными словами, в эту эпоху существовала; по существу лишь ближняя периферия, так как общества, лежав­

шие за ее пределами, не могли, как правило, иметь связей с ранними классовыми обществами. По-видимому, единственным сколько-нибудь серьезным исключением из общего правила были поставки сырья из европейских областей Восточного Средиземно­морья в Переднюю Азию, происходившие при посредстве Эгей­ского мира ¹⁴.

На этом этапе весьма ощутимо было прямое технологическое воздействие классового общества на СПО в виде передачи форм производящего хозяйства, тех или иных орудий и навыков про­изводственной деятельности. Такое же, если не большее, значе­ние имели обмен и торговля; если распространение орудий и на­выков тех или иных видов хозяйственной деятельности происхо­дило обычно стихийно, то в обменно-торговых контактах с самого начала было сильно организованное начало, выражавшееся в ру­ководящей роли в этих контактах социальной верхушки обеих участвующих в обмене и торговле сторон. Такое положение во многих случаях продолжало традицию, сложившуюся еще в эпоху классообразования (см. об этом в главе 2). И эти же выс­шие социальные слои были особенно заинтересованы в получении сырья для расширения общественного производства в своих об­ществах, которое служило основой их господствующего положе­ния, а также в получении таких предметов и изделий, которые могли бы способствовать укреплению их статуса и престижа. Но точно так же нуждалась в такого рода предметах и изделиях и верхушка СПО, особенно те из них, в которых процесс разло­жения первобытности продвинулся уже достаточно далеко. Это предопределяло основные виды обменивавшихся товаров: сырье, предметы роскоши (естественного происхождения и ремеслен­ные), вообще товары престижного характера. И одновременно такая торговля ускоряла разложение первобытного строя в СПО и стимулировала в них формирование классовых отношений и политической организации.

Отсутствие значительного разрыва между раннеклассовыми и синполитейными обществами в немалой степени облегчало и за­имствование элементов духовной культуры и идеологии. В прин­ципе и здесь более активной стороной в контакте были общества классовые. Но такие заимствования играли существенную роль в тех же самых процессах ускоренного разложения первобытности в СПО и становления классового общества, что и торговые свя­зи. И именно в силу сравнительно небольшого разрыва между участниками контакта в этих случаях легче усваивалось и обрат­ное идеологическое воздействие, когда раннеклассовое общество воспринимало определенные элементы духовной или потребитель­ской культуры своих периферийных соседей. Однако и здесь ре­зультат контакта отражал с обеих сторон одну и ту же тенден­цию: в СПО -■ к «расщеплению» единой культуры и выделению из нее элитарной культуры правящей верхушки, а в раннеклассо­

вых обществах — к расширению и стабилизации такой культуры, начавшей складываться раньше.

Тот же фактор — сравнительно малый разрыв между ранне­классовыми обществами и СПО этого периода — обеспечивал и определенный уровень взаимовлияния при военных контактах между ними. В данном случае инициатива также обычно была на стороне первых: их господствующий класс стремился к увеличе­нию массы прибавочного продукта за счет прямого грабежа и за счет расширения сферы своего влияния, в пределах которой обыч­но складывалась данническая эксплуатация подчиненных групп населения. Тем не менее пример этот не оставался без подража­ния: родо-племенная верхушка СПО, движимая теми же побуж­дениями, особенно усиливавшимися в процессе классообразования не раз осуществляла успешную военную экспансию против ран­неклассовых обществ, подчиняя их себе и эксплуатируя в обеих указанных выше формах. При этом в роли нападающих могли выступать как СПО, уже вступившие в эпоху классообразования, так и не создавшие еще окончательно производящего хозяйства (типа упоминавшихся выше чичимеков). В таких случаях отно­сительно небольшой разрыв в уровнях вооружения и военной ор­ганизации давал СПО достаточные шансы в военном столкнове­нии с их классовыми соседями.

Однако даже в таких условиях на данном историческом эта­пе начала складываться одна из главных характеристик взаимо­отношений между классовым центром и первобытной перифе­рией — неэквивалентность всех видов обмена между ними. Это касалось и обмена видами деятельности, и области экономических и торговых обменов. Такая тенденция все больше выступала на первый план по мере того, как первые цивилизации проходили рубеж, отделявший раннеклассовое общество от развитого клас­сового, а зона классового центра все более расширялась за счет формирования классовых обществ в более всего продвинувших­ся по пути разложения первобытности СПО.

В эпоху классической восточной и средиземноморской древ­ности произошла дальнейшая дифференциация по степени интен­сивности контактов и преобладающим их видам между разными частями ойкумены. В переднеазиатском регионе такими стали контакты торговые и непосредственно с ними сопряженные пря­мые социальные. Наблюдалось заметное возрастание интенсив­ности обмена не только с ближней, но и с дальней периферией, причем намного расширилась сама географическая зона послед­ней и увеличилось многообразие форм, которые приобретала тор­говля с нею. В ряде случаев можно было говорить о создании на периферии целых купеческих колоний. Что же касается воен­ного контакта, то он в данном случае играл неодинаковую роль для классовых обществ и для СПО. Первые были в нем заинте­ресованы гораздо меньше, чем в торговле, предпочитая избирать ^l∕₂16 История первобытного общества

в качестве объектов своих военных предприятий другие клас­совые общества, причем такая деятельность бывала иногда весьма крупномасштабной, достаточно вспомнить Ассирию VIII— VII вв. до н. э. К тому же в результате расширения зоны цент­ра СПО в данном регионе оказались оттеснены как форма обще­ственной организации в сравнительно удаленные и труднодоступ­ные местности. В то же время эти СПО были гораздо более заинтересованы в военных формах контакта, включая и военно­захватнические^

Заметно большей сбалансированностью отличалась система контактов с первобытной периферией античных обществ Среди­земноморья. Уровень развития их экономики предполагал широ­кое использование торговых контактов. Непосредственный кон­такт с соседними СПО продолжал в целом преобладать и у них, но тем не менее именно для этих общественных организмов ха­рактерно и резкое расширение связей с дальней периферией — как прямых, так и опосредствованных, главным образом торго­вых. Оно нашло свое выражение в установлении стабильно действовавших постоянных маршрутов дальней торговли типа Великого шелкового пути из Средиземноморского бассейна в Ки­тай или морского пути из красноморских портов в Южную и Юго-Восточную Азию и Восточную Африку. Активизация свя­зей вела к вовлечению в отношения с центром многих общест­венных организмов дальней периферии и тем самым расширяла зону его воздействия на общества, еще находившиеся на разных уровнях первобытной общественно-экономической формации. В то же время это означало повышение роли ближнепериферий­ных обществ в обеспечении контакта с дальней периферией ан­тичных обществ, усиление их посреднической функции. Причем посредничество отнюдь не сводилось к торговым отношениям: оно могло принимать довольно значительные масштабы и в ходе цередачи технологии и приспособления ее к условиям перифе­рии.

Однако при всем том античные общества на протяжении всего существования античности сохраняли тенденцию к постоянным военным контактам с окружавшей их периферией. Больше того, по мере приближения к концу античной эпохи эта агрессивная тенденция явно усилилась. Военные предприятия, направленные на подчинение ближнепериферийных СПО, означали непрерывное расширение зоны влияния центра. Такие военно-захватнические контакты в эту эпоху сопровождались нередко значительными по масштабам миграционными: в качестве примера можно указать на греческую колонизацию, охватившую обширные территории бассейнов Средиземного и Черного морей. Вместе с тем эти же военно-захватнические и миграционные контакты облегчали культурное взаимодействие, едва ли не самым ярким проявлени­ем которого послужило формирование эллинистических культур

в странах Передней и Средней Азии, что предполагало до­вольно широкое распространение всего комплекса материально- технической культуры центральных классовых обществ. В сфере идеологии контакты оказывались, в особенности к концу антич­ной эпохи, достаточно интенсивными для того, чтобы привести к внешней эллинизации или романизации социальной верхушки СПО (в качестве примера можно указать на вполне романизо­ванную мавританскую знать на рубеже I тыс. до н. э.~ I тыс. н. э.¹⁵).

Вместе с тем военные контакты возникали в эту эпоху и в этом регионе также и по инициативе СПО, причем с ними обыч­но сопрягались контакты миграционного типа. Вернее, впрочем, было бы считать в большинстве случаев именно последние пер­вичными, вызывавшими затем неизбежную военную реакцию. По такой схеме, собственно, проходило и все Великое переселение народов. Понятно, что в таких условиях культурное воздействие периферии на центральные общества бывало несравненно мень­шим, нежели при продвижении классовых обществ на террито­рию первобытной периферии. Однако и здесь можно отметить определенные заимствования, в материально-технологической сфере прежде всего. Так, греки с успехом использовали заимст­вованную у скифов конскую сбрую.

Преобладание военных и тесно с ними связанных миграцион­ных форм контакта между классовыми обществами и периферий­ными СПО можно отметить и в различных районах Азии. Здесь во второй половине III тыс. до н. э. сложился мощный центр цивилизации в долине Инда (хараппская цивилизация); не ис­ключено, что его влияние послужило ускорителем процессов клас- сообразования в Восточной Азии; что же касается Юго-Восточной Азии, то здесь такое влияние представляется совершенно бес­спорным. Однако самый этот центр прекратил свое существо­вание, по всей видимости, в результате экспансии своих перво­бытных соседей, как южных, так и северных ¹⁶. В Восточной и Юго-Восточной Азии взаимоотношения центра и периферии раз­вивались в форме постепенного сокращения территории послед­ней за счет экспансии классовых обществ, хотя обычно такой экспансии предшествовало распространение в зоне периферии материально-технических достижений центра, в первую очередь металлургии.

В то же время и в этих регионах контакт отнюдь не был од­носторонним. Например, СПО Чжоу разрушило древнейшее из существовавших на территории Китая Иньское государство, а ко­чевые племена на северных границах страны представляли по­стоянную угрозу на протяжении всей древней и средневековой истории китайской цивилизации. Но именно от этих северных соседей Китай получил такое мощное военное оружие, как боевая колесница, эффективно использовавшаяся потом в борьбе с сами-

1 6*

ми же «северными варварами». И больше того: от своих южных соседей Китай заимствовал такое важнейшее хозяйственное изо­бретение, сыгравшее огромную роль в жизни китайской цивили­зации, как рисосеяние.

На примере обществ Юго-Восточной Азии можно хорошо ви­деть, как постепенно происходило превращение некогда перифе­рийных общественных организмов через последовательные этапы периферии ближней и дальней в составную часть классового центра, выступающую уже в этой функции по отношению к другим периферийным обществам. В этом отношении характерен пример Юго-Восточной Азии, где донгшонская культура VI— I вв. до н. э. и связанные с нею древнейшие государственные образования Индокитая, а затем и Индонезии сделались тем оча­гом, из которого распространялись передовые технологические навыки по всей островной части региона; одновременно с этим индокитайское и индонезийское влияние стимулировало здесь ускорение темпов общественного развития ¹⁷. Но сама донгшон­ская культура и ранние государства Индокитая своим возникно­вением в значительной степени были обязаны влиянию ранее сложившихся цивилизаций как с запада, из Индии, так и с севе­ра — из Китая. И даже еще гораздо раньше, в связи с мигра­циями австронезийцев, отдельные элементы хозяйства и культу­ры, происходящие из Юго-Восточной Азии, достигли океаний­ского мира ¹⁸.

Южная, Юго-Восточная и Восточная Азия интересна с точки зрения взаимоотношений между центром и периферией еще и тем, что природные условия этих регионов нередко затрудняли прямой контакт. При этом в ряде случаев сношения с дальней периферией оказывались легче контактов ближнепериферийных. И тогда возникало, казалось бы, парадоксальное положение, при котором дальняя периферия эволюционировала в направлении классового общества гораздо быстрее, нежели ближнепериферий­ные организмы; последние обнаруживали скорее тенденцию к за­стою, к превращению в общества-стагнаты ¹⁹. Но не редки были случаи и отбрасывания ближнепериферийных обществ в их об­щественном развитии назад, если контакт с цивилизацией закан­чивался вытеснением таких обществ в неблагоприятные экологи­ческие зоны; в подобных случаях могли возникать и общества- регрессаты. По-видимому, самым известным примером такого варианта развития может служить судьба древнейшего бушме- ноидного населения Южной Африки; однако он известен и в других частях земного шара — скажем, во внутренних районах Австралии или в Большом бассейне Североамериканского конти­нента ²⁰.

Эпоха средневековья в определенной степени изменила харак­тер контакта периферийных обществ с классовыми. В одних ре­гионах, например в Европе, можно говорить о несомненном сни-

женин интенсивности контактов; в других, скажем, в субсахар­ской Африке и на большей части Азии, напротив, наблюдалось большее разнообразие форм контакта. Тем не менее в обоих случаях, хотя и в разной степени, произошло выдвижение ла передний план контакта военного. В основе этого явления лежа­ла одна общая причина: углубившийся разрыв в уровнях раз­вития как между центром и периферией, так и, что особенно важно, между периферийными обществами. В принципе именно к этому времени относится, по-видимому, появление наибольше­го числа обществ-регрессатов.

Возраставший разрыв в уровнях развития делал затрудни­тельными хозяйственные, социальные и культурно-идеологиче­ские контакты, и распространение воздействия центра все чаще приобретало форму простой территориальной экспансии. Нередко роль носителя военной формы контакта принимали на себя ближ­непериферийные общества, тогда как центр обычно поддержи­вал с ними мирные контакты, получая через ближнюю перифе­рию интересовавшие его товары с периферии дальней. Приме­ром служит вся история африканской и арабской работорговли в Африке до появления европейцев, т. е. до второй полови­ны XV в.

В европейских условиях увеличение роли военных форм контакта вызвано было, помимо уже упоминавшихся причин, и не­которыми дополнительными обстоятельствами, и прежде всего резким сужением географического ареала европейских первобыт­ных периферийных СПО. Оттеснение этих СПО к окраинам кон­тинента исключало для большинства классовых обществ Европы (прежде всего Западной и Южной) непосредственные сношения с ними. Конечно, фактор сокращения территории первобытной периферии действовал на всей территории ойкумены; ио степень его влияния на уровень контактов была различна в зависимости от природных условий и от размеров региона, в котором эти взаимодействия происходили, а в этом отношении Европа намно­го уступала Азии, Африке и Америке. Кроме того, временное сокращение непосредственного контакта с периферийными СПО обусловливалось в Европе также и заметным падением уровня хозяйства самих классовых обществ центра после распада Рим­ского мира. Однако по мере восстановления этого уровня, особен­но же после того как в Европе началось складывание капитали­стических отношений, наступило время заметной активизации опосредствованных, почти исключительно торговых связей с пе­риферийными СПО Севера Европы и Передней и Южной Азии, а также субсахарской Африки. Таким образом, и в данном слу­чае до начала эпохи первоначального накопления, тесно связан­ной с Великими географическими открытиями, возрастала роль посредников в контактах, а среди них видное место занимали опять-таки ближнепериферийные СПО.

16* История первобытного .общества

Результаты взаимодействия классовых обществ с первобытны­ми СПО. Как уже говорилось, взаимоотношения классовых об­щественных организмов и первобытных СПО характеризовались в целом асимметричностью в том смысле, что воздействие первых на вторые было в общеисторическом масштабе гораздо большим, нежели обратное влияние периферии на общества классового центра. Поэтому логично будет начать рассмотрение результа- татов контакта с того, что такой контакт давал первобытным СПО.

Все формы связей между классовым миром и СПО были под­чинены совершенно определенной исторической закономерности. Опа выражалась в том, что каким бы сильным пи было влияние донора на общество-реципиент, его результаты в конечном счете определялись тем, насколько спонтанное развитие последнего де­лало его восприимчивым к этим влияниям. Иными словами, ус­воить можно было только то, для чего то или иное СПО созре­ло, в противном случае заимствуемое новшество оказывалось про­сто ненужным и не вызывало активного интереса.

С этим связана и еще одна особенность воздействия классо­вого центра на СПО. В любом обществе-доноре его хозяйство, социальная структура, духовная культура и идеология сущест­вовали в виде некоей целостной системы, и изменение какого-то одного из ее элементов неизбежно влекло за собой бы изменение остальных. Но точно такая же система существовала и в обще­стве-реципиенте, поэтому восприятие влияний более развитого соседа, ближнего или дальнего, практически никогда не осущест­влялось в целостном виде: всегда усваивались те или иные эле­менты хозяйства, социальной организации, культуры и идеологии. Но даже воспринятые в отрыве от породившей их системы такие элементы, внедряясь в СПО, неминуемо вели в случае их усвое­ния к серьезным изменениям той системы, которая характеризо­вала это СПО, в силу самого принципа системной организации.

По-видимому, проще всего проследить результаты влияния центра на первобытную периферию в сфере хозяйственной жизни. Проще потому, что такое влияние фиксировалось в виде усвоения определенных технологий и связанных с ними орудий труда, ко­торые достаточно надежно подтверждаются археологически. Кро­ме того, археологические материалы позволяют установить гео­графические масштабы контакта, как, например, в случае на­хождения эллинистических или римских монет в таких удален­ных от Средиземноморья регионах, как Юго-Восточная Азия или Восточная Африка. Вместе с тем сопоставление таких находок с этнографическими материалами очень выпукло показывает только что упоминавшееся условие усвоения нового: соответствие уров­ня развития самого общества-реципиента этому новому. В числе факторов, определявших восприятие или неприятие новшества, немаловажную роль играли те природные условия, в каких функ­

ционировало данное СПО, и в еще большей мере — его собствен­ная хозяйственная традиция, т. е. в конечном счете существо­вавшее в нем общественное разделение труда. В качестве при­мера молено сослаться, например, на австралийских аборигенов, так и оставшихся к моменту контакта с европейцами на уровне присваивающего хозяйства, хотя в некоторых частях континен­та была обнаружена керамика северного происхождения, дати­руемая началом I тыс. н. э.²¹В сходном положении оказывались и африканские пигмеи: несмотря на многовековой контакт с на­родами, знавшими металлургию и земледелие, а иногда и до­стигшими уровня раннеклассового общества, они остались на ста­дии присваивающего хозяйства. Больше того, из технических изобретений соседей наибольший интерес для них представили железные ножи, оказавшиеся весьма эффективным средством поддержания традиционных охотничье-собирательских форм хо­зяйства ²².

Выборочный характер заимствований, способствовавший обыч­но поддержанию в СПО их традиционных форм хозяйственной деятельности, тем самым стимулировал и развитие межэтниче­ского разделения труда, которое само по себе, видимо, было одним из главных результатов контакта в области хозяйства. Как от­мечалось в литературе, такое разделение труда могло в перспек­тиве вести к формированию новых, ранее не существовавших хозяйственно-культурных типов. В качестве примера такого раз­вития обращалось внимание на появление ХКТ (или подтипа) кочевников-верблюдоводов у арабских племен, образовывавших ближнюю периферию развитых переднеазиатских обществ ²³. По- видимому, вполне аналогичным было и развитие берберского на­селения Сахары с той лишь разницей, что главным заимствова­нием оказался там сам верблюд, появившийся в Северной Аф­рике достаточно поздно — на рубеже нашей эры.

Вероятно, не менее значительную роль, чем прямые техноло­гические и технические заимствования (нужно подчеркнуть, что по указанным выше причинам заимствование отдельных орудий не означало заимствования целостной технологии), сыграли в ис­торическом развитии СПО их обменно-торговые контакты с клас­совыми обществами. В принципе эту форму контактов, как пра­вило, отличал неэквивалентный характер: с точки зрения эконо­мических условий, существовавших в центре, обмен неизменно оказывался более выгоден для классового партнера, так как со­отношение цен на те или иные товары было здесь совершенно иным, чем соотношение обменных эквивалентов внутри СПО. Од­нако даже и при таких условиях подобные контакты могли в ряде случаев служить стимулом для ускоренного развития от­дельных отраслей производства на периферии, главным образом производства тех или иных сельскохозяйственных продуктов, раз­вития горного дела и т. п.

16**

Обменно-торговые контакты могли, однако, иметь и ярко вы­раженное тормозящее влияние на экономическое развитие пери­ферийных обществ. Это происходило в тех случаях, когда центр предъявлял спрос на товары, получение которых периферийным общественным организмом не требовало расширения его собствен­ной хозяйственной системы, т. е. происходило либо путем под­держания традиционных непроизводящих форм хозяйства, либо путем военного воздействия ближнепериферийных обществ на общества дальней периферии. Первый вариант представлен, ска­жем, развитием пушной торговли в Северной Америке и Сиби­ри ²⁴. Второй — историей средневековой транссахарской торгов­ли золотом и рабами: ближнепериферийные СПО южной окраины Сахары получали то и другое от первобытных СПО, располагав- щихся далее к югу; в итоге торговля не создавала стимула для развития хозяйства на ближней периферии, дальняя же пери­ферия подвергалась разрушительному воздействию военных экс­педиций ближнепериферийных охотников за рабами ²⁵.

Вместе с тем обменно-торговые контакты могли играть весьма важную роль в социальной эволюции периферийных СПО. Даже в тех случаях, когда они не способствовали развитию производства, они создавали предпосылки для появления и ускоренного разви­тия имущественной дифференциации. Это облегчалось тем, что родо-племенная знать СПО, уже вступивших на путь разложения первобытнообщинного строя, была в наибольшей степени заинте­ресована в таких контактах и сосредоточивала в своих руках ру­ководство ими (см. главу 2). Типичным для такой торговли был непроизводственный характер ввозимых из центра товаров: среди них преобладали высококачественные потребительские изделия и предметы роскоши, а также оружие. Руководящая роль социаль­ной верхушки в торговле придавала контакту таких СПО с клас­совыми обществами сугубо элитарный характер, когда не возни­кало непосредственного общения сколько-нибудь значительных групп населения с обеих сторон. Такое развитие представлено в мировой истории множеством примеров в различные историче­ские эпохи, начиная с первых цивилизаций Месопотамии через античный мир, раннесредневековую Центральную Азию и поздне­средневековую субсахарскую Африку, вплоть до эпохи массовой европейской и арабской работорговли на западном и восточном побережьях Африканского континента ²⁶.

Говоря о воздействии обменно-торговых контактов на социаль­ную структуру СПО, мы переходим в сферу контактов социаль­ных. Здесь результаты взаимодействия оказывались тоже доста­точно разными, и отбор в ходе такого взаимодействия тех или иных элементов социальной организации донора был в не мень­шей, если не в большей степени, чем в случае контактов хозяй­ственных, обусловлен реальным уровнем развития СПО, всту­павшего в контакт с классовым миром.

По-видимому, истории неизвестны случаи полного заимство­вания форм общественного устройства. Как правило, разрыв в уровнях развития донора и реципиента делал это невозможным. К тому же степень восприимчивости СПО в немалой степени оп­ределялась ориентацией классового общества в ходе таких кон­тактов: так, если греки в ходе колонизации сознательно стара­лись сохранить максимальную замкнутость своих колоний, не допуская смешения с негреческим окружающим населением, то естественно, что это последнее не имело стимула к тому, чтобы перенимать формы общественной организации пришельцев.

Конечно, когда наблюдалось сочетание социального контакта с миграцией, воздействие центра на периферийные общества ока­зывалось более интенсивным и возникали возможности социаль­ного копирования ²⁷. Однако чаще все же происходило, видимо, взаимное видоизменение структур, хотя, бесспорно, степень та­кого видоизменения оказывалась выше у реципиента.

В социальных контактах, пожалуй, наибольшее значение при­обретало то состояние, в каком находились реципиенты. Несом­ненно, объективные возможности и субъективное стремление за­имствовать формы общественных структур у классовых соседей возрастали в тех случаях, когда данное СПО находилось в состо­янии значительных социальных изменений, когда устойчивость традиционных форм оказывалась в какой-то мере поколеблена. Хорошим примером в этом отношении могут послужить возни­кавшие на протяжении VII—IX вв. суахилийские города-госу­дарства Восточноафриканского побережья ²⁸.

Как и в случае хозяйственных контактов, едва ли возможно однозначно ответить на вопрос о том, позитивным пли негатив­ным было влияние классовых обществ в сфере социальных кон­тактов на СПО. Можно, во всяком случае, достаточно определен­но говорить о том, что, если результатом таких контактов ока­зывалось образование жестко стратифицированной структуры кастового типа, где СПО функционирует в качестве нижней страты, роль социального контакта была неблагоприятной. Ил­люстрацией такого хода развития могут послужить судьбы пиг- меев-тва в обществах африканского Межозерья.

Еще большей была, вероятно, избирательность при усвоении инноваций, вносимых в ходе политических и культурно-идеоло­гических контактов. Притом, если при политическом контакте главным было в общем вовлечение верхушки СПО в сферу при­тяжения общества классового, что могло создавать дополнитель­ные условия для активизации контактов в других областях, то при заимствованиях культурно-идеологических многое зависело от того, каким «запасом гибкости» и приспособляемости к новым условиям обладал тот или иной элемент культуры (или даже Целая субсистема ее в тех случаях, например, когда шла речь о восприятии мировых религий) общества-донора. А такая гибкость

во многом определялась тем, насколько этот элемент или субси­стема культуры были привязаны к определенному этническому субстрату: при более или менее жесткой связи такого рода эти элементы или субсистемы оказывались, как общее правило, за­мкнуты рамками породившей их этнической общности. В качест­ве примера можно указать на такие религиозные системы, как конфуцианство, так и не вышедшее за пределы китайского эт­носа, пли иудаизм, оказавшийся мало пригодным для обществен­ных организмов, складывавшихся в иноэтничной среде.

В целом, однако, и здесь контакт оставался ограничен со­циальной верхушкой СПО, в особенности тогда, когда шла речь об усвоении таких достижений цивилизации, как письменность и тем более социально дифференцированные предметы материаль­ной культуры в виде произведений искусства или изделий роско­ши, а также связанных с такой дифференциацией вкусов и мод. Здесь особенно ощущался разрыв уже не столько между цент­ром и периферией, сколько между наиболее продвинутыми СПО, где начинался и шел процесс классогенеза, и остальной перво­бытной периферией. Контакты в сфере политической и культурно­идеологической обнаруживали бесспорную тенденцию к ограни­чению их широты и как следствие к преобладанию в числе за­имствований элитарных элементов. За редкими исключениями в среду рядовых членов СПО такого рода заимствования не прони­кали и не оказывали влияния на их повседневно-бытовую куль­туру.

Что касается контакта военного, то в дополнение к уже ска­занному можно отметить, что итог такого контакта мог быть двоя­ким: либо оказывалось в перспективе возможное укрепление со- циалыю-потестарной структуры вступившего в него СПО, либо дело завершалось если и не полным уничтожением СПО, то, во всяком случае, закреплением его отставания от классовых об­ществ, а то и деградацией, хозяйственной и социальной. Особен­но четко проявлялась зависимость результатов контакта от уров­ня развития периферийного общества. Если последнее уже до­стигло определенного уровня разложения первобытнообщинного строя, военное столкновение с классовыми обществами могло за­метно ускорить процессы классо- и политогенеза за счет потреб­ности в укрупнении социалыю-потестарных единиц, роста и ук­репления военной организации и вытекавших из этого перемен в социальной структуре.

Иначе говоря, в таких случаях контакт с классовым центром толкал первобытный СПО на военный путь институционализа­ции власти. Правда, в случае неудачного исхода военного кон­такта СПО мог оказаться вытесненным за пределы прежней об­ласти обитания; но здесь оставалась возможность ускорения со­циального развития за счет военных усилий, требовавшихся для овладения новой экологической нишей, когда последняя оказыва­

лась уже занятой. Однако такой ход развития, по-видимому, на­блюдался в меньшинстве случаев военного контакта. Чаще вытес­нение СПО за пределы прежней области обитания замедляло раз­витие, а нередко это развитие и вообще сменялось стагнацией или регрессом. Это особенно наглядно проявлялось тогда, когда СПО оказывался в зоне, менее благоприятной, чем прежняя, по своим природным ресурсам: здесь могла возникнуть необходи­мость возвратиться к более примитивному хозяйственно-культур­ному типу.

Таким образом, при всей многозначности известных нам ре­зультатов контакта между классовыми обществами и первобыт­ными СПО для* этих последних можно с достаточным основанием утверждать, что в целом преобладала тенденция к дифференци­рованному воздействию. Контакты ускоряли развитие тех СПО, которые были к моменту их начала более развиты, но, как общее правило, замедляли развитие и усиливали отставание СПО отста­лых.

Обратное воздействие контакта с СПО первобытной перифе­рии па классовые общества центра также было достаточно много­образным и по своим формам, и по конечным результатам. И так же как и для обществ периферии, эти результаты зависели преж­де всего от формационного и стадиального уровня развития кон­тактировавших классовых обществ.

Для обществ раннеклассовых взаимодействие с периферией имело в большинстве случаев отрицательные последствия. Учиты­вая еще неустоявшийся, зачастую обратимый характер классо­вых отношений в таких обществах, к тому же еще сопровож­давшийся и незначительным разрывом между ними и окружав­шей их первобытной периферией, приходится говорить скорее о замедляющем воздействии последней на раннеклассовый центр. В самом деле, появление такого центра, конечно, создавало для его социальной верхушки возможность эксплуатации периферии в самых разных формах: от прямого военного грабежа до неэкви­валентного обмена, и такие возможности, вне всякого сомнения, достаточно широко использовались. Однако при этом происходи­ло обращение эксплуатации вовне — и тем самым те обществен­ные группы, которые получали от нее выгоду, лишались стиму­ла к ускоренному развитию производства и эксплуататорских от­ношений внутри самих раннеклассовых обществ. В принципе это была та же самая модель, по которой впоследствии шло раз­витие СПО ближней периферии, когда последняя выступала в роли посредника при эксплуатации периферии дальней. Понятно, что это способствовало сохранению, а в отдельных случаях и воз­рождению архаических черт социальной организации, например родо-племенного деления населения или общинных структур. Все это в конечном счете выступало как тормозящий фактор в со­циально-экономическом развитии раннеклассовых обществ.

К этому добавлялась и возможность поражения раннеклассо­вого общества при военном контакте с периферией, тем более, что на первых порах организационный и технический уровень военной силы не слишком различался у обеих соприкасавшихся друг с другом сторон. В таких случаях не столь уже редким бы­вало завоевание раннеклассового общества его первобытными соседями, а за этим неизбежно следовал регресс — и хозяйствен­ный, и социальный. По-видимому, именно такой оказалась судь­ба, например, древнейших цивилизаций долины Инда.

И даже для сравнительно более развитых древних государств контакт с первобытной периферией отнюдь не всегда приносил положительные результаты. Конечно, возможности внешней экс­плуатации не только сохранялись, по и возрастали по мере уве­личения разрыва между таким государством и его первобытны­ми соседями. Однако характерно, что большинство древних го­сударств Передней Азии, начиная с Урука, предпочитало делать объектом экспансии не этих соседей, а скорее другие уже воз­никшие классовые общества. Контакт с первобытной периферией был необходим для нормального функционирования этих древних государственных обществ. Больше того, иногда наблюдалось, как это было в Китае, стремление по возможности ограничить кон­такты с доклассовыми соседями (впрочем, в Китае такая тен­денция по отношению к северным соседям сочеталась с весьма энергичным продвижением на территорию первобытной перифе­рии на юге).

Без сколько-нибудь значительного контакта обходились и многие классовые общества, возникшие вдоль главных торговых путей, особенно морских; так обстояло дело на побережье Во­сточной Африки и в Юго-Восточной Азии. Несколько иначе про­ходило развитие египетской цивилизации. Опа сложилась и в ранние периоды своего существования функционировала без то­го, чтобы это функционирование существенно зависело от связей с соседями; в таком смысле Египет, взятый, так сказать, сам по себе, едва ли больше нуждался в контактах с периферийными СПО, чем другие ранние государства его стадиального уровня (хотя сами по себе контакты отмечались еще в эпоху Древнего Царства). Положение, однако, коренным образом изменилось, когда Египет превратился в мировую державу, т. е. примерно с се­редины II тыс. до н. э. Теперь контакты стали неотъемлемой ча­стью проводившейся Египтом политики, и именно эти контакты обеспечивали и военную гегемонию, и накопление богатств в руках правящего класса, и возможности непрерывного расшире­ния сферы египетского влияния в южном и западном направле­ниях.

Принципиально иным было соотношение между центром и пе­риферией в античную эпоху. Здесь контакты оказались необходи­мым условием самого существования античной цивилизации. Преж­

де всего периферийные первобытные СПО служили объектом интен ­сивной эксплуатации; в частности, в значительной мере именно они давали Греции и Риму те огромные массы рабов, которые были важнейшим фактором нормального функционирования ра­бовладельческого способа производства. Периферия поставляла и значительную часть того сырья, которое использовалось в обще­ственном производстве античных обществ. Не менее важна была и другая сторона дела. Военные и миграционные контакты ан­тичных обществ с их периферией означали распространение ра­бовладельческого способа производства вширь, а это, с одной сто­роны, повышала его жизнеспособность, с другой же, смягчало в определенной степени присущие ему социальные противоречия. В данном случае, κa⅛ и при внешней эксплуатации, происходило вынесение эксплуатации вовне и соответственно определенным образом замедлялось повышение уровня эксплуатации внутрен­ней.

Именно для античной цивилизации оказывались особенно важ­ны результаты военного контакта с периферийными первобытны­ми СПО в тех не столь уж редких случаях, когда военный пе­ревес бывал на стороне последних. В принципе самый выход Западной и Южной Европы из кризиса, поразившего рабовла­дельческий способ производства в первые века нашей эры, и пе­ревод общества на феодальные рельсы были бы невозможны без таких широкомасштабных военно-миграционных контактов, ка­кими стало Великое переселение народов. Правда, такой ход развития в общем остался ограничен только зоной античной ци­вилизации, где он и завершился феодальным синтезом. Однако в целом успешные для СПО контакты военного типа с классовыми обществами, хотя их и нельзя рассматривать как явление уни­версальное, были достаточно распространены.

Такому итогу контакта способствовало то, что в общеисто­рическом масштабе СПО чаще всего бывали в военном отношении не слабее древних государству а во многих случаях их прево­сходили. Понятно, что это не распространялось на эпоху римской военной гегемонии; но, с другой стороны, очень характерна та быстрота, с какой утратили свое военное преимущество над пе­риферийными соседями эллинистические государства. Но в ос­новном СПО, как правило, мало отличались от древних госу­дарств в военно-техническом отношении. К тому же общество пе­риферийное, даже если оно находилось уже на стадии разложе­ния первобытности, все же отличала большая сплоченность по сравнению с обществом классово-антагонистическим. И оба эти обстоятельства представляли немалое преимущество для СПО в случае военного контакта с классовым миром.

В случае победы и завоевания классового общества тем или иным СПО на завоеванной территории в какой-то мере времен­но возрождались первобытнообщинные отношения. Но это воз­

рождение бывало почти всегда недолгим, и очень скоро общест­во победителей, как уже говорилось в начале настоящей главы, само становилось классовым обществом. В таких случаях гибель «первичного» государства становилась как бы катализатором про­цесса становления государства «вторичного», т. е., иными сло­вами, происходило ускоренное выравнивание уровней социально­го и хозяйственного развития между центром и периферией. Такова была во всяком случае ведущая тенденция. Однако аб­солютизировать ее все же не следует, так как, во-первых, не все зоны цивилизаций испытали вторжения периферийных об­ществ (этого не было, например, в Юго-Восточной Азии), а во- вторых, бывали и случаи разрушения цивилизаций и отбрасы­вания далеко назад создавших их народов.

Эпоха средневековья наряду с усилением действия неравно­мерности исторического развития принесла и углубление регио­нальных различий в контактах между центром и периферией. Так, Западная Европа практически обходилась без сколько-ни­будь развитых прямых контактов (о причинах этого уже была речь). Восточная и Центральная Европа подверглась монголь­скому нашествию, что несомненно замедлило темпы ее развития, но не смогло обратить его вспять, и на протяжении всего сред­невековья Русь довольно активно осваивала свою европейскую периферию на севере и северо-востоке континента. Сохранялись оживленные контакты с периферийными СПО и у обществ Пе­редней Азии, Южной Азии и Северной Африки. Так, хозяйство одной из самых развитых областей Ближнего Востока — Ира­ка — во многом зависело от поступления рабов восточноафрикан­ского происхождения. На Индостанском полуострове освоение первобытной периферии оказалось решающим фактором оконча­тельного оформления кастового, строя к концу I тыс. н. э. в результате видоизменения первоначальной системы варн под воздействием контакта с доклассовыми СПО ²⁹. Таким образом, в этом случае контакты с первобытной периферией, включая ее в классовое общество, одновременно способствовали замедлению темпов социально-экономического развития последнего. А это в более отдаленной исторической перспективе стало одной из глав­ных причин, предопределивших неудачу индийских обществ при сопротивлении европейской колонизации. И, наоборот, можно за­даться вопросом, не способствовало ли незначительное место не­посредственного контакта с первобытными СПО в истории сред­невековой Западной и Южной Европы резкому увеличению тем­пов ее развития по сравнению с другими регионами ойкумены и как следствие — к отрыву от этих регионов и последующей, уже капиталистической их колонизации.

Вместе с тем было бы неверно сводить последствия контак­та с первобытной периферией для классовых обществ к одним только социально-экономическим и военно-политическим. Несо­

мненным представляется, что в ряде случаев периферийные СПО оказали и прямое культурное и идеологическое воздействие на общественные организмы зоны цивилизации. Причем такое воздействие могло быть как прямым — например, в форме вве­дения тех или иных божеств периферийных обществ в пантеон классового общества, так и опосредствованным. Примером по­следнего может служить появление и на западе и на востоке ой­кумены этико-философских учений, положивших начало тради­ции апологетики «благородного дикаря», пережившей многие века. Они возникали на базе сравнения общественного быта раз­диравшихся классовыми антагонизмами цивилизаций и жизни периферийных СПО, где внутренние противоречия не имели та­кой остроты, даже если эти СПО и вступили на путь классо- и политогенеза. По всей видимости, не случайным было оживле­ние концепций «благородного дикаря» в тот самый период, когда Западная Европа после нескольких столетий почти исключитель­но опосредованных контактов с периферией средневекового клас­сового мира вступила в прямые сношения с СПО различного уровня развития, но распологавшимися уже на других конти­нентах.

В целом, однако, в усвоении классовыми обществами центра культурных достижений народов периферии наблюдалась та же самая тенденция, что и в отношении общего значения контактов с первобытными СПО для цивилизаций: по мере продвижения от древности к средневековью роль таких заимствований и их ин­тенсивность постоянно снижались.

Первобытная периферия в новое и новейшее время. Эпоха Великих географических открытий и последовавшее за нею ус­коренное развитие европейского (а затем и американского) капи­тализма и неразрывно с ним связанного колониализма привели к принципиальным изменениям во взаимоотношениях классового мира и его первобытной периферии. С одной стороны, и ранее асимметричный их харктер превратился в большинстве случаев едва ли не в абсолютно одностороннее воздействие центральных обществ на периферийные СПО в сфере материально-технической и особенно военной. Но с другой стороны, одновременно резко возросло значение периферии для всего развития классового центра, если иметь в виду формирование в этом центре ка­питалистической общественно-экономической формации, приоб­ретавшей глобальный характер.

Прежде всего нельзя недооценивать прямые заимствования. В качестве примера можно указать хотя бы на появление в Ев­ропе таких продовольственных культур, как кукуруза и карто­фель, в значительной степени обеспечившие возможность демо­графического подъема в Старом Свете на протяжении XVIII— начале XIX в. Их значение было настолько велико, что некоторые исследователи говорят о «продовольственной революции» XVIII в.

в Европе ³⁰. В условиях переселенческих колоний Нового Света европейцы нередко воспринимали, особенно на первых порах, те или иные технологии, отвечающие природным условиям этих ко­лоний и разработанные на протяжении веков местными СПО, на­ходившимися на разных стадиях первобытности. В принципе к прямым заимствованиям можно отнести и такое ярко выражен­ное культурное явление, как небывалый взрыв интереса к афри­канскому и океанийскому искусству в Европе и США уже в на­чале XX в.

Однако главное место в возрастании роли первобытной пери­ферии во всемирно-историческом процессе после Великих геогра­фических открытий принадлежало все же процессу первоначаль­ного накопления капитала. И хотя СПО выступали здесь в го­раздо большей степени как объект воздействия, именно их участие в этом процессе было одним из главных и необходимых его условий. Именно периферийные СПО оказывались поставщи­ками рабочей силы для складывавшейся в Новом Свете коло­ниальной экономики. В значительной мере от СПО поступали в Европу пряности, торговля которыми была одним из важных эле­ментов первоначального накопления в таких странах, как Нидер­ланды. В условиях Южной Африки использование по существу рабского труда коренных жителей-готтентотов обеспечивало раз­витие скотоводческого хозяйства африканерских колонистов.

Контакты классового мира с периферийными СПО до перехо­да капитализма в империалистическую стадию и колониального раздела мира в большой мере носили опосредствованный харак­тер. В частности, так обстояло дело в таких регионах, эксплуа­тация которых сыграла важную роль в процессе первоначального’ накопления, как Тропическая Африка и Южная и Юго-Восточная Азия. В то же время для Нового Света и Южной Африки типич­ными были непосредственные контакты между капиталистиче­ским обществом и периферийными СПО.

Опосредствованными связями характеризовалась практически вся европейская работорговля в Африке. Европейские и амери­канские купцы получали невольников от правящей верхушки прибрежных общественных организмов, которые сами получали их из внутренних районов континента. Как правило, эти при­брежные общества были уже достаточно далеко продвинувшими­ся по пути разложения первобытнообщинных отношений, а не­которые из них стояли уже на пороге классового общества. При этом работорговля, как общее правило, стимулировала развитие прибрежных контрагентов европейских работорговцев в сторону превращения их в предклассовые и предполитические образова­ния с ярко выраженным хищническим обликом, ориентированные прежде всего на военное ограбление своих более слабых соседей. И одновременно происходил процесс большей или меньшей стаг­нации собственного хозяйства этих обществ, как это не раз слу­

чалось и в докапиталистическую эпоху (хотя вопрос об уровне общественного развития народов тех регионов Африки, которые участвовали в европейской работорговле, сейчас служит предме­том оживленных дискуссий).

Пожалуй, единственным исключением из этого правила было развитие культуры масличной пальмы в районах, прилегающих к побережью Бенинского залива, во второй четверти XIX в., да и оно сопровождалось заметным сокращением площадей под традиционными продовольственными культурами. Таким образом, контакт ближиепериферийиых СПО с капиталистическим цент­ром в основном оказывал резко отрицательное воздействие на их развитие. С тем большим основанием можно это сказать о его влиянии на находившееся на разных стадиях разложения перво­бытности общества глубинных районов континента: тенденция к полному разрушению их демографической и социально-экономи­ческой структуры, всегда присутствовавшая в опосредованных контактах дальней периферии с центром, в капиталистическую эпоху приобрела особенно выраженный характер.

В Южной и Юго-Восточной Азии контакт капиталистического мира с СПО в доимпериалистическую эпоху также был главным образом опосредствован обществами ближпепериферийными. От­личие от Африки заключалось в том, что в роли последних вы­ступали уже вполне сложившиеся классовые общественные ор­ганизмы. В результате здесь складывалась система взаимоотно­шений, состоявшая из обществ, представлявших не два, как в других частях ойкумены, а три формационных уровня: капитали­стический, феодальный и первобытнообщинный (на разных его стадиях). Это, однако, не изменило того факта, что и здесь по­следствия даже опосредованного контакта СПО с центром оказы­вались, как общее правило, катастрофическими для первых.

Этот же катастрофический характер столкновения перифе­рийных СПО с капиталистической цивилизацией уже в совершен­но неприкрытой форме представлен в Новом Свете и в Австра­лии (то, что в Центральной и Латинской Америке речь шла не столько о капиталистической, сколько о позднефеодальной коло­низации, не меняет существа дела). На этих континентах прямой контакт СПО периферии с обществами центра, либо уже ставши­ми капиталистическими, либо готовившимися переступить порог капитализма, имел следствием массовую гибель населения СПО и полное разрушение его социально-экономических структур. Эти СПО погибали и вследствие прямого военного воздействия, и от занесенных европейцами эпидемических заболеваний, и вследствие вытеснения в крайне неблагоприятные в природном отношении районы, неспособные прокормить сколько-нибудь зна­чительные массы людей. В таких условиях первобытная перифе­рия сохранялась более или менее долго только в тех случаях, когда традиционное хозяйство СПО оказывалось нужным для ин­

тересов капиталистических соседей; так случилось, например, с индейскими племенами, главным занятием которых была пуш­ная торговля. Но и в этих условиях происходило разложение традиционной социальной структуры СПО ³¹. Иногда разрушение этой структуры активно стимулировалось законодательными ак­тами капиталистического государства; в этом смысле можно ут­верждать, что закон Дауэса, принятый конгрессом США в 1887 г. и положивший конец коллективному землевладению в индейских резервациях, положил конец и индейским СПО, до того сохраняв­шимся в качестве внутренней периферии в капиталистическом обществе.

Тем не менее немало периферийных первобытных СПО смог­ло сохраниться до нашего времени. Правда, практически все они сейчас оказываются внутренней периферией в рамках того или иного государства. Бесспорно и то, что даже в случае сохранения ими своей социально-экономической структуры и культуры, они все же не могут считаться совершенно не испытавшими воздей­ствия со стороны своих классовых соседей. Это и определяет необходимость достаточно строгих ограничений научной проце­дуры при использовании данных об этих СПО как источника для первобытных реконструкций³². Но бесспорно и то, что такое воз­действие в ряде случаев было минимальным, и тогда периферий­ные СПО сохранялись как целостные социальные организмы, хотя и здесь едва ли будет правомерно говорить о существовании первобытного общества в его классических формах.

Причины такого сохранения первобытных СПО до наших дней в значительной мере определялись внешним фактором: тем, в ка­кой степени благоприятны были для контакта природные усло­вия района обитания СПО, а также тем, насколько заинтересо­ванным оказывалось капиталистическое общество в этом районе с экономической или стратегической точек зрения. Совершенно очевидно, что одна ситуация складывалась, скажем, при экс­плуатации лесных богатств Габона или Конго и совсем иная на Новой Гвинее вне зоны нефтедобычи. Понятно, что в последнем случае сохранность первобытнообщинных отношений и институ­тов оказывалась несравненно большей.

Не случайно поэтому, что все известные к настоящему време­ни первобытные СПО, находящиеся на разных стадиях разложе­ния первобытнообщинного строя, обитают в таких географиче­ских районах, которые труднодоступны даже при современной технике. В частности, так можно рассматривать достаточно мно­гочисленные папуасские группы, живущие в горных районах Но­вой Гвинеи и находящиеся еще на .стадии каменного века³³. По- видимому, еще более «чистые» образцы периферийных СПО пред­ставляют отдельные группы индейцев Амазонии, о существовании которых впервые стало известно в последние годы в связи со строительством Трансамериканской автодороги. Наконец, к со­

временным первобытным СПО относятся и отдельные группы африканских пигмеев и бушменов, хотя в обоих этих случаях есть достаточные основания говорить о деградации традиционных форм хозяйства. К числу первобытных СПО относятся также не­которые группы аборигенов в Центральной Австралии, и в боль­шинстве случаев идет речь об общностях, остающихся на стадии присваивающего хозяйства.

Вместе с тем следует учитывать, что в новое и новейшее время продолжалось собственное спонтанное развитие СПО, вы­текавшее из объективных закономерностей, присущих самим этим обществам. Хотя остается открытым вопрос, в какой степени от­носительная изоляция большинства таких обществ способствова­ла такой спонтанной эволюции или же, наоборот, означала стаг­нацию ³⁴.

Как бы то ни было, в современных условиях сохранившиеся еще первобытные СПО находятся в состоянии трансформации, темпы и результаты которой, конечно, в каждом отдельном слу­чае будут определяться конкретными историческими обстоятель­ствами. Но эта трансформация не исключает того, что, перестав быть первобытными в строгом смысле этого слова, эти СПО еще достаточно долго будут сохранять некоторые наиболее устойчи­вые черты первобытнообщинного строя, могущие иметь опреде­ленное экономическое и культурное значение и в новой обста­новке. По-видимому, в этом отношении судьба таких черт в современных СПО не будет существенно отличаться от того, что нам известно о функционировании отдельных институтов перво­бытнообщинного строя в классовых обществах еще задолго до нашего времени.