2. Остатки первобытнообщинного строя в классовых обществах

До недавнего времени в историко-этнографической литерату­ре безраздельно господствовало мнение, что классовым, преиму­щественно докапиталистическим, обществам свойственны много­численные остатки, или пережитки, первобытнообщинного строя.

ний и форм в классовые эпохи, отказываются видеть в них остатки и говорят о них как о новообразованиях. При этом речь идет в первую очередь о таких фундаментальных категориях, как, например, соседская община, большая семья или патрони­мия. В результате спорным становится само понятие многих остатков первобытнообщинного строя, в связи с чем первостепен­ное значение приобретает вопрос об их общей трактовке.

Что имеется в виду под остатками первобытнообщинного строя в классовых обществах: остаточные явления эпохи класси­ческой первобытности или остаточные явления эпохи ее разложе­ния и формирования классового общества? Если стать на первую из этих точек зрения, то мы должны искать в послепервобытиые эпохи непосредственные и прямые проявления общинно-родовой собственности на средства производства, уравнительного распре­деления, общинно-родовой организации, парного брака и соответ­ствующих ему брачно-семейных обычаев и т. п. Ясно, что подоб­ного рода остаткам в классовых обществах почти не может быть места, и от классической первобытности здесь в лучшем случае сохраняются отдельные элементы обрядности или осколки идео­логических представлений.

Казалось бы, не более продуктивна и вторая точка зрения, согласно которой классовым обществам присущи остаточные яв­ления эпохи разложения первобытнообщинного строя. Вспомним: ведь именно в эту эпоху в процессе изживания подлинно перво­бытной эгалитарности появляются отношения, структуры и нор­мы, отрицающие такую эгалитарность и приводящие к возникно­вению антагонистических общественных классов и оторванной от народа публичной власти — государства. Многочисленные явле­ния этой эпохи — уже зародившиеся прибавочный продукт, ча­стная собственность, эксплуатация человека человеком и т. п.— действительно сохраняются, получая дальнейшее развитие в ан­тагонистическо-классовые эпохи. Но можно ли их рассматривать в эти эпохи как остаточные явления предшествующего времени? Очевидно, что нет: по самой своей сути, по своему месту в си­стеме классовых социальных организмов это не остатки старого, а развившиеся зародыши новых общественно-экономических укладов.

И все же именно эта вторая точка зрения на истоки остаточ­ных явлений первобытнообщинного строя в классовых обществах представляется правильной, так как на деле едва ли не все от­ношения, структуры и нормы эпохи классообразования диалек­тически противоречивы. Как мы уже видели в главе второй, тен­денции социального и имущественного неравенства еще соедине­ны в них в той или иной мере с остатками первобытной эгалитарности, что придает основным институтам эпохи не­однозначный, двойственный, переходной характер. Иначе гово­ря, в этих институтах присутствуют и зародыши нового, и остат­

ки старого. Первые по мере классообразования и позднее, уже в сформировавшихся классовых обществах, развиваются; значит, в силу одного этого они не могут быть отнесены к категории остаточных явлений. Вторые в ходе тех же процессов затухают, и вот именно они-то и становятся остаточными явлениями перво­бытнообщинного строя в классовых обществах. При этом здесь перед нами, как правило, не реликты, а дериваты, в некоторых же случаях реституты.

Такое понимание механизма сохранения остатков первобытно­сти в классовых обществах полностью сообразуется с предложен­ной во введении к первому тому настоящего издания трактовкой переходного периода от первобытного общества к классовому как периода межформационного, в равной мере охватывающего и за­ключительный этап первичной, и начальный этап вторичной со­циально-экономической формации. В соответствии с этой трак­товкой на конечном этапе первобытной истории в процессе ста­новления частной собственности, классов и государства тем самым происходит и постепенное изживание первобытнообщинных порядков; на начальном же этапе классовой истории ее основные институты становятся мощным фактором дальнейшего, более ин­тенсивного изживания остатков этих порядков. Понятно, что при этом остаточные явления первобытности особенно заметны в раннеклассовых обществах, т. е. на начальных этапах развития тех классовых обществ, которые могли непосредственно сменить позднепервобытные общества. Однако они нередко сохраняются и в развитых докапиталистических (а в какой-то мере и в капита­листических) обществах, причем преимущественно те из них, ко­торые относительно легко подвергаются классовому превращению или могут быть использованы господствующими классами в своих целях.

Остаточные явления первобытнообщинного строя в классовых обществах настолько многочисленны и многообразны, что сколько- нибудь полно охарактеризовать их в рамках этого раздела не представляется возможным. Остановимся на наиболее значимых из них, а также таких, которые из-за расхождений в их историко­этнографической трактовке привлекли к себе заметное внимание исследователей.

Племя и метаплемя. Как и всякий исторический процесс, эт­нический процесс обладает наряду с общими закономерностями локально-временной спецификой. То общее положение, что с пе­реходом к раннеклассовым обществам племена и метаплемена.

сменяются народностями, не означает, что это происходит в лю­бом раннеклассовом обществе с момента его возникновения. Те или иные конкретные причины в одних случаях способствуют ранней консолидации народностей, в других — замедляют этот процесс. Указанное обстоятельство уже привлекло к себе внима­ние при разработке общей теории этноса, в результате чего были дифференцированы «первичные» народности, возникшие непо­средственно на базе племенных этнических общностей и еще со­храняющие в своей структуре племенное деление, и «вторичные» народности, сложившиеся на основе других народностей и как следствие этого полностью или почти полностью утратившие остатки племенных связей³⁵.

Пережитки племенного или метаплеменного деления известны у многих древних, средневековых и современных народностей — эллинов и римлян, германцев и славян, народов Африки, Запад­ной и Южной Азии и др. В некоторых случаях такие пережитки надолго консервировались в результате своего рода социализации племенных и метаплеменных различий при сложении на их осно­ве кастовых систем, как это имело место, например, в Индии или в Южной Аравии. Однако в целом длительная консервация остат­ков этнических общностей, характерных для эпохи разложения первобытнообщинного строя, особенно свойственна народам, исторически принадлежавшим к хозяйственно-культурным типам горных земледельцев-скотоводов или полукочевых и кочевых скотоводов аридной зоны, таких, как курды, пуштуны, значи­тельная часть арабов, западные адыги, казахи, киргизы, туркме­ны и т. п. Именно у них (в меньшей степени также у народов Тропической Африки) эти пережитки лучше всего изучены этно­графически и даже стали предметом особого теоретическо­го осмысления.

В последнее время все чаще высказывается мнение, что пле­менное (метаплеменное) деление классовых этносов не связано с этническими общностями первобытнообщинного строя.

На наш взгляд, правильнее было бы говорить не о реликто-

вости, а о дериватности если не всех, то многих «вторичных» пле- меп и о еще не завершенном процессе их классовой трансформа­ции. В социально-политическом отношении они, как правило, отличались от соседнего населения большей патриархальностью (или по крайней мере патриархальной завуалированностью клас­совых элементов) своей внутренней структуры, в собственно этни­ческом отношении сохраняли значительную диалектно-культур­ную специфику³⁸. Там, где “подобное положение наблюдается до сих пор, именно оно и является объективной основой, на которой возникают многочисленные проблемы трибализма. И только с рассасыванием этой объективной основы остатки племенного и метаплеменного деления в этносах классовых обществ теряют реальную связь со своими доклассовыми истоками, подобно тому как это наблюдается у ряда современных народов Средней Азии, Кавказа и Сибири. Однако даже и в этих случаях совершенно очевидна генетическая связь, чем и вызвана двойственная пози- _rция части исследователей, о которой говорилось выше.

Соседская община. Соседской, или территориальной, общине как остатотаои^структуре первобытнообщинного строя большое внимание уделили К.

За прошедшее с тех пор время соседская община изучена на огромном историческо-этнографическом материале —не только европейском и азиатском, но также на африканском и американ­

ском. Результаты этого изучения показали плодотворность обще­го понимания К. Марксом и Ф. Энгельсом места соседской об­щины в истории общества и позволили его развить и детализи­ровать.

В частности, подтвердился универсально-исторический харак­тер соседской общины не только как формы перехода от доклас­сового общества к классовому, но и как производственного и со­циально-бытового коллектива, сохранявшегося в структуре до­капиталистических классовых обществ из-за незавершенности развития частнособственнических отношений, потребности в тру­довой кооперации и интересов господствующих классов.

Разумеется, универсальность в этом случае, как и во многих других, не следует понимать упрощенно. Бывало (как, например, на Гавайских островах), что в условиях хуторской системы расселения соседские связи рвались уже на пороге классового общества. Однако такие факты были не правилом, а исключени­ем. В целом соседская община обнаружена практически во всех докапиталистических классовых обществах Европы, Западной, Южной и Восточной Азии, Северной и Тропической Африки, Центральной и Южной Америки ⁴⁴. Притом если в прошлом со­седская община была известна только у земледельцев (откуда ее синонимы — поземельная, сельская, деревенская община), то в последние десятилетия она изучена также в раннеклассовых об­ществах полукочевых и кочевых скотоводов (как пастбищно-ко­чевая, или ауальная, община) ⁴⁵.

Как считает большинство исследователей, подтвердился так­же взгляд на соседскую общину как на структуру, коллективист­ские компоненты которой в ходе истории теряли свое значение. Это относится не только к намеченной К. Марксом эволюции азиатской общины в античную, а античной— в германскую, но и к собственной эволюции каждого из этих типов общин. Так, на Древнем Востоке коллективная собственность соседской общины на землю в Шумере прослежена не далее династии Аккада (XXIV—XXIII вв. до н. э.), в Ассирии —не далее среднеасси­рийского периода (XVI—XII вв. до н. э.), в Эламе — до начала II тыс. до н. э., в Аррапхе — до середины I тыс. до н. э.⁴⁶ и т. д. В античном мире, применительно к которому в последние десятилетия привлекла к себе внимание внегородская крестьян­ская община, установлен факт постепенного уменьшения ее земельного фонда, хотя для позднеримского времени отмечена и •противоположная тенденция возрождения и укрепления кресть­янских общин, связанная с начавшимся процессом феодализа­ции. Это возрождение не без оснований считается одной из при­чин кризиса основного типа античной общины — городской, или гражданской⁴⁷. Наконец, для феодальной эпохи на примере германской соседской общины предложена следующая схема .эволюции: община с переделами пахотной земли и появлением

частного землепользования; община без таких переделов и возник­новением ограниченного наследования земельных участков; общи­на-марка со свободно отчуждаемыми аллодами и коллективной собственностью только на второстепенные угодья (альменду) ⁴⁸.

Между тем накопление и освоение, особенно в последние годы, большого нового материала по соседской общине в раз­ные эпохи и у разных народов показало значительную вариа­тивность ее развития. В частности, подтвердилась высказанная уже во второй половине XIX — начале XX в. мысль, что ко­нечной фазой эволюции соседской общины могла быть не общи­на-марка, а передельная община. Более тщательный анализ исторических источников, а равно и этнографические данные показали, что соседская община на начальном этапе своего раз­вития, в условиях земельного простора, вообще не знала земель­ных переделов. Это открыло путь к принципиально иной трак­товке соседской общины: как структуры, коллективистские компоненты которой не обязательно постепенно затухали, а, на­оборот, могли развиваться. И отсюда последовали два близких, хотя и не вполне совпадающих между собой вывода. Первый: хотя соседская община генетически и связана с первобытной, она является не остатком первобытности, а новообразованием ⁴⁹. И второй, представляющий собой крайнее выражение первого: соседская община — совершенно особый институт, не унаследо­ванный непосредственно от первобытности и, более того, гене­тически с ней не связанный⁵⁰. Иными словами, в обоих слу­чаях соседская община рассматривается как новообразование классовой эпохи, но в первом как имеющее какие-то корни в первобытности, а во втором — как не имеющее таких корней.

Казалось бы, традиционный для нашей науки и только что охарактеризованный новый подход к трактовке соседской общи­ны полностью исключают один другой. Но на деле они несов­местимы лишь при упрощенном понимании остаточных явлений как некой недифференцированной категории реликтов, или пере­житков. Между тем в источниковедческом разделе первого тома данного издания мы видели, что эта категория включает в себя наряду с простыми реликтами также и приспособленные к но­вым реальностям дериваты. И с этой позиции различие между традиционным и новым подходами к трактовке соседской общи­ны имеет, на наш взгляд, не столько сущностный, сколько терминологический характер.

Соседская, или крестьянская, община классового общества несомненно генетически связана с такой позднепервобытной, предклассовой формой, как первобытная соседская, или прото- крестьянская, община, и в этом отношении ее коллективист­ские начала являются не новообразованием, а остатком. Однако это существенно видоизмененный остаток, дериват, в котором такие начала выступают в диалектической связи с частнособст-

17 История первобытного общества

венническими, классовыми началами и более того — в подчинен­ной последним форме. Соответственно этому эволюция общин­ных порядков в классовых обществах была не столько самораз­витием, сколько развитием, зависимым от потребностей этих обществ. Там, где социально-политические интересы господству­ющих классов (например, нужды обеспечения круговой поруки в уплате налогов и ренты, в удешевлении низового аппарата управления и т. п.) требовали укрепления и расширения общин­ных порядков, последние могли не только стабилизироваться, но и прогрессировать вплоть до введения земельных переделов. В других случаях соседская община могла оживляться и даже приобретать характер реститута в условиях колонизации необ­житых земель, создававшей новые стимулы для коллективных трудовых усилий ⁵¹. Короче говоря, эволюция соседской общи­ны в классовых обществах зависела от самых различных исто­рических и природных факторов, а разложение в ней коллекти­вистских начал не было сколько-нибудь прямолинейным и равно­мерным. Но при всем том в широкой исторической перспективе и во всей своей дуалистической противоречивости эта структу­ра не может рассматриваться только как новообразование клас­совой эпохи, а тем более как новообразование, генетически не связанное с соответствующими доклассовыми структурами.

Семейная община и патронимия. С соседской общиной часто связывают другой вид общины — семейную, домашнюю ит.п., объясняя ее бытование в докапиталистических классовых обще­ствах теми же самыми причинами, т. е. незавершенностью раз­вития частнособственнических отношений, потребностями в трудо­вой кооперации, интересами господствующих классов. Сближает эти две структуры как явления, свойственные послепервобытньш эпохам, и то, что на место семейной общины в истории также существуют два противоположных взгляда. Согласно одному из них, она — остаток первобытнообщинного строя, причем вос­ходящий даже не к патриархальным семьям эпох классообразо- вания, а к так называемым материнским семьям классической первобытности ⁵². Согласно другому взгляду, она не является пережитком первобытнообщинного строя, а возникла с перехо­дом к классовому обществу и является новообразованием⁵³. На наш взгляд, этот общий вопрос должен решаться так же, как и вопрос об историческом месте соседской общины. Семей­ная община классовых обществ — дериват или реститут заклю­чительной поры первобытности, когда складывается ее замкну­тый на себя коллективизм, в общем и целом затухающий в ходе классовой истории.

В современной литературе уже неоднократно обращалось внимание на то, что семейная община не может рассматривать­ся как явление, таксономически однопорядковое соседской об­щине⁵⁴. Не только в доклассовом, но и в классовом обществе

семейная община, как и всякая семья,— обычно лишь хозяйст­венная ячейка соседской общины. Однако сосуществование этих двух структур не является строго обязательным. Известны, хотя и нечасты, случаи, когда семейные общины существуют вне соседских общин, а последние могут состоять не из боль­ших, а из малых семей.

Вообще семейная община — явление, менее универсальное, чем соседская община. В отличие от последней, одинаково при­сущей как оседлым земледельцам, так и полукочевым или коче­вым скотоводам, настоящим кочевникам она, по-видимому, неизвестна. Правда, ряд авторов придерживаются другого мне­ния, ссылаясь в подтверждение его на этнографические мате­риалы по казахам, киргизам, туркменам, каракалпакам⁵⁵и т. д. Однако при внимательном рассмотрении оказывается, что приво­димые сведения относятся не к собственно кочевым скотоводам, а к полукочевникам, совмещающим скотоводство с земледелием, причем существованию в их среде семейно-общинной организа­ции способствует как раз земледельческое хозяйство со свойст­венной ему замедленностью дробления недвижимой собствен­ности. Что касается настоящих кочевников, то у них, как показы­вают данные по бедуинам Аравии и туарегам Сахары, сыновья выделяются уже при жизни отца, ставя отдельные шатры и владея отдельными стадами, а экономические связи между ними ограничиваются совместным кочеванием и родственной взаимопомощью ⁵⁶.

Сложнее вопрос о том, почему в разных земледельческих или земледельческо-скотоводческих классовых обществах, у раз­ных народов и в разных местностях семейная община распро­странена совсем не одинаково. Так, давно уже обращено вни­мание на очень различную степень ее сохранности в XIX в., например, у русских и украинцев, белорусов Минской губернии и Полесья, горных и равнинных групп населения многих наро­дов Кавказа, Передней Азии и т. д. Уже один перечень этих сопоставлений показывает, как трудно найти жесткую связь между бытованием семейно-общинной организации и уровнем со­циально-экономического развития тех или иных народов либо их локальных подразделений в классовых обществах. Видимо, можно говорить лишь о ряде факторов, способствующих такому бытованию. Среди них давно уже обратил на себя внимание не­достаток обрабатываемых земель при экстенсивном земледелии, консервирующий раздел семейной общины не только «изнутри», но и «извне», т. е. в связи с отказом соседской общины предо­ставить новым семьям земельные участки.

Другой хорошо изученный фактор — натуральный характер семейного хозяйства или его комплексное земледельческо-ското­водческое (особенно отгонно-скотоводческое) направление, требу­ющее большого количества рабочих рук. Та же потребность

17*

в кооперации может консервировать семейную общину и при ирри­гационном земледелии. Определенное значение имеет длитель­ность проживания на одном месте, так как переселения обычно совершаются малыми семьями (которые, впрочем, на новоьф месте при соответствующих условиях могут снова разрастись в семейные общины). Не последнюю роль всегда играли также причины фискально-тяглового характера: семейная община — более надежный налогоплательщик, чем малая семья, и власти нередко затрудняли или прямо запрещали семейные разделы. Очевидно, что чем сильнее действовали эти факторы и чем больше их было, тем стабильнее оказывалась семейная община. И соответственно ослабление роли данных факторов в истори­ческом процессе (интенсификация земледелия, рост товарности сельского хозяйства, разложение феодализма и т. п.) вело к постепенному вытеснению семейной общины малой семьей.

Подчеркнем, однако, что и этот процесс совсем не обязатель­но был прямолинейным. Различные экологические, экономиче­ские и политические причины могли делать его обратимым? что уже не раз фиксировалось в литературе ⁵⁷.

Можно ли говорить о каких-либо типологических отличиях семейной общины в классовых обществах по сравнению с об­ществом предклассовым? Ответить на этот вопрос не легко? так как сами предложенные типологии семейной общины оста­ются недостаточно разработанными и построенными на различ­ных принципах систематики. Таких принципов можно выделить четыре: структурный; по счету родства и локализации брака; по организации власти; по степени локально-хозяйственного· единства.

По структуре различают семейные общины горизонтального и вертикального (по другой, недавно предложенной терминоло­гии, многолинейиого и однолинейного ⁵⁸) типов. И те и другие бытуют как в предклассовом, так и в классовых обществах, хотя в последних семейные общины горизонтального типа встречают­ся намного реже, и дальше будет ясно почему. Пока же важно отметить, что сам этот принцип по своему формальному харак­теру не может быть критерием различения предклассовых и классовых семейных общин.

По счету родства и локализации брака различают уже рас­смотренные во второй главе материнские и патриархальные се­мейные общины. И в этом случае обе формы бытуют как в пред­классовом, так и в классовых обществах, но материнские семейные общины встречаются в первом редко, а в последних — исключительно редко. И уже по одному этому сам данный принцип для наших целей не работает.

По признаку организации власти уже в 1940-х годах были выделены и до сих пор многими исследователями различаются лемократическая семейная община заключительной поры перво-

бытнообгцинного строя и классово трансформированная отцов­ская семейная община типа римской «фамилиа». Создатель этой классификации М. О. Косвен попытался показать, что первая полностью сохраняет начала первобытного коллективизма, что и отражается в ее демократической структуре, а второй присуща тенденция взрослых мужчин, и прежде всего главы семейства — отца, превратить семейное имущество в свою частную собствен­ность, из-за чего структура семьи приобретает деспотический характер ⁵⁹.

Казалось бы, такая схема всецело отвечает задачам разли­чения доклассовой и классовой семейной общины, но на деле и она не пригодна. Во-первых, как мы уже видели в главе вто­рой, семейная община как хозяйственная ячейка возникает не в эпоху классической первобытности, а в эпоху классообра- зования и с самого начала характеризуется тенденцией пере­растания обособленной собственности в частную. Во-вторых, все примеры демократической семейной общины, включая зна­менитую югославянскую задругу, семейные общины грузин-кар- талинцев, осетин и т. д., равно как и примеры отцовской семейной общины, относятся к классовому обществу. Отсюда вид­но, что обе эти формы — не столько стадии, сколько варианты, обусловленные особенностями хозяйственного быта и разделения труда, спецификой окружающей общественно-политической среды или другими причинами. Другое дело, что в классовых общест­вах отцовские (они же вертикальные или однолинейные) семей­ные общины, как правило, встречаются намного чаще демокра­тических (структурно — горизонтальных или многолинейных), так как зачастую их удерживает от раздела именно власть отца семейства. В результате и этот принцип систематики не позво­ляет нам принципиальным образом разграничить предклассовую и классовую семейную общину и лишь демонстрирует постепен­ную утрату остатков первобытного коллективизма.

С типологизацией по степени локально-хозяйственного един­ства мы уже познакомились раньше (см. гл. 2). В ней очерче­ны основные этапы дробления семейной общины на малые семьи, исследованные на материалах предклассовых обществ. Очевидно, что эти же этапы дробления семейных общин свойст­венны и классовым обществам и, следовательно, здесь мы также можем говорить о каком-то разграничении только в том смысле, что в классовых обществах такое дробление, как правило, про­исходит чаще.

Таким образом, пытаясь нащупать типологическую грань между предклассовыми и классовыми семейными общинами, мы все время сталкиваемся с явлениями не качественного, а коли­чественного порядка. И думается, что дело здесь не столько в непсследованности проблемы, сколько в самом факте посте­пенного отмирания остатков первобытного коллективизма, вопло-

щениого в данной форме. В то же время было бы неверно де­лать отсюда вывод о тождественности тех и других семейных общин. При всем своем сходстве с доклассовыми классовые семейные общины отличались от них специфическим положени­ем в социально-политической .макросреде, например, выступая как объект налогового обложения, феодальной ренты и т. п.

Как и в обществах эпохи классообразования, в классовых об­ществах дробление семейных общин, а у кочевых скотоводов — непосредственно малых семей очень часто влекло за собой возникновение патронимий, или семейно-родственных групп. Патронимии этого времени этнографически лучше всего иссле­дованы на материалах народов Кавказа, Средней Азии, Ближ­него и Среднего Востока, Восточной Европы, исторически — на Ближнем Востоке, в Индии, в Китае, у славянских и гер­манских народов⁶⁰. Как правило, это было не автоматическое сохранение кровнородственных и свойственных связей при дроб­лении семьи, а процесс, обусловленный определенной социально­исторической обстановкой.

Как экономическая структура патронимия в принципе не отличалась от соседской общины, характеризуясь тем же от­меченным К. Марксом дуализмом остатков коллективной и част­ной собственности. В этой связи показательно, что отмечены соседские общины, целиком совпадавшие с патронимиями⁶¹. Вместе с тем связи между членами патронимий были многооб­разнее и теснее, чем связи между членами соседских общин. И поэтому патронимия существовала там и тогда, где и когда природно-географические условия или политическая ситуация (очень часто оба фактора действовали совокупно) требовали бо­лее тесной кооперации трудовых усилий, взаимопомощи ивзаимо- защиты, короче говоря — более выраженных проявлений коллек­тивизма и солидарности в деятельности семейных общин и ма­лых семей. Неслучайно патронимии фиксируются чаще всего в раннеклассовых образованиях или же не в центре, а на пери­ферии более развитых классовых обществ, в периоды политиче­ской децентрализации, в горных и степных областях и т. п. Тем не менее, хотя вопрос о патронимии как остаточном явле­нии эпохи разложения первобытнообщинного строя, казалось бы, лежит на поверхности, преемственность ее связи с социальны­ми структурами этого времени на протяжении нескольких десяти­летий остается предметом споров.

Первооткрыватель патронимии М. О. Косвен видел в ней группу близкородственных семей, возникших в разлагающемся первобытном обществе в результате раздела одной семьи, веду­щей происхождение от хорошо памятного предка и объединен­ной определенными хозяйственными, общественными и идеоло­гическими связями. Разрастаясь, патронимии образуют концент­рические круги патронимий второго, третьего и т. д. порядка,

и весь этот концентрум составляет патриархальный род, пере­житочно сохраняющийся в классовом обществе. При этом пат­ронимия, а стало быть, и весь патронимический концентрум, образующий в своей совокупности патриархальный род, были не совсем четко охарактеризованы как одновременно и группа семей, т. е. «в известном смысле территориальная община», и группа людей, связанных «сознанием единства своего проис­хождения и, следовательно, родства» ⁶².

Такая характеристика патронимии вызвала критику самой ее концепции, причем сразу с нескольких позиций. С одной сто­роны, было высказано мнение, что патронимическая организа­ция, будучи, остатком патриархально-родовой организации, не должна выделяться в качестве особой социальной структуры⁶³. С другой стороны, был развит противоположный взгляд на пат­ронимическую организацию как на новообразование раннеклас­совой эпохи, не восходящее к патриархально-родовой организа­ции, а приходящее ей на смену ⁶⁴.

_ Однако наибольшее внимание привлекла оставшаяся у М. О. Кос- вена нечеткая характеристика самой природы патронимии как структуры, одновременно и общинной, и родственной. В этой связи М. В. Крюков, развивая разработанную в англо-американской литературе идею о существовании так называемых компромис­сных родственных групп, предложил выделить такую отличную и от рода, и ат общины форму социальной организации, кото­рая обнаруживает «внешнее сходство с патриархальным родом, но в то же время базируется на принципах, лежащих в основе большой семьи» ⁶⁵. Видимо, более правильно было бы говорить здесь не о большой семье, или семейной общине, а вообще об общине, так как большая семья и сама лежит на линии пересе­чения родственных и общинных структур⁶⁶, обнаруживая в этом отношении типологическое сходство как с родовой общиной, так и с патронимией. Сходная мысль в другой форме была вы­ражена Ю. И. Семеновым, предложившим различать три раз­ных аспекта патронимической организации: локально-хозяйст­венный (весь, включая жен, состав патронимии), генеалогиче­ский (все, включая вступивших в брак в других патронимиях, потомки предка-эпонима) и ядерный (мужчины-родственники, образующие костяк патронимии) ⁶⁷. Здесь по сути дела важ­нейшими являются два аспекта: общинный и выступающий в двух своих разновидностях (нелокализованной и локализован­ной) кровнородственный.

Достигнутая в ходе многолетней дискуссии большая ясность в понимании природы патронимии пролила дополнительный свет на вопрос о ее генетической связи с эпохой разложения перво­бытнообщинного строя. Как общинная форма, патронимия, по­добно соседской и семейной общине, в той или иной мере несет в себе остатки первобытного коллективизма, как генеалогическая

форма — остатки тех родовых начал, которые консолидировали общинные структуры первобытности. Однако в обоих случаях перед нами не реликты, а дериваты или реституты, так как по своей социально-экономической сущности подвергшиеся классо­вой трансформации патронимии радикально отличаются даже от линиджей эпохи разложения первобытнообщинного строя ⁶⁸. И в этом отношении дело практически не меняется от того, являются ли патронимии дериватами этих доклассовых линиджей или же реститутными формами, возникшими в результате, условно говоря, вторичной гентилизации.

По-видимому, можно считать, что в ходе той же дискуссии достигнута большая ясность также в понимании остаточно бытующего в раннеклассовых обществах патриархального рода как совокупности не родственных патронимий вообще, а лишь патронимий в их генеалогическом аспекте. Этот тезис важен потому, что многие исследователи, по небрежности или же це­ликом отрывая классический род от патриархального, рассмат­ривают последний как состоящий из семей. Между тем уже К. Маркс и Ф. Энгельс указывали на общую ошибку ряда исто­риков древнего мира, выделявших в составе патриархального рода семьи⁶⁹. Всякий развитой, а тем более поздний род считает себя состоящим только из унилинейных родственников, которые, однако, не могут доказать своего родства, и это, видимо, единственное условие, без которого нет даже остаточ­ного рода. Напротив, другие признаки рода в ходе классообра- зования могут исчезнуть, трансформироваться и даже превра­титься в свою противоположность. Пример того — такой фунда­ментальный признак, как родовая экзогамия, которая у ряда народов (арабы, малагасийцы, многие народы Дагестана, Сред­ней Азии и др.) сменилась родовой или, что в принципе тоже самое, патронимической в ее генеалогическом аспекте эндога­мией. Что касается других обычаев, прав и обязанностей чле­нов остаточных родов, то этнографическая и историческая литература изобилует примерами классовой трансформации ро­довой экономической взаимопомощи и физической взаимозащи- ты (о них см. дальше). И все же даже в таком превращенном виде остатки родовой солидарности какое-то время играли свою роль в междоусобицах знати и в борьбе широких слоев насе­ления против произвола господствующей верхушки⁷⁰.

В своем месте говорилось об особой форме разложения первобытнообщинного строя, иногда неверно называемой «позд­ним матриархатом». В этом случае домохозяйства как ячейки обособленной собственности принимали форму не патриархаль­ных семейных общин, а так называемых родей, т. е. групп, образованных братьями и сестрами с детьми последних; вместо патронимий возникали матронимии, а род был не патриархаль­ным, а материнским. При такой форме разложения первобытно­

общинного строя в раннеклассовом обществе остаточно сохраня­лись не патриархальные семейные общины, патронимии и пат­риархальные роды, а родьи, матронимии и материнские роды, как это имело место у ашанти в Африке, кхаси и наяров в Индии, минангкабау в Индонезии, наси в Китае ⁷¹. Однако все эти формы, нечастые в предклассовом обществе, в клас­совом обществе представляли собой редкостный вариант раз­вития.

Искусственное родство. Наряду с общинными отношениями и кровнородственными связями в раннеклассовых обществах широко сохранялись также связи по искусственному (фиктивно­му, названному и т. п.) родству. Получив почти повсеместное развитие в эпоху разложения первобытнообщинного строя из-за массовой делокализации родственных коллективов и ослаб­ления хозяйственных, социальных и идеологических связей между кровными родственниками, они по тем же причинам продолжа­ли бытовать, а местами даже окрепли в новых условиях даль­нейшего обострения социальных конфликтов. При этом наиболь­шее значение они получили там, где государственная власть была недостаточно сильна для охраны личных и имуществен­ных интересов населения и соседские и кровнородственные связи даже в своей совокупности не могли обеспечить нормальное функционирование общества. Защита жизни, чести и собствен­ности, действенная материальная взаимопомощь и вооруженная взаимозащита, необходимость в сплочении индивидов, семей, патронимий, сельских общин, получение покровительства и при­обретение сторонников — все это требовало еще одной линии со­циальных связей. И именно такой линией оставалось широкое развитие отношений искусственного родства.

Формы искусственного родства чаще всего классифицируют как индивидуальные и коллективные. Однако этот критерий недостаточно четок, так как в ряде случаев индивидуальное по- роднение в той или иной мере распространяется и на кровную родию вступивших в союз лиц. Могут быть различены также формы горизонтальные (породнение равных) и вертикальные (породнение с установлением отношений типа патроната — кли- ентеллы) ⁷². Но и у этого критерия есть тот недостаток, что одни и те же формы могут выступать как в горизонтальном, так и в вертикальном плане. Поэтому мы воспользуемся другой клас­сификацией, различающей, с одной стороны, формы эксплицит­ные, целенаправленные и хорошо осознаваемые (назовем их ка­зуальными) , а с другой — формы имплицитные, выступающие как побочный результат различных обрядов жизненного цикла (назовем их обрядовыми) ⁷³. Второе название очень условно: ведь все вообще виды породнения сопровождаются обрядами. Но в первом случае обряд оформляет факт породнения, а во вто­ром — породнение вытекает из факта обряда. Это различие

в причинно-следственных связях позволяет думать, что первые формы старше вторых, которые представляют их редукцию.

Этнографически искусственное родство в раннеклассовых об­ществах полнее всего изучено на Балканах и у горцев Кавка­за. Воспользуемся преимущественно этим материалом.

Казуальные формы искусственного родства были очень раз­нообразны. Среди них имелись формы индивидуальные и кол­лективные, горизонтальные и вертикальные. Различно было и их обрядовое оформление, в одних случаях выступавшее как адопция, в других — как побратимство (реже посестримство). Целями породнения в большинстве случаев были обязательство взаимозащиты, прекращение кровной мести, обеспечение без­опасности чужака или установление отношений патроната— клиентеллы, а в более развитых обществах — сюзеренитета—вас­салитета. Во всех этих случаях отношения искусственного род­ства (включая сюда требование экзогамии), как правило, распространялось не только на семьи, но и на другую близкую родню усыновителя и усыновленного или побратимов. Однако наряду с этим существовали и привлекли к себе особое внима­ние исследователей непосредственно коллективные формы пород­нения, когда не родственные между собой патронимии или це­лые соседские общины вступали в квазиродственный союз, обра­зуя так называемые братства⁷⁴.

Братства могли составляться путем адопции немногочислен­ной и слабой группы более крупной и сильной группой, но из­вестна (у западных адыгов) и такая форма, когда они пред­ставляли собой огромную сеть патронимий и соседских общин, каждая ячейка которой насчитывала до тысячи человек. Внутри себя такие ячейки на равных основаниях объединяли как кров­ных, так и названных родственников, связанных обязательства­ми экономической взаимопомощи, вооруженной взаимозащиты и экзогамии. Западноадыгские братства, поначалу чисто крестьян­ские, сыграли огромную роль в ограничении произвола фео­дальной верхушки общества, и в конце концов дворянство само вошло в состав братств, составив вместе с крестьянскими вер­хами их элиту. Исследователь западноадыгских братств В. К. Гар- данов вслед за Μ. М. Ковалевским считает их реликтом перво­бытных фратрий, подобных ирокезским. Это по меньшей мере недоказуемо, но генетическая связь братств, как и других ка­зуальных форм искусственного родства, с порядками эпохи раз­ложения первобытнообщинного строя представляется несом­ненной.

Не менее разнообразны обрядовые формы искусственного родства, которые в свою очередь могут быть подразделены на две группы: связанные с обрядами детского и свадебного циклов. К первой группе относятся обычаи породнения с повитухой; у на­родов, считавших, что первый раз накормить ребенка грудью

должна не мать, а другая женщина,— также с этой последней; с человеком, нарекшим ребенку имя или с крестными отцом и матерью; с человеком, впервые постригшим или побрившим ре­бенку волосы; наконец, с человеком, который по обычаю обя­зательного воспитания ребенка вне родной семьи выступил в роли воспитателя. Во второй группе отмечены обычаи пород- нения с человеком, «отобравшим» у поезжан и удочерившим не­весту; с хозяевами так называемых других домов, куда у мно­гих народов Кавказа временно помещали жениха и невесту; со свадебным дружкой или венчальным кумом. На двух из на­званных форм — породнении с воспитателем и с хозяевами «других домов», привлекших к себе заметное внимание в этно­графии, надо коротко остановиться особо.

Обязательная передача ребенка на воспитание в другую семью, сопровождавшаяся породнением между обеими семья­ми, а также с их родней, широко засвидетельствована во мно­гих обществах Африки, Азии и Европы, в равной мере пред- классовых и раннеклассовых ⁷⁵. В нашей литературе этот обы­чай по его распространенному на Кавказе обозначению получил название аталычества. Исторические корни аталычества стали предметом специального исследования, в результате которого одни из современных авторов возвели его к авункулату, а дру­гие — к еще более отдаленным порядкам, названным ими перво­бытной общностью детей. Между тем нет никаких прямых указа­ний на то, что аталычество старше эпохи разложения первобытно­общинного строя. Это, как правило, породнение вертикального типа, а особое место данной формы среди других обрядовых форм искусственного родства объясняется тем, что многолетнее воспитание ребенка в другой семье создавало несравненно бо­лее прочные квазиродственные связи, чем, например, наречение имени или стрижка волос.

Сходным образом обстоит дело с обычаем временного поме­щения жениха и невесты в «другие дома», с хозяевами кото­рых устанавливались квазиродственные связи⁷⁶. И этот обычай с большими натяжками пытались истолковать как пережиток авункулата, между тем как он легко объясняется самой потреб­ностью в искусственом родстве. Длительное (при вертикаль­ном типе породнения — подчас многомесячное) пребывание в «другом доме» также помогало завязать более прочные ква­зиродственные связи, чем, например, участие в свадебном об­ряде.

Для понимания функций искусственного родства в классовых обществах важен тот факт, что оно могло устанавливаться не толь­ко между чужими людьми, но и между кровными родственни­ками. Западноадыгские братства объединяли как не родственные, так и родственные между собой патронимии. При многих обря­довых формах породнения действующими лицами были в одних

случаях соседи, в других — не очень близкие родственники. Исследователи, склонные искать корни некоторых обрядовых форм породнения в таких институтах, как авункулат, считают, что в подобных случаях «истинные» персонажи пережиточно замещались другими. На деле установление квазиродственных от­ношении в равной мере с неродственниками и неблизкими род­ственниками было исполнено глубокого функционального смысла. Таким образом в одних случаях завязывались, а в других укреплялись ослабевшие социальные связи.

Как и другие остатки первобытнообщинного строя, искусст­венное родство постепенно отмирало в ходе классовой истории. Казуальные формы, как правило, имели распространение только в раннеклассовых обществах, хотя и могли сохраняться позднее. Обрядовые формы из-за особой консервативности обрядов жили дольше, и даже теперь существуют такие их отголоски, как крест­ное родство или представление об известной близости между ре­бенком и тем, кто остриг ему первые волосы.

Корпоративные структуры. Еще одной линией защитных со­циально-бытовых и идеологических связей, остаточно сохраняв­шихся в раннеклассовых обществах, были дериваты тайных обществ, мужских и сверстнических объединений в той их фор­ме, какую они приобрели в эпоху разлагавшегося первобытно­общинного строя. Такие дериваты обнаружены если не универ­сально, то очень широко: на древнем Востоке от Передней Азии до Китая, в античном Средиземноморье, в раннесредневековой Европе, в Средней Азии, в Дагестане и в Тропической Африке, а предположительно и в Мезоамерике ⁷⁷. При этом в одних слу­чаях сохранялись остатки только либо тайных обществ, либо муж­ских или сверстнических объединений, в других — те и другие сосуществовали.

Функции их также варьировали в очень широком диапазоне. Дериваты тайных обществ (например, в древнем Китае или в раннесредневековой Европе) могли играть роль неформальных судов и органов охраны порядка, тем более действенную, что, сохраняя религиозно-мистический характер, они считались уч­реждениями, до некоторой степени сакральными. Мужские объединения в целом (как спартанские фидитии) или их сверст­нические, преимущественно юношеские группировки (как древне­иранские парны) выступали в качестве военных отрядов. Местами (как, например, в древнем Мали) такие группировки могли вы­полнять хозяйственные функции, совместно обрабатывая поля. Повсюду, где остаточные корпорации исследованы этнографи­чески, хорошо виден их характер сообществ для совместного проведения досуга с устройством коллективных трапез и разного рода развлечений — пения, игры на музыкальных инструмен­тах, а также спортивных состязаний. Это и понятно, так как функция организации досуга как сравнительно второстепенная

позднее других была вытеснена механизмами развития классо­вого общества.

Природа остаточных корпоративных структур, как и других остаточных социальных структур эпохи разложения первобытно­общинного строя, была диалектически противоречива. С одной стороны, в них сохранялись, а временами и оживлялись нача­ла первобытной эгалитарности: С. П. Толстов убедительно показал связь дериватных тайных обществ с народными движе­ниями Маздака в Иране, Муканны в Согдиане, карматов или батинитов от Северной Африки до Северной Индии ⁷⁸. С другой стороны, там, где они длительно сохранялись, они все больше проникались классовыми началами или использовались для вуа­лирования эксплуатации широких слоев населения ⁷⁹.

Нормы общественного быта. Рассматривая отношения сосед­ства и родства, мы не раз касались обычаев экономической взаимопомощи и физической взаимозащиты, которые, как пра­вило, играли важнейшую роль в _ч сохранении этих отношений. Остановимся теперь особо на позитивных и негативных сторо­нах данных обычаев, которые, с одной стороны, облегчали труд и быт широких слоев населения, с другой — вуалировали отно­шения эксплуатации или облегчали классовое принуждение.

Соседская и родственная взаимопомощь (включая сюда взаимопомощь сверстническую и квазиродственную) во всех до­капиталистических обществах играла заметную роль в хозяй­ственной жизни, при основных событиях жизненного цикла (особенно при свадьбе и похоронах), разного рода празднест­вах, религиозных церемониях и т. п. Здесь прежде всего важно отметить, что по своей экономической сущности соседская и родственная взаимопомощь в принципе не отличалась одна от другой, так как в классовых обществах не только соседи, но и родственники составляли отдельные домохозяйства. Так, даже в древнекитайских патронимиях экономическая взаимопомощь никогда не была благотворительностью: все деловые отношения строились на строго взаимной основе, так что получивший ссуду был обязан ее отработать⁸⁰. Различия могли касаться не эконо­мической, а нравственной или психологической стороны дела та­ким образом, что взаимопомощь между родственниками счита­лась более обязательной, чем просто между соседями.

Будучи распространенной повсеместно, взаимопомощь много­кратно упомянута или описана у самых различных народов мира, однако преимущественно в своих конкретных проявлени­ях, т. е. описательно. Немногочисленные попытки ее теоретиче­ского анализа в отечественной и зарубежной литературе обобщены Ю. И. Семеновым, различившим три вида экономиче­ской взаимопомощи, или, как он ее называет, услугообмена. Первый вид — помогообмен, или помощеобмен, представляет со­бой трудовую взаимопомощь, которая может быть: а) линейной

в формах собственно линейной (два хозяйства, поочередно рабо­тающие одно на другое), линейно-бригадной (аналогичная связь нескольких хозяйств) и линейно-супряжной (аналогичная связь нескольких хозяйств, каждое из которых не располагает необхо­димыми средствами производства) и б) круговой (помощь при чрезвычайных обстоятельствах одному хозяйству со сторо­ны многих, что влекло за собой ответное обязательство отклик­нуться при сходных обстоятельствах). Второй вид — помоговоз- мездный, он представляет собой вещную, денежную или трудо­вую взаимопомощь, которая может быть: а) помогозаемной (попеременная дача и отдача, имеющая длительный характер) и б) помоговозвратной (дача и отдача с откровенным взаимным расчетом). Все эти формы также могут быть собственно линей­ными, линейно-бригадными и линейно-супряжными. Третий вид — услугоплатежный, при котором услуга или постоянные услуги деревенского ремесленника так или иначе, однократно или длящимся образом возмещались крестьянином. При нару­шении симметрии в услугообмене помогообменные отношения превращались в патронат, а помоговозмездные отношения — в заемно-кабальные ⁸¹.

Эта классификация хорошо продумана, но в ней не акценти­рован исторический план. Учитывая общую тенденцию разви­тия, по-видимому, можно наметить две линии ее генерализации: от более коллективистских форм (круговых, линейно-бригадных и линейно-супряжных) к более индивидуализированным (собст­венно линейным) и от индискретных форм (длящихся) к более дискретным (даче—отдаче с откровенным взаимным расчетом). Именно эта историческая динамика расширяла возможности воз­никновения отношений патроната и кабалы, характерных для классового перерождения норм взаимопомощи.

К экономической взаимопомощи близка физическая взаимо- защита, наиболее институциализованной формой которой была кровная, или родовая, месть за убийство, увечье, обиду или ма­териальный ущерб. Применительно к послепервобытным общест­вам первый из этих терминов намного точнее, так как месть здесь, как правило, была не родовой, а родственной, к тому же в большинстве случаев касаясь только ближайшей кровной и названной родни. В таком виде кровная месть удерживалась во всех раннеклассовых и даже некоторых классовых общест­вах, дожив в части их (Южная Италия, Корсика, Югославия, Албания, Кавказ, Китай, Япония и др.) до новейшего времени.

Регламентация кровомщения, отраженная во всех законода­тельных памятниках Древнего Востока и античного мира, «вар­варских» правдах и позднейших средневековых судебниках, религиозном и обычном праве, позволяет наметить несколько ха­рактерных черт остаточных форм этого института. Таковы су­жение круга мстителей и ответчиков; эволюция мести от неогра­

ниченной к отмеренной; замена мести ее материальным возме­щением (композициями); классовое превращение как самой мести, так и композиций; получение официальной санкции на месть. Последнее показывает, что не только возникающая, но и уже возникшая государственная власть вынуждена была не отме­нить, а лишь ограничить остатки правовой самодеятельности на­селения и на первых порах поддержать их своим авторитетом.

Сужение круга мстителей и ответчиков хорошо прослежива­ется, например, в обычном праве арабов, албанцев или дагестан­цев. У арабов этот круг ограничен группой «хамса» — родствен­никами не далее чем пятой степени родства. У албанцев в тече­ние суток после убийства можно было мстить любому члену родственной группы, а затем — только члену семьи. Если уби­вали «недозволенного» родственника (а в Дагестане также если убивал «недозволенный» родственник), возникала новая месть. В писаном праве делается следующий шаг в этом на­правлении. Так, шариат разрешил месть лишь по отношению к самому убийце, а англосаксонское право — только со стороны сына или отца убитого. К этой тенденции близка тенденция к отмеренной мести, выступающая, например, в законах Хам­мурапи: если обрушившимся домом убит хозяин, должно при­дать смерти строителя; если убит сын хозяина, должно предать смерти сына строителя. Свое наивысшее развитие последняя тенденция получила в идее равного возмездия (талионе), выра­женной не только в древнемесопотамском праве, но и в рим­ских законах XII таблиц, иудаистском и мусульманском праве, некоторых «варварских» правдах.

Замена мести композициями рекомендуется большинством ранних памятников писаного права, однако независимо от фор­мы возмездия оно всегда выступает в классово трансформиро­ванном виде. В одних случаях, как по арабским адатам, верху­шечные слои населения мстили, но сами мести не подлежали, отделываясь композициями; в других, как по Саксонской Прав­де, убийство литом (полусвободным) благородного влекло за собой месть не только ему, но и семи его родственникам; в иных, как у адыгских народов, за убийство представителя высших сословий полагались такие огромные композиции, что не только семья, но и вся родня виновного оказывалась разо­ренной. Наконец, очень яркие примеры необходимости получе­ния официального разрешения на месть содержатся в некото­рых германских правдах, китайском и японском праве, по кото­рым мститель должен был объявить о своем намерении судье, после чего совершенный им акт мести не считался противоза­конным ⁸².

В качестве механизма, необходимо дополнявшего внутригруп­повую взаимопомощь и взаимозащиту, в межгрупповых контак­тах остаточно сохранялся первобытный институт гостеприимства.

Естественно, что потребность в институциализованном госте­приимстве была сильнее там, где еще не окрепшая государ­ственная власть не имела возможности обеспечить безопасность чужаков политическими и правовыми средствами, т. е. в ранне­классовых, особенно в горских и кочевнических, обществах. В них засвидетельствованы по-прежнему очень развитые формы госте­приимства, имевшего ритуализованный, а подчас и сакрализован- ный характер, вплоть до предоставления убежища личным врагам или государственным преступникам.

В послепервобытном гостеприимстве обычно четко прослежи­ваются две формы: частное гостеприимство отдельных семей или патронимий и официальное гостеприимство местных политиче­ских органов. Средоточием первого были гостевые помещения от­дельных семей или (как это бывало, например, у горцев Кавказа) патронимий. Средоточием второго были гостевые помещения до­мов местных правителей, а позднее состоявшие в ведении послед­них особые гостевые дома (например, в эмиратах внутренней Аравии). Стремясь упорядочить общественно-политическую жизнь, власти нередко запрещали частное гостеприимство, и с централизацией раннеклассовых обществ оно нередко вытесня­лось официальным⁸³. Существование этих двух форм архаиче­ского гостеприимства и их локальных очагов заставляет диффе­ренцировать, с одной стороны, кавказские кунацкие, а с другой — алоу-хона горных таджиков, громма кафиров, или древнегрече­ские паноксейон, которые иногда смешивают вместе как реликты мужских домов вообще ⁸⁴. Но и помимо того оформление архаи­ческого гостеприимства было очень вариативным. Достаточно указать на такие его противоположные формы, как своего рода культ гостя в собственном доме, но наемная охрана его в пути (рафикат) у арабов, международноправовой институт защиты жизни и собственности чужеземца (проксения) у греков и фик­тивное обращение себя в рабство для приобретения покровитель­ства влиятельной семьи у римлян.

Как и другие остатки первобытнообщинного строя, гостепри­имство подчас подвергалось классовой трансформации. Последняя известна, в частности, в кочевнических и горских обществах. У бедуинов эмиратов внутренней Аравии и Сирийской пустыни шейхи, ссылаясь на то, что им приходится часто принимать го­стей, заставляли соплеменников поочередно доставлять им убой­ных животных. У кавказских горцев представители высших со­словий принуждали зависимых крестьян содержать свиту своих гостей. У них же гостеприимство через посредствующий институт куначества (систематическое гостевание с установлением друже­ских связей) стало одним из источников отношений патроната— клиентеллы, а затем и одной из форм закрепощения свободных общинников. В Северной Албании обычаи гостеприимства в ка­кой-то степени вуалировали даже наемный, батрацкий труд

Семейно-брачные нормы. В сфере семейного быта можно вы­делить две основные линии изживания в докапиталистических классовых обществах форм и порядков, сложившихся в эпоху разложения первобытнообщинного строя. Первая — отмирание некоторых коллективистских и демократических черт, которые еще были свойственны этой эпохе. Вторая — отмирание или ос­лабление тех варварских форм неполноправия женщины, кото­рые возникли с патриархальным превращением семьи.

Как уже упоминалось, в классовых обществах сосуществова­ли два типа патриархальных семейных общин: демократические и отцовские, или деспотические, причем при всем различии локаль­ных вариантов наблюдалась тенденция вытеснения первых вто­рыми. Соответственно свойственные семейным общинам первого типа более или менее выраженные коллективистские и демокра­тические порядки (групповая собственность, наличие совета из всех взрослых членов семьи, нередко также выборность «старше­го» и «старшей») сменялись монополизацией семейной собствен­ности отцом семейства и его всевластием по отношению ко всем домочадцам — как женщинам, так и младшим мужчинам. Основ­ные черты этого процесса, включая эволюцию семейно-общинной собственности и организации власти, хорошо показаны М. О. Кос- веном, ошибка которого состоит лишь в том, что семью демокра­тического типа, реконструированную им на материалах ранне­классовых обществ южных славян и народов Кавказа, он экстра­полировал в эпоху первобытнообщинного строя ⁸⁶.

Одним из наиболее ярких выражений патриархального закре­пощения женщины и вместе с тем источником ряда других про­явлений ее неполноправия был покупной брак. Он зафиксирован в большинстве раннеклассовых обществ древности и средневе­ковья, а у некоторых народов (например, у китайцев или в низ­ших кастах народов Индии) дожил до новейшего времени. Одна­ко уже некоторые древние законодательства попытались осудить покупной брак или регламентировать его таким образом, чтобы он не был простым актом купли—продажи. Первая тенденция представлена в законах Ману и других индийских юридических памятниках ⁸⁷, вторая — в шариате ⁸⁸. Тем не менее такие но­вовведения либо не воспринимались как обязательные, либо фак­тически мало меняли положение дела. В последнем отношении показательна практика мусульманских народов. Заменив перво­начальный выкуп (махр) кебином, т. е. предоставляемым жене обеспечением на случай вдовства или развода), шариат тем са­мым не запретил выкуп полностью, а лишь предписал передавать его в другие руки. К тому же у многих мусульманских народов кебин не вытеснил остатков прежнего махра, сохранявшихся в форме платы «за материнское молоко», «за воспитание», ценных подарков и т. п. И все же в широкой исторической перспективе брачный выкуп у одних народов постепенно отмирал, у других —

приобретал смягченные, подчас полусимволические обрядовые формы. Этот процесс в основном совпадал с процессом превра­щения семейной общины в малую семью, так как можно считать этнографически установленным, что для первой из них был ха­рактерен институт брачного выкупа, а для второй институт приданого ⁸⁹.

Для широких слоев населения брачный выкуп был всегда об­ременителен, а подчас и непосилен, в результате чего покупной брак, как правило, сопрягался с рядом других специфически патриархальных брачных обычаев, хотя и не всегда был их един­ственной причиной.

К числу таких обычаев принадлежали почти повсеместно наблюдаемые вместе с покупным браком те или иные механизмы его замены, облегчения либо сохранения уже выплаченного брач­ного выкупа: брак отработкой, обменный брак, утробный или ко­лыбельный сговор, левират и сорорат ⁹⁰. Все они, кроме самого первого, известны уже во времена классической первобытности, и Н. А. Кисляков, видимо, правильно считает, что они были не порождены, а оживлены (может быть, даже реституированы) по­купным браком. В противоположность этому прямым порожде­нием последнего были ортокузенные браки и вся связанная с ними система родственной эндогамии, о которой уже говорилось выше.

С покупным браком были связаны также обычаи наложниче­ства, полигинии и неравноправного положения старших и млад­ших жен. Наложничество — явление несравненно более универ­сальное, чем официальное многоженство, узаконенное лишь неко­торыми правовыми системами, и прежде всего шариатом. Однако грань между тем и другим не всегда была четкой. В частности, в древней Вавилонии законной считалась только одна жена, но если она была бесплодной, то муж имел право взять себе «сво­бодную наложницу» (например, младшую сестру жены) либо по­лучить от жены наложницу-рабыню, дети которой считались детьми законной жены, либо, наконец, выбрать наложницу по своему усмотрению, заключив с ее семьей брачный договор, как и в случае с полноправной женой ⁹¹. Промежуточное положение между наложничеством и полигинией занимали также мута, или сигэ,— временные браки мусульман-шиитов и конкубинат у рим­лян и китайцев. Но в целом наложничество не только возникло раньше многоженства и несравненно шире его распространилось, но и в большинстве случаев его пережило, удержавшись вплоть до капиталистической эпохи в остаточной форме принятия на «со­держание».

Покупной брак всегда выступал в форме заключения брака по сговору. Но и другая, менее распространенная форма заключе­ния брака в обществах рассматриваемых типов — умыкание — также не была лишена связи с брачным выкупом. Спорадически

практикуясь уже в собственно первобытных обществах, умыка­ние в эпоху разложения первобытнообщинного строя и в ранне­классовое время участилось не только в связи с развитием гра­бительских войн, но и в связи с тяготами брачного выкупа. У ряда народов (особенно явственно это прослежено у горцев Кавказа) умыкание независимо от того, совершалось ли оно без согласия или с согласия девушки, ставило ее родню перед свер­шившимся фактом и заставляло ее снизить брачный выкуп. Еще нагляднее это выступало в третьем (так называемом фиктивном) виде умыкания, когда все заинтересованные стороны инсцениро­вали похищение невесты, чтобы таким образом сократить выкуп,, дарообмен и другие свадебные расходы. Правовые кодексы, за немногими исключениями (так, законы Ману рекомендовали умы­кание для касты кшатриев), запрещали два первых вида умыка­ния, и оно постепенно уходило из быта, лишь местами удержав­шись до последнего времени как нечастая противоправная форма заключения брака ⁹².

Среди остаточных брачно-семейных норм были и такие, за­тухание которых в ходе классовой истории было гораздо менее выраженным. Это относится, в частности, к тем из них, которые подверглись глубокой патриархально-феодальной трансформации. Таковы обычаи избегания в том их виде, в каком они изучены у народов Средней Азии и Казахстана, большинства народов Кав­каза, ряда народов Поволжья и Сибири. Выделены четыре вида избегания: между мужем и женой, родителями и детьми, каждым из супругов и старшими родственниками другого. Все они, по преобладающему в этнографии мнению, возникли с переходом от матрилокальности к патрилокальности как своего рода «непризна- вание» нарушивших привычные брачные порядки людей, а равна и их потомства. Но в дальнейшем данные виды избегания приоб­рели новые функции акцентирования подчиненного положения младших членов семьи, патронимии, соседской общины и, полу­чив особенно благоприятные условия для своей консервации в патриархально-феодальной среде, путем вертикальной ротации традиций сохранялись и в широких слоях населения⁹³.

Формы общественного сознания. Остатки первобытнообщин­ного строя в послепервобытных обществах должны были найти свое отражение и в формах общественного сознания — праве, мо­рали, религии.

Действительно, в последнее время обращено внимание на то, что в древнейших нормативных памятниках содержатся выражен­ные эгалитаристские тенденции. При этом надо учесть, что по­скольку в раннеклассовом обществе право и мораль еще не пол­ностью отдифференцировались друг от друга (в восточных системах права — шариате, конфуцианстве и др.— такая дифферен­циация запечатлена до сих пор), эти тенденции были одновремен­но и правовыми, и нравственными.

Наиболее характерны в этом отношении древнемесопотамские тексты, исследованные под данным углом зрения рядом истори­ков права и среди них советским исследователем В. А. Якобсо­ном. Они тем более показательны, что принадлежат к числу «первичных», т. е. исключающих какие-либо внешние заимство­вания, нормативных актов. В. А. Якобсон подчеркивает, что в целом ряде реформ или законов месопотамских правителей (Эн- метены, Уруинимгины, Ур-Намму, Шульги, Рим-Сина и особенно Хаммурапи) настойчиво проводится требование, чтобы богатые не притесняли бедных, а сильные — слабых; в некоторых реформах провозглашается отмена долгов и долговой кабалы. И это не толь­ко социальная демагогия, но и результат давления на правителя общественного мнения, общинной идеологии, а тем самым даже в какой-то мере попытка реставрировать старые порядки.

Отсюда следует, по-видимому, несколько преувеличенный, но содержащий рациональное зерно вывод: «Идеология и психоло­гия обитателей древней Месопотамии была обращена назад, к первобытному строю, который и мыслился как идеальное царст­во справедливости» ⁹⁴.

Тенденции, в известной степени сходные с тенденциями древ­немесопотамских реформ, были не чужды и античному Средизем­номорью: сейсахфия в реформах Солона, некоторое смягчение норм долгового права в законах XII таблиц. В той или иной форме обнаруживаются они также в правовых памятниках других раннеклассовых обществ. Так, шариат установил единый размер платы за кровь для представителей всех слоев населения (100 верблюдов); в адатах западноадыгских братств в начале XIX в. была произведена нивелировка цены крови дворян и крестьян (30 условных единиц «сха») ⁹⁵. Во всех этих случаях мы сталкиваемся не столько с простыми реликтами, сколько с реститутами, вызванными самыми различными социально-истори­ческими обстоятельствами: стремлением расширить социальную базу политической власти, консолидировать класс свободных ра­бовладельцев, закрепить успехи антифеодальной борьбы кресть­янства и т. п.

Эгалитаристским тенденциям в юридической и этической сфе­ре соответствовали аналогичные тенденции в религиозных веро­учениях раннеклассовых обществ, в том числе и в предписаниях мировых религий. В раннем буддизме понятие совершенства предполагало отказ не только от удобств, наслаждений и роскоши земной жизни, но и от всякой собственности. В путанной и про­тиворечивой христианской догматике немало идей, направленных на прославление бедных и осуждение богатых (Лука, 6 : 24—25; Матфей, 20:16 и др.). В исламе все правоверные равны перед богом, и хотя здесь последовательно освящено имущественное не­равенство, но предписан закят в пользу бедных, а ростовщичест­во решительно запрещено (Коран, 2:276). Идеи отрицания соб­

ственности или отказа от роскоши впоследствии не раз оживля­лись в различных «еретических» и «сектантских» течениях христианства и ислама вплоть до русского духоборства и моло­канства или аравийского тавхида (ваххабизма) в XVIII в.

В религиях классовых обществ удержалось также немало пря­мых реликтов или дериватов первобытных представлений и ри­туалов. Самый известный из них -~ пережиток мужских инициа­ций в иудаистском и мусульманском предписании обрезания мальчиков. Таково же происхождение наложения священного шнура на мальчиков или подростков в ведической религии древ­ней Индии. К инициациям же, сопровождавшимся ритуальным очищением, восходит и водяное крещение в христианстве. В по­литеистических религиях древних греков, римлян и др. сохранял­ся, а в конфуцианстве до сих пор сохраняется отчетливо выра­женный культ семейно-родовых предков.

В древнем Китае наряду с другими религиями существовал шаманизм, остатки которого прослеживаются и в современном буддизме — ламаизме. Даже в наиболее развитых из современных религий, как, например, в христианстве, отчетливо видны ре­ликты шаманской практики заклинания и изгнания злых духов, нагуалистической веры в ангелов-хранителей, магических прие­мов обеспечения плодородия, излечения больных и т. д. и даже тотемических представлений и обрядов (в данном случае отра­зившихся в вере в непорочное зачатие и «богоядении» — при­чащении) ⁹⁶.

Остатки первобытнообщинного строя как компонент ранне­классовых обществ. Выше не раз говорилось о том, что остатки первобытнообщинного строя наиболее характерны для раннеклас­совых обществ, т. е. непосредственно послепервобытных обществ на начальных стадиях их развития. Эти общества мы рассматри­ваем как еще принадлежащие к межформационному переходно­му периоду от первичной ко вторичной общественно-экономи­ческой формации. К их числу несомненно принадлежат ранне­рабовладельческое и раннефеодальное общества, а по мнению тех исследователей, которые считают возможным выделить так назы­ваемый азиатский способ производства, также раннеазиатские общества.

Основной причиной, по которой именно в этих обществах было больше всего остатков первобытнообщинного строя, являлось наи­более полное сохранение в них соседско-общинных отношений, а тем самым и особого общественно-экономического уклада, или субуклада, называемого разными авторами мелконатуральным, патриархальным, крестьянско-общинным и т. п. Суть его полнее всего проанализирована Ю. И. Семеновым, показавшим, что крестьянское хозяйство как часть общины создавало только не­обходимый продукт, а прибавочный продукт оно создавало как часть государства или вотчины ⁹⁷. Таким образом, крестьянско-

общинный уклад, а точнее субуклад, представляя собой состав­ную часть антагонистического уклада, уже не был первобытным, но в той мере, в какой он сам по себе не являлся антагонисти­ческой системой общественного хозяйства, был сходен с перво­бытным. При этом, естественно, наибольшее сходство обнаружи­валось в наиболее ранних из крестьянских общин классовых об­ществ — азиатских общинах.

Но дело не сводилось к одним только экономическим, базис­ным отношениям. Соседская община представляла собой социаль­ный суборганизм, или субобщество, и тем самым обладала особой субкультурой, называемой народной (в значении простонарод­ной), фольклорной, основанной на так называемой малой тради­ции (Р. Рэдфилд) и т. д. Именно в этой субкультуре (хотя и не только в ней) более всего сохранялись остаточные явления позд­непервобытного общественного и семейного быта, форм общест­венного сознания и пр. Главным образом отсюда данные явления проникали в профессиональную, письменную, основанную на так называемой большой традиции культуру послепервобытных об­ществ, нередко становясь частью их общенародной культуры ⁹⁸.

С ролью патриархального уклада, или субуклада, и соответст­вующей ему субкультуры связаны проблемы особенностей обще­ственного строя кочевых и горских народов.

Вопрос об особенностях общественного строя кочевых народов дискутируется в нашей науке начиная с 1920-х годов, однако и сейчас в ней наблюдается значительный разброс взглядов на характер отношений собственности и эксплуатации у этих народов. Согласно одному из этих взглядов, распоряжение кочевой знатью пастбищами тождественно феодальному землевладению, а поборы с соплеменников — феодальной ренте; соответственно не может быть речи даже о какой-либо специфике кочевого феодализма. Согласно другой из крайних точек зрения, кочевым скотоводам известны лишь коллективная собственность на главное условие производства — пастбища и неклассические формы эксплуатации соплеменников; соответственно их спонтанное развитие не идет дальше порога классообразования. Развита и как бы промежуточ­ная концепция, согласно которой незавершенность феодального землевладения и широкое развитие внешнеэксплуататорской дан­нической эксплуатации разрешает кочевым скотоводам создать лишь раннефеодальное, или патриархально-феодальное, общест­во ". Наметившийся в последнее время углубленный экономиче­ский анализ кочевой общины как носительницы, с одной стороны, патриархального уклада, а с другой — организации, позволяющей кочевой знати безвозмездно присваивать прибавочный труд рядо­вых кочевников, по-видимому, представляет дополнительную ар­гументацию в пользу третьей из названных концепций ¹⁰⁰. *

Вопрос об особенностях общественного строя горских народов начал разрабатываться позднее и, видимо, не без влияния споров

о «кочевом феодализме». Здесь обращено внимание на преувели­чение уровня общественного развития горских народов Кавказа, который до недавнего времени обычно характеризовался как фео­дальный, и предложено рассматривать его как протофеодальный или даже дофеодальный. В качестве основания для этого указы­вается на общинный характер землевладения, не поземельный, а управленческий характер податей, взимавшихся правителями, значительное развитие военно-грабительской эксплуатации сосе­дей. И в этом случае также выдвинута компромиссная концеп­ция, согласно которой протофеодализм у горцев Кавказа успел перерасти в своеобразный «горский феодализм», ограниченный в своем развитии отгонно-пастбищным скотоводством, а следова­тельно, незавершенностью феодального землевладения и военно­демократическими, перераставшими в военно-аристократические, традициями. Наконец, здесь также обращено внимание на стой­кое бытование соседско-общинной организации¹⁰¹, однако ее эко­номическое значение для специфики «горского феодализма» оста­ется недостаточно исследованным, и в целом весь этот круг во­просов применительно к горцам разработан меньше, чем примени­тельно к кочевым скотоводам.

Кочевнические и горские общества сходны между собой в незавершенности их классовой структуры и стойкости позднепер­вобытных социальных и культурных традиций. Корни этого сход­ства следует искать в особенностях их экологии, обусловливаю­щей преобладание или высокий удельный вес пастбищного скотоводства, затрудняющей политическую централизацию и об­легчающей развитие примитивных форм внешнеэксплуататорской деятельности. В этих условиях социальная верхушка вынуждена искать опору в рядовых членах общин и патронимии, а зачастую и в родо-племенной организации, тормозя и густо вуалируя отно­шения эндоэксплуатации. Отсюда значительная устойчивость в таких обществах патриархального уклада и относительная нераз­витость их профессиональной, письменной культуры. Больше того, отсюда же известная обратимость свойственных им ранне­классовых отношений. Многочисленные примеры распада ранне­классовых образований и возвращения к предклассовому строю известны у бедуинов Аравии, туарегов Сахары, качинов Бирмы, едва ли не в большинстве горских обществ Северного Кавказа ¹⁰².

Как отмечалось выше, остатки первобытнообщинного строя со­храняются и в развитых классовых обществах. Но здесь их ста­новится все меньше и значение их постепенно падает. В общест­вах, находящихся уже на позднекапиталистической стадии раз­вития, как правило, удерживаются лишь дисфункциональные осколки первобытных норм и представлений. В то же время эти общества сыграли печально известную роль в консервации и де­формации остатков первобытнообщинного строя в раннеклассовых образованиях колониального типа.

Принятая во многих таких образованиях система так называе­мого непрямого, или косвенного, управления в принципе пе от­личалась от непрямого управления обществами предпланового* уровня, о котором говорилось в предыдущем параграфе. Разница состояла лишь в том, что здесь консервировались и приспосабли­вались применительно к нуждам колониальной администрации не* родо-племенные, а преимущественно патриархально-феодальные институты власти местных правителей, соседские и другие об­щинные структуры, нормы архаического права и т. д. Колони­альная администрация подходила ко всему этому очень избира­тельно. Традиционные институты и структуры использовались ею «чисто прагматически, притом совершенно не считаясь с тем_у каковы были эти институты и структуры на самом деле» ¹⁰³. В результате остатки первобытнообщинного строя в этих общест­вах, уже и без того классово перерожденные, получали дополни­тельную нагрузку механизмов колониального угнетения.

Роль остатков первобытнообщинного строя в новейшее время.. Великая Октябрьская социалистическая революция, положившая начало эпохе социалистических и национально-освободительных революций, открыла новый этап в развитии многоукладных об­ществ, сохранивших общинные и другие остаточные институты. Вопрос о роли и судьбах этих институтов приобрел непосредст­венно практическое значение для социально-экономического и культурного развития многих народов мира.

Одно из центральных мест здесь занял вопрос о роли сосед­ской общины и общинных традиций. Как известно, он был по­ставлен уже К. Марксом и Ф. Энгельсом, которые допускали возможность того, что при определенных условиях русская или другая община может сократить и облегчить путь крестьянства к социализму ¹⁰⁴. Но основоположники научного коммунизма не переоценивали этой возможности, одновременно указывая на то, что «помимо всякого рода разрушительных влияний, приходящих извне, община носит в своих собственных недрах элементы своей гибели» ⁱ⁰⁵. В. И. Ленин также подчеркивал диалектическую противоречивость общинной организации и ее двойственную роль в жизни России начала XX в. «Общину как демократическую организацию местного самоуправления, как товарищеский или соседский союз, мы безусловно будем защищать против всякого посягательства бюрократов... Но отмены всех учреждений, про­тиворечащих демократизму, мы будем добиваться безусловно, какое бы влияние эта отмена ни оказала на коренные и част­ные переделы земли и т. п.» ¹⁰⁶

Именно такое отношение к соседской общине было реализова­но на первых этапах послеоктябрьских аграрных преобразований в нашей стране, и прежде всего в РСФСР, где большая часть крестьян все еще сохраняла общинное землепользование. Нацио­нализированные помещичьи земли, переданные крестьянским хо~

зяйствам, попали в распоряжение общин (земельных обществ), но лишь как свободных союзов равноправных земельных пользо­вателей. Однако и для новой общины оставались характерными мелко полосица и чересполосица, неустойчивость надела и прину­дительный севооборот, тормозившие сельскохозяйственное произ­водство. Общинное землепользование ограничивало, но не устра­няло кулацкую прослойку. Положение изменилось только в ре­зультате коллективизации сельского хозяйства, в ходе которого, по мнению части исследователей, община сыграла роль как бы •опорных пунктов социалистических преобразований в де­ревне ¹⁰⁷.

Сходную, хотя и более сложную роль сыграла соседская общи­на на начальных этапах аграрных преобразований на отсталых в прошлом национальных окраинах нашей страны, в особенности у полукочевников и кочевников Средней Азии и Казахстана. Ко времени Октябрьской революции общества казахов, киргизов, туркмен были по существу еще раннеклассовыми и в их структу­ре наряду с соседскими большую роль сохраняли переплетав­шиеся с ними патронимические и патриархально-родовые связи, использовавшиеся феодально-байскими элементами в своих целях. Отрицательные стороны такого положения давали себя знать даже во время коллективизации сельского хозяйства, однако и попытки властей на местах перетасовать состав колхозов лишь привели к учащению межродовых конфликтов. Пережиточные формы родовой солидарности и межродовой вражды в основном отмерли в процессе социалистического преобразования Средней Азии и Казахстана ⁱ⁰⁸. У горских народов нашей страны эти процессы изучены хуже, но отдельные исследования показывают, что они были здесь в принципе аналогичными ¹⁰⁹.

Исторический опыт СССР имеет большое значение для про­будившихся к самостоятельной жизни развивающихся стран Аф­рики, Южной и Юго-Восточной Азии, Латинской Америки, Океа­нии. Значительная часть молодых суверенных государств типо­логически сходна с раннеклассовыми обществами, сохраняющими мощный пласт остатков первобытнообщинного строя. И естест­венно, что всем им в ходе государственного, социально-экономи­ческого и культурного строительства приходится считаться с та­кими явлениями, как соседская община и патронимия, родо-пле­менная организация и деятельность полуфеодальных вождей, засилье общинной и родо-племенной идеологии, и оценивать их роль. «При этом выделяются дилеммы утопически-общинного и современного формационного развития, с одной стороны, и про­тивоположность капиталистического и социалистического типов социальной ориентации — с другой» ^il0.

Общинное (и добавим — трибалистическое) или историко-фор­мационное развитие — только мнимая дилемма: на любом сколь­ко-нибудь значительном отрезке времени развитие может быть

только формационным. Остаточные общинные и племенные ин­ституты в современных условиях недолговечны. Однако, как уже показал опыт многих новоразвивающихся стран, их ближайшие судьбы и историческая роль в огромной степени зависят от типа формационной ориентации. В условиях капиталистического раз­вития происходит мучительное разрушение общинных структур рыночной стихией с последующей пауперизацией крестьянства, а трибалистская верхушка превращается в своего рода бюрокра­тическую буржуазию, в дальнейшем переходящую к капиталисти­ческому предпринимательству. В противоположность этому в ус­ловиях социалистического развития трибализм ограничивается и вытесняется, а демократические общинные традиции, по мнению многих исследователей, успешно используются на первых этапах кооперирования крестьянства ^ili.

¹ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 413, 419.

² Первобытное общество. Основные проблемы развития. М., 1975; Перво­бытная периферия классовых обществ до начала Великих географиче­ских открытий (проблемы исторических контактов). М., 1978; Pershits А. I. Primitive Societies at the Major Stages of World History//Studies in Eth­nography and Anthropology. P. II. Moscow, 1983. Некоторые аспекты этой проблемы рассматривались и ранее, см.: Брюсов А. Я. О характере и влиянии на общественный строй обмена и торговли в доклассовом об­ществе//СА, 1957. Вып. XXVII; Толстов С. ILНекоторые проблемы все­мирной истории в свете данных современной исторической этнографии// ВИ. 1961, № 11; Массон В. М. Обмен и торговля в первобытную эпоху// ВИ. 1973. № 1.

³ Per shits A. Ethnographic Reconstruction of the History of Primitive Society: Goals and Possibilities//Ethnography and Related Siences. Moscow, 1977; Первобытная периферия классовых обществ... С. 5—9.

⁴ См.: Куббелъ Л. Е. Сонгайская держава. Опыт исследования социально- политического строя. М., 1974. С. 7—10; Он же. Об особенностях классо- образования в средневековых обществах Западного и Центрального Су­дана//Становление классов и государства. М., 1976. С. 90—103; Перво­бытная периферия классовых обществ... С. 176—180, 197—198.

⁵ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 188.

⁶ См.: Петрушевский И. П. Земледелие и аграрные отношения в Иране в XIII—XIV вв. М.; Л., 1960. Речь идет в первую очередь о масштабах уничтожения производительных сил, которое сказывалось в истории Ирана гораздо дольше, чем кратковременное замедление феодального развития в результате монгольского завоевания.

⁷ Гуляев В. И. Древнейшие цивилизации Мезоаліерики. M., 1972; San­ders W., Price В.Mesoamerica: The Evolution of a Civilisation. N. Y., 1968; Weaver M. The Aztecs, Maya and Their Predecessors. Archaeology of Me­soamerica. N. Y., 1972.

⁸ Первобытное общество. Основные проблемы развития. С. 191—193; Пер­вобытная периферия классовых обществ. С. 252.

⁹ История Древнего Востока. Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. М., 1983. С. 84-90.

¹⁰ Первобытная периферия классовых обществ... С. 241.

¹¹ См., например: Поплинский Ю. К. Из истории этнокультурных контактов Африки и Эгейского мира. Гарамаптская проблема. М., 1978; Dussaud R. Les Arabes en Syrie avant Г Islam. P., 1954.

¹² Толстов С. П. Древний Хорезм. М., 1948.

¹³ Первобытная периферия классовых обществ... С. 241.

¹⁴ Первобытное общество. Основные проблемы развития. С. 143—147. См. также: Чайлд Г. Древнейший Восток в свете новых раскопок. М., 1956; Childe V. G. Man Makes Himself. L., 1956; Idem. The Prehistory of Europeen Society. Harmondsworth, 1958.

¹⁵ Terrasse H. Histoire du Maroc des origines a Γetablissement du protectorat franςais. T. I. Casablanca, 1949. P. 34—35; Julien Ch-A. Histoire de ΓAfrique du Nord. Tunisie — Algerie — Maroc. Des origines a la conquete arabe. P., 1956; Ср. также эллинизацию скифского населения в последние века су­ществования Скифского царства: Хазанов А. М. Социальная история скифов. М., 1975. С. 246* и сл.

⁴⁶ Бонгард-Левин М. Г. Хараппская цивилизация и «арийская проблема» // СЭ. 1962. № 1; Массон В. М. Средняя Азия и Древний Восток. М., 1964; Бонгард-Левин М. Г., Ильин Г. Ф. Древняя Индия. Исторический очерк. М., 1969; Gordon D. Н.The Prehistoric Background of Indian Culture. Bom­bay, 1958; Allchin F. R. Neolithic Cattle-Keepers of South India. A Study of the Deccan Ashmounds. Cambridge, 1963.

^ft7Тюрин В. А. К вопросу об истоках малайской культуры//ВИМК, 1959. № 3; Народы Юго-Восточной Азии//Народы мира. Этнографические очерки. М., 1966. С. 50 и сл.; Козлова М. Г., Седов Л. А., Тюрин В. А. Типы раннеклассовых государств в Юго-Восточной Азии//ПИДО; Членов М. А. Население Молуккских островов. М., 1976. С. 108—109; Чеснов Я. В. Ис­торическая этнография стран Индокитая. М., 1976. С. 28-29.

¹⁸ Холл Д. История Юго-Восточной Азии. М., 1958. С. 129—131; Народы Юго-Восточной Азии. С. 55—56; Народы Австралии и Океании//Народы мира. Этнографические очерки. М., 1956. С. 357—359.

¹⁹ Классификацию первобытных СПО см.: Первобытная периферия классо­вых обществ... С. 8—9.

²⁰ Clark C., Haswell М.The Economics of Subsistence Agriculture. L., 1964. P. 23.

²¹ Кабо В. P.Происхождение и ранняя история аборигенов Австралии. М., 1969. С. 244—245.

²² Тернбул Колин М. Человек в Африке. М., 1981. С. 110; Murdock G. Р. Africa: Its Peoples and Their Culture History. N. Y. etc., 1959. P. 48; Turn­bull C. M. Wayward Servants. The Two Worlds of the African Pygmies.

L. , 1965.

²³ Первобытная периферия классовых обществ... С. 253.

²⁴ Общественный строй у пародов Северной Сибири (XVI — начало XX в.).

M. , 1970. С. 94. и др; Аверкиева Ю. И. Индейцы Северной Америки. От родового общества к классовому. М., 1974. С. 50—53, 91—94.

²⁵ Куббель Л. Е. Об особенностях классообразования... С. 102—103.

²⁶ Первобытная периферия классовых обществ... С. 243, 256.

²⁷ Первобытное общество. Основные проблемы развития. С. 194; Первобыт­ная периферия классовых обществ... С. 254—255.

²⁸ Мисюгин В. М. Происхождение городов восточноафриканского побе­режья//Вестник ЛГУ. Серия истории, языка и лит. 1958. Вып. 4. Я® 20; Он же. Суахилийская хроника средневекового государства Пате//Africa- па. Культура и языки народов Африки. М.; Л., 1966; Читтик Г. Н. Побе­режье Восточной Африки//Железный век Африки. Под ред. П. Л. Шин- ни. М., 1982. С. 88—106. Ср. с этим процесс образования так называемых торговых этносов в приморских городах Индонезийского архипелага (Членов М. А. Население Молуккских островов. С. 109—114).

²⁹ Волчок Б. Я. Племя и каста (на примере народов Центральной Индии). М., 1964. С. 5; Бонгард-Левин Г. М. Некоторые черты сословной органи­зации в ганах и сангхах Древней Индии//Касты в Индии. М., 1965; Куд­рявцев М. К. Община и каста в Хиндустане. М., 1971. С. 48-65; Перво­бытная периферия классовых обществ... С. 62—66.

³⁰ См., например: Braudel F. Civilisation materielle, economie et capitalisme,

XVe—XVI Не siecle. Т. I. Les structures du quotidien: le possible et Γimpos- sible. P., 1979. P. 136—143.

³¹ Аверкиева Ю. ∏.Индейцы Северной Америки. С. 132—133.

³² См.: Этнография как источник реконструкции истории первобытного об­щества. М., 1979.

³³ Бутинов Н. А. Папуасы Новой Гвинеи. М., 1968. С. 15.

³⁴ Першиц А. И. К проблеме сравнительно-исторического синтеза (на при­мере этнографической информации об отставших в своем развитии на­родах Востока) // НАЛ. 1980. № 4. С. 72.

³⁵ Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса. М., 1983. С. 284-285.

³⁶ Исмагилова Р. Н. Этнические проблемы современной Тропической Афри­ки. М., 1973. С. 177-178.

³⁷ Абрамзон С. М. Киргизы и их этногенетические и историко-культурные связи. Л., 1971. С. 67; Жданко Т. А. Специфика этнических общностей в Средней Азии и Казахстане (XIX — начало XX в.) //РН. 1974. Вып. 4. С. 17 сл.

³⁸ Подробнее см.: Першиц А. И. Этнос в раннеклассовых оседло-кочевни­ческих общностях // Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществе. М.,

1982.

³⁹ Подробнее о взглядах классиков марксизма на соседскую общину см.: Тер-Акопян Н. Б. Маркс и Энгельс об азиатском способе производства и земледельческой общине // Из истории марксизма и международного ра­бочего движения. М., 1973.

⁴⁰ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 419.

⁴¹ Там же. Т. 20. С. 151.

⁴² Там же. Т. 19. С. 418-419.

⁴³ Там же. Т. 46. Ч. 1. С. 471.

⁴⁴ Из обобщающих работ последнего времени см.: Дьяконов И. М. Община на Древнем Востоке в трудах советских исследователей //ВДИ. 1963. № 1; Алаев Л. Б. Проблема сельской общины в классовых обществах Ц ВИ.

1977. № 2; Община и социальная организация у народов Восточной и Юго-Восточной Азии. Л., 1967; Социальная организация народов Азии и Африки. М., 1975; Община в Африке. Проблемы типологии. М., 1978.

⁴⁵ См.: Першиц А. И., Хазанов А. М. Община у кочевых скотоводов//ПАА. 1979. № 2.

⁴⁶ Дьяконов И. М. Община на Древнем Востоке. С. 21.

⁴⁷ Штаерман Е. М. Древний Рим. Проблемы экономического развития. М._?

1978.

⁴⁸ Неусыхин А. И, Возникновение зависимого крестьянства как класса ран­нефеодального общества в Западной Европе VI—VIII вв. М., 1956.

⁴⁹ Семенов Ю. И. О стадиальной типологии общины // Проблемы типологии в этнографии. М., 1979. С. 85.

⁵⁰ Алаев Л. Б. Сельская община в Северной Индии. Основные этапы эволю­ции. М., 1981. С. 11.

⁵¹ Александров В. А. Русское население Сибири XVIII — начала XIX в. М., 1964.

⁵² Косвен М. О. Семейная община и патронимия. М., 1963. С. 41 сл.

⁵³ Чкония И. В. О природе большой семьи. Тбилиси, 1964; Семенов Ю, И. Первобытная коммуна и соседская крестьянская община//Становление классов и государства. М., 1976. С. 45.

⁵⁴ Бромлей Ю. В., Першиц А. И. Энгельс и проблемы первобытной истории// Проблемы этнографии и антропологии в свете научного наследия Ф. Эн­гельса. М., 1972. С. 30—31; Маретин Ю. В. Община соседско-большесемей­ного типа у минангкабау (Западная Суматра) // Социальная организация народов Азии и Африки. С. 63—65; Семенов Ю. И. О стадиальной типо­логии общины. С. 89—90.

⁵⁵ Абрамзон С. М. К вопросу о патриархальной семье у кочевников Сред­ней Азии//КСИЭ. 1957. Вып. 28; Кисляков Н. А. Очерки по истории семьи

и брака у народов Средней Азии и Казахстана. Л., 1969. С. 15-16 и др.; Krader L. Social Organization of the Mongol-Turkic Pastoral Nomadism. The Hague, 1963. P. 338—339.

⁵⁶ Першиц А. И. Хозяйство и общественно-политический строй Северной Аравии в XIX — первой трети XX в. М., 1961. С. 69 сл.; Он же. Общест­венный строй туарегов Сахары в XIX в. // Разложение родового строя и формирование классового общества. М., 1968. С. 327.

⁵⁷ См., например: Дьяконов И. М. О структуре общества Ближнего Востока’ до середины II тыс. до н. э.//ВДИ. 1968. № 3. С. 26; Неразик Е. Е. Сель­ское жилище в Хорезме (I—XIV вв.). М., 1976. С. 230.

⁵⁸ Бромлей Ю. В., Кашуба М. С. Брак и семья у народов Югославии. М.,. 1982. С. 83.

⁵⁹ Косвен М. О. Семейная община (опыт исторической характеристики) // СЭ. 1948. № 3. Он же. Семейная община и патронимия.

⁶⁰ Библиографию см.: Косвен М. О. Семейная община и патронимия; Давы­дов А. Д. Сельская община и патронимия в странах Ближнего и Средне­го Востока. М., 1979; Крюков М. В. Формы социальной организации древ­них китайцев. М., 1967.

⁶¹ Косвен М. О. Этнография и история Кавказа. М., 1961. С. 15; Ивано­ва Ю. В. Основные проблемы изучения сельской общины на Балканах в. трудах советских историков. М., 1964. С. 8.

⁶² Косвен М. О. Семейная община и патронимия. С. 104, 117.

⁶³ Наиболее развернуто эта точка зрения представлена в работе: Кисля­ков Н. А. О сущности понятия «патронимия» //Страны и народы Востока^. М., 1976. Вып. 18.

⁶⁴ Давыдов А. Д. Афганская деревня. М., 1969; Он же. Сельская община и патронимия...; Робакидзе А. И. Патронимия у народов Кавказа. М., 1973.

⁶⁵ Крюков М. В. Формы социальной организации... С. 7; ср.: Он же. О соот­ношении родовой и патронимической (клановой) организации (к поста­новке вопроса) //СЭ. 1967. № 6; а также дискуссию по этой статье в СЭ за 1968—1970 гг.

⁶⁶ Олъдерогге Д. А. Иерархия родовых структур и типы большесемейных, домашних общин//Социальная организация народов Азии и Африки. С. 13.

⁶⁷ Семенов Ю. И. О некоторых теоретических проблемах истории первобыт­ности // СЭ. 1968. № 4. С. 81 сл.

⁶⁸ Подробнее см.: Першиц А. И. Динамика традиций и возможности их ис­точниковедческого истолкования//НАА. 1981. № 5. С. 90 сл. Заметим по­путно, что понятие линиджа встречается у разных авторов в разных зна­чениях, но многие включают в него, как и в понятие патрономии, не толь-

* ко самих кровных родственников, но и их жен или мужей. См.: Марети- на С. А. Эволюция общественного строя у горных народов Северо-Во­сточной Индии. М., 1980. С. 114; Sahlins М. D. Tribesman. Englwood Cliffs.. 1968. Р. 53; Encyclopedia of Anthropology. N. Y. et al., 1976. Р. 249.

⁶⁹ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 102; Т. 45. С. 329—330.

⁷⁰ См., например: Немировский А. И. История раннего Рима и Италии. Во­ронеж, 1962; Bourriot F. Recherches sur la nature du genos. Lille, 1976.. V. 1.

⁷¹ Наиболее полная сводка данных и библиография: Семенов Ю. И. Проис­хождение брака и семьи. М., 1974. С. 226 сл. См. также: Першиц А. И. Матриархат: иллюзии и реальность // Вестник АН СССР. 1986. № 3.

⁷² Pershits A. Neighbourhood and Kinship in the local Community//Soviet Studies in Ethnography. Moscow; 1978. P. 131.

⁷³ Смирнова Я. С. Искусственное родство у народов Северного Кавказа// В печати.

⁷⁴ См. о них: Ковалевский Μ. М. Закон и обычай на Кавказе. М., 1980. Т. 1; Зибер її. Н. О братствах//Соч. Т. 2. СПб., 1900; Гарданов В. К. Общест­венный строй адыгских народов (XVIII — первая половина XIX в.). M._i

1967: Гуревич А. Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М., 1970; Иванова Ю. В. Северная Албания в XIX —- начале XX в. Общест­венная жизнь. М., 1973; Durham Е.Some Tribal Origins Laws and Customs of the Balkans. N. Y., 1929.

⁷⁵ Основная литература и библиография: Косвен М. О. Этнография и исто­рия Кавказа; Гарданов В. К. Аталычество. М., 1973; Steinmetz S. R. De «fosterage» of Opvoeding in Fremde Families // Steinmetz S. R. Gesammelte Kleinere Schriften zur Ethnologie und Sociologie. Grδnigen, 1928. Bd. 1.

⁷⁶ Сигорский M.Брак и брачные обряды на Кавказе // Этнография. 1930. № 3; Косвен М. О. Этнография и история Кавказа.

⁷⁷ Толстов С. П. Древний Хорезм. М., 1948; Лурье С. Я. Язык и культура Микенской Греции. М.; Л., 1957; Казаманова Л. Н. Очерки социально-эко­номической истории Крита в V—-IV вв. до н. э. М., 1964; Задыхина К, Л. Пережитки возрастных классов у народов Средней Азии//Родовое обще­ство. М., 1951; Снесарев Г. П. Традиция мужских союзов в ее позднейшем варианте у народов Средней Азии // Материалы Хорезмской экспедиции. М., 1963. Выл. 7; Шиллинг Е. М. Кубачинцы и их культура. М., 1949; Кин­жалов Р. В. Ацтекское золотое грудное украшение//СМАЭ. 1960. Т. 19; Weiser L. Altgermanische Junglingsweihen und Mannerbiinde. Baden, 1927; Harrison /. Е.Themis. Cambridge, 1927, и др.

⁷⁸ Толстов С. П. Древний Хорезм. С. 331 сл.

⁷⁹ Куббелъ Л. Е. Из истории древнего Мали//Африканский этнографиче­ский сборник. М.; Л., 1963. Вып. 5; Мирхасилов С. М. К истории общест­венного быта узбеков // СЭ. 1963. № 5.

³⁰ Васильев Л. С. Конфуцианство в Китае//ВИ. 1968. № 10. С. 64.

³¹ Семенов ТО. И. Первобытная коммуна... С. 58 сл.

³² См. в особенности: Дарест Р. Исследования по истории права. СПб., 1894; Черри К. Развитие карательной власти в древних общинах. СПб., 1907; Ковалевский Μ. М. Закон и обычай на Кавказе. М., 1890; Себасти- анский И, Круговая порука у славян по древним памятникам их законо­дательства. Харьков, 1888; Грацианский Н. О материальных изысканиях в варварских правдах//Историк-марксист. 1940. № 7; Гарданов В. К. Об­щественный строй...; Иванова Ю. В. Северная Албания...; Гуревич А. Я. Проблемы генезиса...; Vlavianos В.Zur Lehre von der Blutrache. Jena, 1924; Glotz G. La solidarite de la famille d⅛ns de droit crimin el en Grece. P., 1904; Wesnitsch Μ. P. Die Blutrache bei den Siidslaven//Zeitschrift des Vergleichenden Rechtswesen. B., 1889. Bd. 8.

³³ См.: Першиц А. И. Хозяйство... C. 177.

⁸⁴ Косвен M, О. Этнография и история Кавказа. С. 126 сл.

⁸⁵ Першиц А. И. Хозяйство... С. 126; Гарданов В. К. Общественный строй... С. 321 сл.; Иванова Ю. В. Северная Албания... С. 138.

⁸⁸См.: Косвен М, О. Семейная община и патронимия; Он же. Этнография и история Кавказа.

⁸⁷ Панд ей Р. Б. Древнеиндийские домашние обряды. М., 1982. С. 147, 268— 269.

⁸⁸ Encyclopedie de ΓIslam, s. v. «Mahr».

⁸⁹ См. в особенности: Косвен М. О. Брак-покупка//Красная новь. 1925. № 2; Кисляков Н. А. Семья и брак у таджиков. М.; Л., 1959.

⁹⁰ Кисляков Н. А. Очерки по истории семьи...; Смирнова Я. С. Семья и се­мейный быт народов Северного Кавказа. Вторая половина XIX—XX в. М., 1983; Freedman М.Rites and Duties. L., 1967; Stirling P. Turkish Vil­lage. L., 1965; Davis J. People of the Mediterranean. L., 1977.

⁹¹ История Древнего Востока. Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. Ч. 1. Месопотамия. М.,

1983. С. 354.

⁹² Першиц А. И. Похищение невест: правило или исключение?//СЭ. 1982. № 4.

⁹³ Максимов Н. А. Ограничение отношений между одним из супругов и

родственниками другого//ЭО, 1908. № 1-2; Кисляков Н. А. Очерки по истории семьи...; Смирнова Я. С., Першиц А. И. Избегание: формацион­ная оценка или «этический нейтралитет»?//СЭ. 1978. № 6.

⁹⁴ Якобсон В. А. Возникновение писаного права в древней Месопотамии// ВДИ. 1981. № 2. С. 16. Ср.: История Древнего Востока... С. 384.

⁹⁵ Люлъе Л. Я. Учреждения и народные обычаи шапсугов и натухайцев // Зап. Кавказского отд. РГО. 1866. Т. 7. С. 12.

⁹⁶ Подробнее см.: Васильев Л. С. Культы, религии, традиции в Китае. М.,. 1970; Ильин Г. Ф. Религия древней Индии. М., 1959; Немировский А. И. Идеология и культура,раннего Рима. Воронеж, 1964; Кочетов А. Н. Буд­дизм. М., 1968; Богораз-Тан В. Г. Христианство в свете этнографии. М.; Л., 1928; Климович Л. И. Ислам. М., 1962; Токарев С. А. Религия в исто­рии народов мира. М., 1976.

⁹⁷ Семенов Ю. И. Об одном из типов традиционных социальных структур Африки и Азии: прагосударство и аграрные отношения // Государство и аграрная революция в развивающихся странах Азии и Африки. М., 1980; Он же. Общественно-экономические уклады//Теория общественно-эконо­мических формаций. М., 1982.

⁹⁸ См. в особенности: Redjield R. The Little Community. Peasant Society and Culture. Chicago, 1973.

⁹⁹ Першиц А. И. Некоторые особенности классообразования и раннеклассо­вых отношений у кочевников-скотоводов // Становление классов и госу­дарства. М., 1976; Марков Г. Е. Кочевники Азии. Структура хозяйства и^: общественной организации. М., 1976.

¹⁰⁰ Масанов Н. Э. Проблемы социально-экономической истории Казахстана на рубеже XVIII—XIX вв. Алма-Ата, 1894.

¹⁰¹ Меликишвили Г. А. К вопросу о характере древних закавказских и сред­невековых горских северокавказских классовых обществ//Народы СССР. 1875. № 6; Робакидзе А, И, Некоторые черты горского феодализма на Кав­казе // СЭ. 1978. № 2; Блиев Μ, М. Кавказская война: социальные истоки, сущность // Народы СССР. 1983. № 2.

¹⁰² Васильев А, М. История Саудовской Аравии (1745—1973). М._в 1982; Пер­шиц А. И. Общественный строй туарегов Сахары; Лавров Л. Й. Историко­этнографические очерки Кавказа. Л., 1978; Leach Е. R, Political Systems- at Highland Burma. Cambridge, 1954.

¹⁰³ Куббель Л. Е. Потестарная и политическая этнография//Исследования, по общей этнографии. С. 271.

¹⁰⁴ Маркс К., Энгельс Ф, Соч. Т. 19. С. 305; Т. 22. С. 445—446 и др.

¹⁰⁵ *Там же. Т. 19. С. 419.

¹⁰⁶ Ленин В, И, Поли. собр. соч. Т. 6. С. 344-345.

¹⁰⁷ Данилов В. П. Земельные отношения в советской доколхозной деревне //История СССР. 1958. № 3; Он же. Об исторических судьбах русской крестьянской общины // Ежегодник по аграрной истории. Вологда, 1975.

¹⁰⁸ Росляков А, А, Исторические особенности перехода к социализму турк­менского народа//Минуя капитализм. М., 1961; Кенжебаев С. Советы в борьбе за построение социализма. Алма-Ата, 1969.

¹⁰⁹ Мамакаев М. Чеченский тайп (род) в период его разложения. Грозный, 1973.

¹¹⁰ Андреев И. Л. Пути развития освободившихся стран в свете теории об­щественно-экономических формаций // Теория общественно-экономиче­ских формаций. С. 275.

¹¹¹ Там же; Он же. Общинные структуры и некапиталистический путь раз­вития. Владимир, 1973; Андреев И. Л., Тумаркин Д. Д. Общинные струк­туры и проблемы социально-экономического развития народов Океании //СЭ. 1976. № 3. Иную точку зрения на возможности использования об­щинных традиций см.: Данилова Л. Д., Данилов В. П. Проблемы теории и истории общины//Община в Африке. Проблемы типологии. М., 1978 (там же обширная библиография вопроса).