ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Обобщение и анализ данных, рассмотренных в трех томах этой серии, заставляют вновь вернуться к тому же упомянутому раньше обстоятельству, что история первобытного общества — это раздел исторической науки несколько особого рода.

Спорное в области первобытной истории можно подразделить на три категории проблем, границы между которыми, впрочем, до некоторой степени условны.

Спорное из-за недостаточности фактических данных. В этой категории, естественно, особенно велика доля проблем, встающих при характеристике древнейшего этапа первобытной истории — эпохи праобщины, или первобытного человеческого стада. Чтобы сколько-нибудь уверенно расшифровать факты палеоантрополо­гии и археологии, нужно обладать их достаточно представитель­ным набором, а между тем количество таких фактов, хотя и зна­чительно увеличилось за последние десятилетия, все еще относи­тельно невелико. В результате спорными остаются реконструкции многих очень существенных сторон жизни праобщины, включая сюда характер свойственных ей общественных отношений, отно­шений между полами, духовной деятельности и т. п. Вот несколь­ко примеров.

В главе пятой первого тома мы видели, что современные ис­следователи, воссоздавая социальный облик праобщины, как пра­вило, уделяют большое внимание прогрессивному развитию этой организации.

количества внутригрупповых конфликтов и укреплении группо­вой солидарности. Но предположение об именно внутригрупповых конфликтах как причине насильственной смерти, выдвинутое еще в 1940-х годах Ф. Вайденрайхом,— не более чем одно из возмож­ных предположений, основанных на самой динамике находок с костными повреждениями. С неменьшими основаниями можно предположить, что признаки насильственной смерти могут иметь естественное, в частности природное, происхождение. С этой точ­ки зрения ту же динамику можно объяснить другим: первобыт­ные люди постепенно овладевали умением уберечься от стихий­ных бедствий, нападения хищников и т. п. Вопрос остается спор­ным из-за относительно небольшого числа находок костных остатков архантропов и палеоантропов, а также расхождений между исследователями в определении характера ряда поврежде­ний: как искусственных или естественных, прижизненных или посмертных. И, видимо, он останется спорным до тех пор, пока число находок заметно не возрастет, а методика их исследования пе будет существенно усовершенствована.

Те же находки костных остатков с признаками насильствен­ной смерти рассматривают как свидетельство конфликтов из-за женщин и связывают с образованием на смену системы зоологи­ческого доминирования эпизодически возникавших и распадав­шихся пар. Здесь недостаток фактов влечет за собой еще более смелые и спорные предположения. Несомненно, что какая-то часть костных повреждений может быть обязана своим происхож­дением половой ревности. Но что это дает для давно дискутиру­емого учеными вопроса, какая за этим стояла прасемья: пар­ная или гаремная? Чтобы решить его не умозрительно, а на фактической основе, нужны поистине уникальные находки и принципиально новый уровень методики исследования арте­фактов.

Не лучше положение с материалом для суждений о духовном мире людей праобщины. И не только архантропов, сама духов­ная культура которых, судя по скудным и допускающим различ­ные истолкования находкам (главным образом кускам охры), проблематична. Палеоантропы широко пользовались охрой в сво­ей изобразительной деятельности, но о чем свидетельствует охра, находимая, скажем, в мустьерских погребениях? Применяли ли ее в утилитарных или в магических целях? Возьмем другой факт. На основе сенсационной находки Р. Солецки в мустьерском по­гребении Шанидар IV пыльцы от букетов лекарственных цветов сделаны многочисленные и далеко идущие выводы об эмоцио­нальной и интеллектуальной жизни неандертальцев. Но по этой единичной находке трудно судить, говорит ли она о зарождении человеческих эмоций, или о помощи живых умершему, или, на­конец, о специализации последнего в знахарстве. В некоторых случаях находки не так уж малочисленны, однако и они не поз-

18 История первобытного общества

воляют с уверенностью судить о духовной культуре. На ряде мустьерских орудий видны симметрично расположенные цара­пины, но не вполне ясно, являются ли они свидетельством созна­тельной изобразительной деятельности или побочным результатом рабочего использования орудий. На другие предметы несомненно нанесена гравировка, однако и в этих случаях, как, например, по поводу креста на костяной пластине из Тата, ведутся споры о познавательном или культовом назначении такой гравировки.

Многое остается спорным из-за ущербности фактических дан­ных и тогда, когда мы обращаемся к материалам этнографии для исторической реконструкции позднепалеолитического общества неоантропов. Как уже отмечалось во второй главе первого тома и третьей главе второго тома, нигде на Земле не сохранилась та экологическая и историческая обстановка, в которой жили осед­лые и полуоседлые охотники Европы и Сибири, чаще всего рас­сматриваемые как представители «классической» раннепервобыт­ной общины Северного полушария. Как к этнографическим ана­логам последней чаще всего прибегают к обществам бродячих охотников, собирателей и рыболовов тасманийцев и австралийцев.

Казалось бы, намного лучше обстоит дело с этнографически­ми аналогами мезолитических обществ, представленными доволь­но многочисленными сохранившимися бродячими охотниками, собирателями и рыболовами тропических лесов и пустынь. И действительно, культура ведда Цейлона, семангов и части се- ноев Малакки, тоала Сулавеси, аэта Филиппин, бушменов Кала­хари и т. д. сохранила в доступное этнографическим наблюдени­ям время мезолитические традиции. Однако и в этом случае сопоставления далеко не безоговорочны, так как из-за преоблада­

ния в Южном полушарии собирательства над охотой, а местами к тому же измельчания объектов охоты по названным обществам трудно судить о мезолитических обществах Северного полушария. Ведь интенсивное собирательство также не могло не способство­вать социальной атомизации и различным культурным неожи­данностям, вроде известного «парадокса Салинза».

При всей своей недостаточности палеоантропологические, ар­хеологические и этнографические данные о древнейшем прошлом человечества, за неимением более представительных, с многочис­ленными оговорками широко используются специалистами.

Спорное из-за противоречивости фактических данных. Пара­доксальным образом не многим меньше проблем возникает в тех случаях, когда современная история первобытного общества рас­полагает обширным фактическим материалом. В середине XIX в. с его отмеченной К. Марксом и Ф. Энгельсом нехваткой «поло­жительного материала» ¹было относительно нетрудно строить первобытноисторические схемы, которые при всех своих разли­чиях разными авторами подавались с одинаковой уверенностью. Ко второй половине XX в. положение существенно изменилось. Этнограс()ия теперь располагает многочисленными сведениями об аналогах первобытных, главным образом неолитических, обществ; этнографические данные дополнились обильными и непрерывно растущими данными археологии. Но, как уже отмечалось в источ­никоведческом разделе, археологические данные требуют социо­логической расшифровки, которая нечасто бывает однозначной, а этнографические данные — это данные об обществах, развиваю­щихся в неодинаковой природной среде, и к тому же обществах синполитейных, испытавших неодинаковые влияния или испытав­ших их в неодинаковой мере. Отсюда и парадоксальность положе­ния: нередко получается так, что чем обильнее материал, тем больше в нем противоречий, и в результате даже неоднократно описывавшиеся явления первобытной культуры становятся пред­метом споров.

Одним из наиболее характерных примеров этого — в прошлом вполне однозначное, но постепенно становящееся все менее опре­деленным понятие неолита, рассмотренное в главе четвертой второго тома. Поначалу его признаками считались такие техни­ческие приемы каменной индустрии, как шлифовка и сверление камня, и такие новые явления материальной культуры, как тесла и керамика. Затем выяснилось, что по крайней мере подшлифов­ку лезвий, а равно сверление камня и обжиг, глины знали неко­торые мезолитические и даже позднепалеолитические по другим признакам общества, в то время как многие в целом неолитиче­ские общества не знали в одних случаях шлифовки камня, в дру-

18*

гих — керамики.

Сходным образом обстоит дело с понятием энеолита, в част­ности с пониманием социально-экономической роли начавшегося применения меди. Как показано в первой главе третьего тома, прежнее мнение о якобы низких производственных возможностях меди не подтвердилось современными экспериментальными иссле­дованиями, хотя факт ее более чем ограниченного применения не утратил своей силы. Выявились и новые противоречивые об­стоятельства: например, сравнительно широкое хозяйственное использование меди предками атапасков и эскимосов Американ­ского Севера и в то же время несравненно более узкое, преиму­щественно в престижных целях,— исторически более продвину­тыми индейцами северо-западного побережья Северной Америки. В результате в современной литературе сосуществуют диамет­рально противоположные точки зрения по поводу роли первого в истории металла. Согласно одной из них, он давал большой про­изводственный эффект, согласно другой — практически ничего но дал для развития экономики, согласно еще одной — в некоторых случаях наряду с другими факторами способствовал, а в некото­рых — не способствовал развитию производительных сил. Однако и последнее из этих заключений, будучи наиболее взвешенным с фактуальной точки зрения, оставляет открытым вопрос о зако­номерностях в таком культурном достижении, как возникновение металлургии.

Чисто этнографический или, может быть, историко-этнографи­ческий пример расхождений из-за обилия и противоречивости фактических данных — вопрос о первоначальной форме эксплуа­тации. В свое время такой формой уверенно считали патриархаль­ное рабство, и, как показано во второй главе третьего тома, оно и в самом деле хорошо доступно для непосредственного наблю­дения или изучения, будучи представлено в обществах Северной Сибири, Северной и Южной Америки, Меланезии, Тропической Африки, а также в многочисленных письменных источниках. Но вот уже по крайней мере полвека, как в тех же или по крайней мере в синстадиальных обществах выявляются все новые формы эндо- и экзоэксплуатации: внутриобщинное отчуждение прибавоч­ного продукта экономически полноценных работников руководя­щим слоем коллектива, кабальничество, данничество. При этих

обстоятельствах можно только предполагать, что формы, не тре­бовавшие организации трудового процесса и наличия институциа- лизованной сети перераспределения, т. е. патриархальное рабство, кабальничество и данничество, более архаичны, чем форма, тре­бовавшая того и другого, т. е. внутриобгцинная прафеодальная эксплуатация.

Еще один собственно этнографический пример рассматривае­мого типа — современное состояние вопроса об универсальности военной демократии. В XIX в. Л. Г. Морган счел достаточным для выделения этой формы данных по ирокезам, грекам, римля­нам и (ошибочно) по ацтекам, почему уже Ф. Энгельс был вы­нужден пополнить этот перечень, пожалуй, наиболее типичным образцом военной демократии — древними германцами. Однако позднее было установлено, во-первых, что многие предклассовые общества (например, большинство обществ Полинезии и Тропи­ческой Африки) не знали военной демократии, и, во-вторых, что военная демократия обычно переходила в классовое общество не непосредственно, а через военно-иерархические, олигархические, и даже деспотические формы. Последнее было доказано, в част­ности, для древних славян, тюрок, монголов, ряда племен Судана. Неоднозначность всех этих данных повела к тому, что сейчас одни исследователи продолжают отстаивать идею универсально­сти военной демократии, другие ее оспаривают, часть же пред­почитает говорить об универсальности только тенденций военной демократии или о более широком понятии военной деятельно­сти и военной организации.

Спорное из-за теоретической сложности осмысления фактиче­ских данных. Эту категорию проблем не всегда легко отделить от двух предыдущих, так как и в них существующие расхождения в конечном счете связаны с различным осмыслением фактов. Но в данном случае мы встречаемся с иными масштабами расхож­дений, имеющих прежде всего именно теоретическое значение.

Крупнейшей в этом ряду несомненно является проблема грани между предчеловеком и древнейшим человеком, предобществом и праобществом, которой посвящена значительная часть первого тома серии. Три десятилетия назад, после сенсационных находок «человека умелого» с его еще предчеловеческой морфологической организацией, но уже в сопровождении искусственно изготовлен­ных, хотя и не стандартизованных, орудий труда, возникли ост­рые споры о том, можно ли говорить здесь о начале человека и общества или таким началом является эпоха питекантропов с их безусловно человеческой морфологией и стандартизованными орудиями. Камень преткновения в этих спорах — искусственные орудия «человека умелого», т. е. понимание орудийного критерия грани между предчеловеком и человеком. По мнению части спе­циалистов, один только факт появления искусственных орудий, каковы бы они ни были, знаменует возникновение труда, а стало

быть, и начало истории человека и человеческого общества. По мнению других специалистов, орудия «человека умелого» не были еще подлинно человеческими, какими стали только ручные руби­ла питекантропов. Вторая из этих позиций обстоятельно аргумен­тирована в четвертой и пятой главах первого тома. Эта же пози­ция аргументирована с антропологической точки зрения в главе третьей первого тома, где «человек умелый» отнесен к подсемей­ству австралопитеков, т. е. иному, чем собственно люди, гомини- ны, подсемейству семейства гоминид.

Большая литература посвящена также теоретическим спорам по поводу другой узловой проблемы первобытной истории — гене­тического и функционального соотношения семьи, общины и рода. Разные подходы к этой проблеме, подробно рассмотренные во вто­рой и третьей главах первого тома, нашли отражение в двух ос­новных точках зрения, которые в последнее время условно назва­ны «родовой» и «общинной».

Сторонники «родовой» точки зрения исходят из того, что пер­вой формой социального регулирования отношений между пола­ми был групповой брак, исторически реконструируемый на основе особенностей классификационных систем родства и путем анализа различных пережитков брачных обычаев у отставших в своем развитии групп человечества. По мнению одних иссле­дователей, этот брак был дислокальным, по мнению других, он мог быть унилокальным, но и в этом случае брачные пары не составляли экономически обособленных ячеек. Поэтому воз­никшие на рубеже раннего и позднего палеолита первые проч­ные коллективы первобытных людей — экзогамные взаимобрач- ные материнские роды — совпадали или в основном совпадали с экономическими объединениями, общинами. Только в конце позднего палеолита-мезолите, с уменьшением охотничьей до­бычи и переходом к бродячему охотничье-собирательскому хо­зяйству, крупные родовые коллективы стали атомизироваться на экономически окрепшие парные семьи, которые к тому же подчас стали объединяться не только по родовому принципу. Род перестал совпадать с общиной, в значительной мере утерял хозяйственные и сохранил преимущественно брачно-регулирую- щие функции, значительная часть родов превратилась из мате­ринских в отцовские, а подчас родовая организация вообще распалась. В ряде случаев приходится говорить только о следах родовой организации или о материнскородовых пережитках в отцовском роде. Приблизительно такую картину застала этно­графия у наименее развитых из сохранившихся к новому вре­мени первобытных племен — бродячих охотников, собирателей и рыболовов тропических лесов и пустынь. В неолите, с разви­тием производящего хозяйства и оседлости происходит как бы возрождение значения родовой организации, хотя и теперь она уже не совпадает с организацией общинной.

Сторонники «общинной» точки зрения фактически исходят из ненадежности исторических реконструкций. Картина, обнару­женная наукой у наименее развитых племен,— это и есть кар­тина жизни позднепалеолитического человечества. Если брак у них парный и основанная на нем парная семья не. лишена существенных экономических функций (нередко ее даже назы­вают малой, терминологически сближая с позднейшей отдельной семьей предклассового или классового общества), то, стало быть, такими или приблизительно такими они были всегда, а класси­фикационная система родства отражает лишь коллективистскую природу первобытной общины. Коль скоро родовая организация наиболее выражена в неолите, а функции ее в это время — брачно-регулирующие, то, значит, и складывается она главным образом в неолите, причем именно только для выполнения этих функций. Раз у племен сходного стадиального уровня фиксиру­ется как материнская, так и отцовская родовая организация, то, следовательно, обе формы рода возникают скорее всего парал­лельно. Пережитки родового строя в безродовой организации или материнского рода в отцовском? Но методика анализа пере­житков, возражают сторонники «общинной» теории, по меньшей мере далека от совершенства, и с тем же успехом можно пред­положить, что во всех этих случаях мы имеем дело не с остат­ками старого, а с зародышами нового состояния общества. Основными структурами классической первобытности сторонни­ки этой теории считают общину и семью, а всю социальную историю эпохи представляют себе как динамику сосуществова­ния и противоборства данных структур. Авторский коллектив серии постарался учесть сильные стороны обеих точек зрения, каждая из которых абсолютизирует один из аспектов реальности общинно-родового строя.

Из спорных вопросов, относящихся к начальной поре разло­жения первобытного общества и рассмотренных в четвертой главе второго тома, одно из центральных мест принадлежит воп­росу о первом крупном общественном разделении труда, которое положило начало росту производительности труда и регулярному обмену. В свое время Ф. Энгельс видел этот первый шаг серии общественных разделений труда в выделении пастушеских пле­мен из общей массы племен, ведших присваивающее хозяйство. Для науки XIX в. это было единственно правильным решением вопроса, так как до начала 1890-х годов в ней была известна только схема «трех ступеней» в развитии форм хозяйства — охоты, скотоводства, земледелия, и лишь начиная с 1892 г. стали обобщаться факты, показывающие, что присваивающее хо­зяйство, как правило, сменялось непосредственно комплексным земледельческо-скотоводческим хозяйством. Осмысление этих фактов повело к тому, что многие исследователи стали усмат­ривать первое крупное общественное разделение труда в возник­

новении производящей экономики в широком смысле, а некото­рые — в выделении любых относительно специализированных в своей хозяйственной деятельности племен: преимущественно охотников, преимущественно рыболовов, преимущественно «соби­рателей урожая», преимущественно кочевых скотоводов и т. п. Однако даже такой не лишенный оснований взгляд, как связь первого крупного общественного разделения труда с возникно­вением производящей экономики, не бесспорен. Комплексное земледельческо-скотоводческое хозяйство, в противоположность, например, специализированному пастушеству, в значительной мере автаркично и не порождало сильных стимулов для обмена. Иными словами, хотя дифференциация производственной дея­тельности в этом случае и имела место, она могла не повлечь за собой принципиальных изменений в системе регулярного об­щественного обмена.

Один из наиболее спорных вопросов понимания эпохи разло­жения первобытного общества, рассмотренных во второй главе третьего тома,— это вопрос о соотношении путей и механизмов политогенеза. Несколько выше мы уже касались военной демо­кратии и шире — военной деятельности и военной организации в предклассовых обществах. Часть современных исследователей склонна видеть в активной военной деятельности и военной ор­ганизации один из вариантов формирования предполитических структур, выделяя наряду с ним варианты собственно аристо­кратический (институциализация наследственной власти родо- племеиной верхушки в Полинезии или многих обществах Тропи­ческой Африки) и плутократический (ненаследственное лидерст­во богачей-бигменов в Меланезии, или Юго-Восточной Азии). Но это не единственно возможное решение вопроса, подсказы­ваемое обширным и пока еще недостаточно осмысленным мате­риалом. Имеются данные, позволяющие считать, что власть военных предводителей и бигменов также имела тенденцию стать наследственной, так как родственники лидеров уже на изу­чаемом этапе становились лидерами чаще других соплеменни­ков. Поэтому еще подлежит исследованию, в какой мере три названных пути являются вполне самостоятельными путями, а в какой могут подчас быть механизмами последовательных ста­дий политогенеза.

Большое значение для понимания социального и этнокуль­турного процесса первобытной истории имеет ставший в последние десятилетия остро дискуссионным вопрос о племени. Как мы ви­дели в третьей, четвертой и пятой главах второго тома, новые этно­графические данные по аборигенам Австралии, индейцам Южной Америки, папуасам Новой Гвинеи и другие показали, что не все первобытные общества обладали четко выраженной племенной организацией. В связи с этим наряду с традиционной точкой зрения на племя как на основной тип этнической общности эпо­

хи первобытнообщинного строя возникло несколько новых. Согласно одной из них, племя вплоть до времени мезолитиче­ской раннеродовой или даже неолитической позднеродовой об­щины—это еще только аморфный протоэтнос; согласно другой, основными этническими общностями первобытности вообще были не племена, а группы нечетко очерченных родственных племен, «соплемепности»; наконец, согласно еще одной, племе­на, поскольку определяющим для них была система организации власти, отнюдь не являлись этническими общностями. Таким об­разом, дискуссии об исторических типах этнических общностей, до недавнего времени щадившая первобытный раздел истории, теперь в полной мере захватила и эту область.

Перечень таких более или менее масштабных примеров не­трудно умножить. Но означает ли сказанное выше, что в перво­бытной истории решительно все неопределенно, зыбко, остается предметом нескончаемых и безрезультатных дискуссий? Несом­ненно, нет. Из предпринятого исследования видно, что при всей специфической ограниченности, гипотетичности и даже дизъюнк- тивности многого в наших знаниях о первобытном прошлом главное в них можно считать твердо установленным.

Бесспорное в науке о первобытном обществе. Теоретические основания науки о первобытном обществе были заложены в трудах классиков научного коммунизма, создавших учение о про­грессивной смене общественно-экономических формаций и перво­бытном обществе как о первом звене этой цепи. Ими же было намечено общее, принципиальное решение узловых проблем первобытной истории. Разработка К. Марксом и Ф. Энгельсом соответствующих проблем, отразившись в целом ряде их статей и фундаментальных работ —от «Немецкой идеологии» до «Происхождения семьи, частной собственности и государства», и обращение к ним В. И. Ленина нашли завершение в марк­систской концепции истории первобытного общества, составляю­щей неотъемлемую часть историко-материалистической филосо­фии истории.

В чем концептуальное ядро марксистского понимания перво­бытной истории, в противоположное!ь разного рода частным ре­шениям и выводам, которые не могли не уточняться — и еще будут не раз уточняться — с накоплением и осмыслением новых фактических данных²?

Согласно этому пониманию, первым и основным условием человеческой жизни является труд. Данное положение трудовой теории антропосоциогенеза можно сформулировать одной фразой Ф. Энгельса: труд создал самого человека ³. Возникшее с выде­лением в процессе развития трудовой деятельности из животно­го мира древнейшее человеческое общество представляло собой «человеческое стадо», «первобытное стадо»⁴, т. е. закономерно­сти биологического развития еще не были «сняты» в нем чисто

социальными закономерностями. С развитием общинно-родового строя первобытное общество характеризуется примитивным, обусловленным неразвитостью производительных сил коллекти­визмом в производстве и потреблении. Производство «было по существу коллективным, равным образом и потребление сво­дилось к прямому распределению продуктов внутри больших пли меньших коммунистических общин. Этот коллективный ха­рактер производства осуществлялся в самых узких рамках, но он влек за собой господство производителей над своим про­изводственным процессом и продуктом производства»⁵. Перво­бытный коллективизм и покоящиеся на его основе общинно-родо­вые отношения начинают исчезать только в эпоху классообразо- вания, т. е. тогда, когда в результате прогресса производительных сил и возникновения прибавочного продукта развивается обще­ственное разделение труда со всеми его последствиями: обменом, имущественным неравенством, эксплуатацией человека человеком и в конечном счете зарождением антагонистических обществен­ных классов, занимающих различное положение в производстве и распределении. Первобытнообщинный строй «был взорван раз­делением труда и его последствием — расколом общества на классы» ⁶. В разных географических и исторических услови­ях этот процесс мог быть представлен различными локальными и временными формами, «обнаруживать в своем проявлении бес­конечные вариации и градации» ⁷, но его общее направление — развитие от доклассового общества к классовому — универсаль­но для всего человечества. Тем самым марксистская концепция первобытной истории не только выявляет специфическое отли­чие этой исторической эпохи — примитивный коллективизм («ком­мунизм»), но и раскрывает на ее примере закономерности прин­ципиального единства, прогрессивного развития и сменяемости важнейших общественных форм во всемирно-историческом про­цессе.

Концепция первобытного коллективизма как важное звено обобщающей философии истории была противопоставлена гос­подствовавшим в буржуазной науке идеям извечности частной собственности, социального неравенства и отделенной от народа принудительной государственной власти. Естественно, что она в свою очередь встретила ожесточенную критику со стороны бур­жуазных ученых. Но общественные науки не только отражают доминирующую в обществе идеологию: у них, как и у всех наук, существуют свои законы внутреннего развития, в процессе кото­рого непреложно установленные факты в конце концов взламы­вают ложные теории. В настоящее время марксистская концеп­ция первобытного коллективизма получила самое широкое рас­пространение также и среди исторически ориентированных ученых Запада, выделяющих первобытные общества под назва­нием эгалитарных. Таким образом, время подтвердило наиболее

фундаментальное и бесспорное положение первобытноисториче­ского знания, положение, которое к тому же некогда представ­лялось едва ли не самым дискуссионным.

Однако сегодня это положение можно считать слишком ши­роким для того, чтобы сводить к нему все общепринятое в перво­бытной истории. На нынешнем уровне развития науки, после ряда многодетных дискуссий, допустимо утверждать, что в дан­ной области знания немало и других важных решений, наме­ченных уже в ранней марксистской историографии и в свете современных данных науки являющихся или постепенно стано­вящихся все более однозначными. Это положение лучше всего видно на примере в принципе единых или сближающихся реше­ний главных вопросов в рассмотренной нами несколько раньше категории спорного из-за теоретической сложности осмысления фактических данных.

К их числу принадлежат прежде всего выводы из трудовой теории антропосоциогенеза, принятой не только марксистскими ис­следователями, но сейчас также и рядом американских и дру­гих западных ученых. Все отмеченные выше споры из-за того, что понимать под орудийной гранью, разделяющей предчелове- ка и человека,— это все же споры по поводу именно орудийной грани, а не какой-либо другой, скажем рубежа, обозначенного появлением морали, искусства или религии. К тому же и эти споры, завязавшиеся вокруг «человека умелого» с его искусст­венными орудиями, сейчас все больше отходят в прошлое, причем решающую роль здесь сыграло положение К. Маркса о необходимости различать инстинктивное употребление и созда­ние средств труда, свойственное в зародышевой форме некото­рым видам животных, и сознательное, заранее намеченное, целе­полагающее, подлинно человеческое изменение предмета труда⁸. Данное положение позволило более диалектично подойти к по­ниманию орудийной грани, и в частности преодолеть своего рода научный шок, вызванный находками искусственно изготовленных орудий рядом с морфологически предчеловеческими формами. Стало понятно: чтобы создать человека, труд в своем первона­чальном виде должен был возникнуть не вместе с человеком, а раньше него. Отправляясь от этой методологически важной посылки и еще раз осмыслив факты палеоантропологии и архео­логии, многие, если не их большинство, специалисты пересмот­рели таксономический диагноз 1960—1970-х годов и исключили «человека умелого» из подсемейства (или семейства) гоминин. Еще вчера спорное стало для них бесспорным.

Сходным образом обстоит дело и с нынешним состоянием проблемы соотношения семьи, общины и рода. В марксистской науке споры ведутся здесь по поводу все же относительно част­ных вопросов. Когда на смену эпизодическим парным соедине­ниям брачных партнеров пришли парные семьи? В какой мере

такие семьи обладали хозяйственными функциями, экономически выделяясь тем самым в общине или в сопряженном с ней роде? На какой стадии развития первобытнообщинного строя — в ашело-мустьерскую эпоху, на рубеже позднего палеолита или только ко времени неолита — возникла родовая организация? Как и в какой степени она конституировала общину в своих базисных и надстроечных ролях? Все эти и другие вопросы там, где сторонники «родовой» и «общинной» теорий не впадают в пылу полемики в крайности, тем не менее предполагают един­ство мнений в том фундаментальном выводе, что в развитом первобытном обществе община была немыслима без рода, а род — без общины, почему данную эпоху чаще всего и обоз­начают как эпоху первобытной родовой общины. В последнее время сближению взглядов на сопряженность общины и рода способствовало углубленное исследование структуры родовой об­щины с ее локализованным ядром рода, при наиболее распрост­раненном унилокальном брачном поселении, включающем в то же время и подавляющее большинство членов общины. В данной связи важен взгляд, что локализованная часть рода, в основном совпадая с общиной, по сути дела и была важнейшей социаль­но-экономической ячейкой развитого первобытного общества. С этих позиций получил объяснение тот ставивший в тупик сто­ронников обеих концепций факт, что, по этнографическим дан­ным, номинальным собственником земли является род, фактиче­ским же — община. Существенно отметить, что и в рассматри­ваемом случае разработка проблемы подтвердила известный тезис Ф. Энгельса, придававшего большое значение преоблада­нию в общине членов одного рода ⁹. И также важно, что раз­работка в марксистской науке проблемы соотношения семьи, общины и рода при всех расхождениях в частностях показыва­ет несостоятельность антиисторических взглядов на общину как на механическое сочетание изначально экономически само­стоятельных семей и на род как на более или менее случай­ную форму организации, эвентуально присущую различным эта­пам первобытности.

Еще более показательно современное состояние вопроса об историческом соотношении материнского и отцовского рода, основные аспекты которого оказались несравненно менее дискус­сионными, чем это представлялось всего лишь несколько лет назад. Создатели теории приоритета материнского рода перед отцовским И. Я. Бахофен и Л. Г. Морган жестко связали пер­вую из этих форм с господством женщин, или матриархатом, а вторую — с господством мужчин, или патриархатом. Для XIX в. это имело большое прогрессивное значение, так как именно мат­риархат представлялся наиболее полным воплощением первобыт­ного коллективизма и его идея подрывала реакционную патриар­хальную теорию. Ряд этнографических данных и реконструк­

тивные методы того времени подтверждали теорию матриархата. Поэтому естественно, что Ф. Энгельс, развив фундаментальную концепцию первобытного коллективизма, воспроизвел и его бо­лее частную матриархальную трактовку¹⁰. И также понятно, что в дальнейшем вопрос о соотношении матриархата и патриар­хата тем самым приобрел как бы методологическое значение, породил обширную литературу и острые споры. Между тем вновь накопленные этнографические данные и усовершенство­ванные методы их расшифровки показали, что матриархата как господства женщин никогда не существовало и что перво­бытноколлективистские порядки были свойственны не только раннему материнскому, но и раннему отцовскому роду. Пробле­ма сузилась до более академического вопроса об исторической последовательности материнской и отцовской филиации и к тому же упростилась полученным в последние годы удовлетворительным решением «австралийской контроверзы». Как показано во вто­рой и третьей главах второго тома серии, в настоящее время можно считать установленным, что первоначальный род — всегда материнский, но в одних случаях сравнительно рано пере­ходит в отцовский, а в других сохраняет материнскую форму до начала разложения первобытного общества или даже еще позднее.

От понимания исторических границ и природы родового строя неотделима проблема племени. Уже одно только признание в марксистской науке универсальности рода показывает отсут­ствие принципиальных расхождений в главном — признании универсальности племени. Ведь «встречая у какого-нибудь на­рода род как основную общественную ячейку, мы должны бу­дем искать у него и племенную организацию» ¹¹. Расхождения касаются более частных по сравнению с этим вопросов: време­ни возникновения племени, степени его этнокультурной и со- циально-потестарной оформленности на разных этапах перво­бытной истории и т. п. Сейчас значительную ясность в данный круг вопросов внесло предложенное в связи с разработкой об­щей теории этноса подразделение всех типов этнических общ­ностей на две категории: собственно этносов (этникосов) и этносоциальных организмов (эсо). В рамках этого подхода по­лучило теоретическое обоснование понимание племени как общ­ности, начинающей зарождаться вместе с дуально-родовой орга­низацией, длительно сохраняющей только этнокультурный ха­рактер и лишь в своем позднейшем развитии приобретающей также и более четкий этносоциальный аспект. Такое решение проблемы может оставлять спорными отдельные вопросы хроно­логии или наименования стадиальных типов племени,. Однако оно в корне противостоит предпринятым в буржуазной науке попыткам не только обесценить значение рода, но и отвергнуть связанное с ним понятие племени как фикцию и иллюзию.

Для других областей и проблемных комплексов марксистской истории первобытного общества характерно то же соотношение в основном решенных главных и остающихся открытыми мно­гих второстепенных вопросов. В частности, как бы ни продол­жал в дальнейшем уточняться вопрос о первом крупном обще­ственном разделении труда, это не изменит общепринятой сейчас идеи о роли крупных общественных разделений труда для глубинных процессов роста общественного продукта, разви­тия обмена и в конечном итоге классообразования. Как бы ни были по-новому осмыслены конкретные пути и механизмы политогенеза, в силе останется его общее понимание как эконо­мически обусловленного единого и многостороннего однонаправ­ленного процесса.

Науке о первобытном обществе свойствен тот же ход разви­тия, что и другим областям знания. По мере накопления новых данных, их обобщения и осмысления открытые и спорные воп­росы превращаются в надежные решения. Контуры их могут быть более широкими, а степень детализации — меньшей, чем, ска­жем, в истории древнего мира или средних веков. Но для нас важно то, что в принципе первобытная история покоится на та­ком же прочном фундаменте, как и остальные разделы марк­систской исторической науки.

¹ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 27.

² См. специальные работы: Семенов Ю. И. Учение Моргана, марксизм и со­временная этнография // СЭ. 1964. № 4; Крывелев И. А. Маркс и некото­рые проблемы этнографии//СЭ. 1968. № 2; Ленинские идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения и феодализма. М., 1970; Проблемы этнографии и антропологии в свете научного наследия Ф. Эн­гельса. М., 1972; Бромлей Ю. В., Першиц А. И. Ф. Энгельс и современные проблемы первобытной истории // ВФ. 1984. № 4.

³ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 486.

⁴ Там же. Т. 34. С. 138; Ленин В. И, Поли. собр. соч. Т. 48. С. 232.

⁵ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 174.

⁶ Там же. С. 169.

⁷ Там же. Т. 25. Ч. II. С. 354.

⁸ Там же. Т. 23. С. 189—191.

⁹ Там же. Т. 21. С. 59.

¹⁰ Там же. Т. 22. С. 223 и др. О понимании этого вопроса как частного см.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 17. С. 287.

¹¹ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 97.