Распространение земледелия и скотоводства

Передняя Азия. В VIII (VII) тыс. до н. э. становление произ­водящего хозяйства в отдельных микроочагах в пределах передне­азиатского региона в основном закончилось. В VIII—VII (VII—

VI) тыс.

В течение VIII (VII) тыс. до н. э. культура докерамического неолита В широко распространилась от Северной Сирии и Ливана до пустыни Негев и Иордании. Для нее были характерны прямо­угольные многокомнатные кирпичные дома, строившиеся иногда на каменных фундаментах. Их полы и стены покрывались штукатуркой и порой окрашивались, причем для получения штукатурки извест­няк надо было обжигать при температуре 750—850°. Кое-где тради­ция строительства круглых домов продолжалась, как продолжался и процесс постепенной их трансформации в прямоугольные дома, отмеченный на целом ряде памятников. По мнению Ж. Ковена, это свидетельствовало об оседании все новых и новых прежде бродячих коллективов.

Размеры поселков в этот , период увеличились. Некоторые из них достигали 10 га и более, причем кое-где обнаружены мощные ка­менные обводные стены (Иерихон, Рас Шамра). Первоначальная интерпретация этих стен как оборонительных подвергается в по­следние годы обоснованным сомнениям. Скорее они использовались для защиты поселков от наводнений и для предотвращения оползней. Вместе с носителями докерамического неолита В в Леванте появилась культурная пшеница-однозернянка и одомашненные козы и овцы. Начиная с середины VIII (сер. VII) тыс. до н. э. в Сирии распро­странился своеобразный тип «белых» сосудов, изготовленных из из­вести и гипса, а на рубеже VIII—VII (VII—VI) тыс. до н. э. здесь началось производство уже настоящих керамических сосудов. В Па­лестину последние попали позже, не ранее конца VII (VI) тыс. до н. э. Напротив, разнообразные каменные наконечники стрел и шли­фованные топоры распространились в описываемый период по всей рассматриваемой территории ^δ6.

В горах Загроса (ирано-иракское пограничье), Синджара и Тавра (Анатолия) на протяжении VIII (VII) тыс. до н. э. шло расселение

мелких земледельческо-скотоводческих групп, которые лишь изредка рисковали спускаться на равнину. Они жили небольшими поселками площадью в 1—2 га; как и в сирийско-палестинском регионе, у них произошел переход от прежних круглых жилищ к прямоугольным глинобитным или кирпичным многокомнатным домам. И здесь сте­ны иногда покрывались штукатуркой. Загросский центр был тем очагом, из которого одомашненные козы и овцы попали в сирийско- палестинский, а возможно, и в анатодийский регионы. Напротив, окультуренный эммер проник в район Загроса, по всей вероятности, с запада.

Все это, наряду с активным обменом обсидианом и некото­рыми другими редкими вещами, свидетельствует о ранних контак­тах, установившихся между отдельными микроочагами. Такие кон­такты способствовали обмену информацией и ускоряли развитие отдельных групп. Благодаря им сходные культурные достижения становились достоянием самых различных, порой даже неродствен­ных и далеко удаленных друг от друга групп населения.

Наряду с ячменем и пшеницей в IX—VIII (VIII—VII) тыс. до н. э. в различных местах Передней Азии были окультурены и ши­роко распространились такие зернобобовые, как горох, чечевица, нут и вика, а к концу этого периода в Сирии уже культивировался лен, а в Анатолии — рожь ⁹⁷.

В горах Загроса и Синджара и в Анатолии широкое распростра­нение глиняной посуды началось с рубежа VIII—VII (VII—VI) тыс. до н. э., причем в Загросе и Синджаре ей предшествовали каменные, сосуды и корзины, обмазанные битумом, а в Анатолии — корзины и деревянные сосуды ⁹⁸.

Земледельческая колонизация собственно Месопотамской низ­менности с ее богатыми лёссовыми и аллювиальными почвами нача­лась с конца VIII (конца VII) тыс. до н. э., когда в северной ее части возникла своеобразная культура Телль Сотто — Умм Дабагия. У ее истоков стояли, очевидно, памятники типа Магзалии, население которых, спустившись на равнину, испытало определенное влияние со стороны сирийско-палестинского центра. Потомков этой культуры связывают с хассунской культурой Северной Месопотамии. И хассун- ская, и расположенная южнее самаррская культуры свидетельствуют о дальнейшем распространении производящего хозяйства, область которого, таким образом, охватила во второй половине VII (втор, пол. VI) тыс. до н. э. и Среднюю Месопотамию. Месопотамские по­селки этой эпохи были относительно небольшими (1—6 га) и кое- где имели фортификацию ⁹⁹.

По-видимому, в хассунский период возникли древнейшие в Пе­редней Азии обособленные от поселков некрополи, тогда как в пред­

шествующее время покойников хоронили, как правило, в домах или рядом с ними.

Наряду с распространением земледельческо-скотоводческого хо­зяйства вширь, в VIII—VII (VII—VI) тыс. до н. э. происходило совершенствование его техники, появились новые сорта культурных растений.

Другим важным техническим достижением ранних земледельцев Передней Азии была обработка самородной меди методом холодной ковки, которая была зафиксирована в Анатолии (Чайоню Тепези, Субердэ), в Сирии (Рамад), в'горах Синджара (Магзалия) и в Ху- зестане (Али Кош) еще в VIII (VII) тыс. до н. а.

В VI — начале V (V) тыс. до н. э. новым центром расселения древних земледельцев стала Северная Месопотамия, откуда двину­лись носители халафской культуры. На протяжении второй полови­ны VI (пер. пол. V) тыс. до н. э. халафское влияние сказывалось на огромной территории от Загроса до Киликии и от верховьев Тиг­ра до Южной Месопотамии. Наиболее сильным оно было в Северной Месопотамии, где халафская культура полностью сменила хассун- скую; к окраинам очерченного региона оно постепенно затухало¹⁰¹.

Заселение Южной Месопотамии началось в первой половине VI (на рубеже VI—V) тыс. до н. э. или чуть ранее и велось скорее всего населением, родственным носителям самаррской культуры. В болотистых и чрезвычайно жарких условиях низовий Тигра и Ев­фрата особое значение для населения этих мест приобрели иррига­ционное земледелие и рыболовство.

В период ухудшения климата в VII (VI) тыс. до н. э. большая часть Палестины временно запустела. По-видимому, незнакомые с ирригационной техникой местные земледельцы не смогли успешно

бороться с усиливавшимися засухами и отступили в более влажные прибрежные и северные районы Леванта. Новое освоение Палестины велось на протяжении второй половины VI — начале V (V) тыс. до н. э., когда земледельцы селились здесь главным образом в плодо- родных долинах. Они, видимо, обживали их мелкими группами и обитали в отдельных широко разбросанных по территории хуторах первоначально в примитивных землянках, а позже — в наземных кирпичных домах. Только в этот период в Палестине начали широко использовать керамические сосуды ¹⁰³.

Внутренние районы Аравийского полуострова, к сожалению, до сих пор остаются почти полностью неизученными. Судя по наскаль­ным изображениям, Производящее хозяйство могло возникнуть там в V—IV (IV) тыс. до н. э. или даже еще раньше, возможно, не без влияния поздненеолитического населения Палестины. Одним из важ­ных занятий неолитических обитателей Аравии было разведение крупного рогатого скота ¹⁰⁴. Вероятно с их деятельностью и надо свя­зывать доместикацию впоследствии одногорбого верблюда-дромедара.

Уже в VIII—VII (VII—VI) тыс. до н. э. благодаря развитию рыболовства в некоторых районах Средиземного моря между раз­личными островными мезолитическими общинами установились до­вольно тесные контакты ¹⁰⁵. Они общались несомненно и с населе­нием прибрежных областей Передней Азии. Об этом свидетельству­ют, например, некоторые общие черты культуры, отмечаемые в нео­лите на о. Кипр и в Киликии. По-видимому, в ходе таких контактов производящее хозяйство и попало на о.

Африка, Как уже отмечалось, в позднем плейстоцене в Северо- Восточной Африке началось формирование принципиально новых хозяйственно-культурных типов, основанных на интенсивном соби­рательстве диких растений и на активном использовании водных ресурсов. Общины, связанные с этими видами хозяйства, отличались более крупными размерами и большей стабильностью по сравнению с соседними отсталыми охотниками и собирателями. Однако более засушливые условия рубежа плейстоцена и голоцена заставили на­селение временно вернуться к прежнему подвижному образу жизни. Новая, гораздо более устойчивая волна первобытных рыболовов ши­роко распространилась по приморским и некоторым внутренним районам Африки начиная с раннего голоцена, когда климат снова несколько изменился. В Сахаре и Северной Африке в это время ус­тановилась гумидная фаза, которая изредка прерывалась засушли­выми интервалами. Она датируется IX —первой половиной III (VIII—III) тыс. до н. э., причем самый влажный период наблюдался в VIII—VII (VII—VI) тыс. до н. э. тогда как во второй половине V — первой половине III (IV—III) тыс. до н. э. влажность хотя и повысилась, но уже не достигла прежнего уровня.

Тенденция к интенсивному использованию водных ресурсов бы­ла характерна как для бескерамических культур «позднего камеи-

_hoγoвека» Африки, так и для культур, уже знавших глиняную по­суду. По примеру своих ближайших предков, носителей культур иберо-мавра и капсия, население средиземноморского неолита и нео­лита капсийской традиции продолжало заниматься интенсивным со­бирательством моллюсков, оставляя раковинные кучи на широком пространстве средиземноморского и атлантического побережий от Киренапки до Марокко. Рыболовство играло большую роль и в хо­зяйстве обитателей Нильской долины в VI—IV (V—IV) тыс. до н. э. Начиная с VIII (VII) тыс. до н. э. оно распространилось у населе­ния Центральной и Юго-Восточной Сахары, в районах среднего те­чения Нила, а также в Кении и Уганде, причем роль водных ре­сурсов в очерченной области была настолько велика, что некоторые специалисты предлагают называть местные культуры «акватической цивилизацией» ¹⁰⁷. Люди «позднего каменного века» южного побе­режья Африки тоже не пренебрегали моллюсками, крабами, устри­цами и т. д. Изучение их пещерных стоянок показало, что со време­нем роль морской пищи в хозяйстве местного населения возрастала, пока, наконец, во второй половине IV — первой половине III (III) тыс. до н. э. рыболовство не стало одним из важнейших занятий. Судя по письменным источникам XVI—XVII вв., потомки этого на­селения часто питались мясом выброшенных на берег китов и тю­леней ¹⁰⁸. Помимо рыболовства или сбора моллюсков, все описанные выше группы продолжали активно заниматься охотой и собиратель­ством растительной пищи.

Местами (на средиземноморском и атлантическом побережьях Северной Африки, на побережье Южной Африки, по берегам озер Восточной Африки) первобытные рыболовы, охотники и собиратели жили по-прежнему мелкими группами в пещерах, под скальными выступами и на временных открытых стоянках. Однако в Централь­ной и Юго-Восточной Сахаре, в Египте и на среднем Ниле шло фор­мирование более постоянных открытых поселков с долговременными жилищами. Здесь довольно рано сложился мощный очаг неолитиче­ской культуры, сыгравшей огромную роль в последующей истории Африки. Его становление относится к VIII—VII (VII—VI) тыс. до н. э., когда на огромной территории от плато Центральной Сахары (Тасселин Аджер, Ахаггар) до Нила и от оазисов Ливийской пусты­ни (Харга, Набта Плайя) до Хартума распространились ранненео­литические общины с характерной керамикой с прочерченным вол­нистым орнаментом. Предполагается, что, наиболее южные группы этого населения, проникнув в Восточную Африку, сыграли опреде­ленную роль в формировании рыболовческих культур Северо-Восточ­ной Уганды. По-видимому, уже в то время указанная культурная область распадалась на ряд локальных культур, каждой из которых был свойствен своеобразный хозяйственный комплекс (особое соче­тание рыболовства, охоты и собирательства) и определенные специфи­ческие черты в материальной культуре ¹⁰⁹. Однако в целом они от­носились к одному ХКТ и отличались некоторыми общими чертами

культуры, к которым, помимо керамики, относились костяные гар- пуны, рыболовные крючки, сосуды и украшения из скорлупы страу­совых яиц, многочисленные каменные зернотерки и терочники, то­поры-тесла с подшлифованными лезвиями, наскальное искусство и пр. Внутри этой общности наблюдались широкие социальные свя­зи, благодаря которым новые виды техники и технических приемов, украшения и другие предметы материальной культуры, а также прочая информация распространялись по всему очерченному регио­ну. Это видно хотя бы на примере амазонитовых бус, изготовляв­шихся на плато Тибести и характерных для многих сахарских па­мятников. Кстати, наряду с некоторыми другими вещами они до­стигали на востоке Нильской долины, что свидетельствует о контак­тах, установившихся в неолите между населением Сахары и Египта.

Общность, простиравшаяся в раннем неолите от Центральной Сахары до Хартума, получила в науке название «неолита сахаро­суданской традиции» ¹¹⁰. Судя по антропологическим данным, ее но­сители были негроидами. Дж. Саттон связывает их с нило-сахарской лингвистической общностью¹¹¹. Керамика явилась местным изобре­тением. Считается, что корни керамического производства здесь восходят к изготовлению обмазанных глиной корзин, незаменимых в рыболовческом хозяйстве ¹¹².

Особый интерес рассмотренный культурный регион вызывает потому, что он локализуется главным образом в тех местах, которые послужили колыбелью африканского земледелия. По данным бота­ников, доместикация растений в Африке происходила прежде всего в трех экологических зонах: в саванне, лежащей ныне к югу от Са­хары, в культуру были введены сорго, жемчужное просо, африкан­ский рис, хлопчатник, фонио, дыня, сезам (кунжут) и т. д.; в лесо­степи Западной Африки люди одомашнили масличную пальму, ямс, гвинейское просо, черное фонио, картофель хауса и т. д.; а в горных и предгорных районах Восточной Африки — тэфф, нуг, энсете, аф­риканское просо (дагусса), чат и т. д.¹¹³ Учитывая, что в период влажной фазы эти экологические зоны были сдвинуты несколько к северу, нетрудно заметить их частичное совпадение с областью рас­селения носителей «неолита сахаро-суданской традиции». Вместе с тем сколько-нибудь явных свидетельств знакомства основной мас­сы этих обитателей Центральной и Восточной Сахары с земледе­лием до сих пор обнаружить не удалось. Зато о собирательстве го­ворят не только зернотерки, но и остатки древесного лотоса, груд­ной ягоды, тыквы и проса ¹¹⁴.

Иначе обстояло дело в Северо-Восточной Африке, где, как было показано выше, в оазисах Ливийской пустыни, примыкавших к до­лине Нила, земледелие возникло на местной почве к рубежу VIII— VII (VII—VI) тыс. до н. э. Судя по керамике, здесь в этот период обитало население, входившее в ареал раннего неолита суданской традиции. По-видимому, ранняя земледельческая колонизация Верх­него Египта велась также родственными ему группами, так как

древнейшая из известных здесь земледельческих культур — бада- рийская обладала некоторыми чертами сходства с хартумским нео­литом. Иначе шло формирование производящего хозяйства в ни­зовьях Нила, где новыми раскопками в Меримде было обнаружено поселение VIII (VII) тыс. до н. э., жители которого выращивали ячмень, эммер и бобовые ¹¹⁵.

В целом процесс становления производящего хозяйства в еги­петской части долины Нила отличался большой сложностью. По-ви­димому, здесь столкнулось несколько потоков, имевших различные корни. Во-первых, как показывают раскопки в Фаюмском оазисе, еще в конце VI—V (V) тыс. до н. э. в ряде районов Египта обитали оседлые рыболовы, не знавшие ни земледелия, ни скотоводства. Во-вторых, большую роль в неолитизации Египта сыграли связи его населения с другими родственными группами Африки: со средизем­номорскими — в северных районах и с сахарскими и нубийскими — в южных. Наконец, в-третьих, определенное место в развитии неоли­та Египта занимали контакты его населения с переднеазиатскими, прежде всего левантийскими обществами. Так, если ячмень, весь­ма возможно, был окультурен в Северо-Восточной Африке само­стоятельно, а крупный рогатый скот мог быть одомашнен в Сахаре, то появление в Нильской долине во второй половине V (пер. пол. IV) тыс. до н. э. льна (Фаюм А) и карликовой пшеницы (Меримде), а также коз и овец в еще более отдаленную эпоху (оазисы Набта Плайя и Харга) было, вне всякого сомнения, связано с интенсив­ными контактами с Передней Азией.

В отличие от неолитических обитателей Передней Азии населе­ние Египта вело менее оседлый образ жизни и обитало в легких хи­жинах из обмазанной плетенки или из шкур, наземных или полу­землянках. Первоначально эти жилища были круглыми или оваль­ными и отличались относительно маленькими размерами. Первые прямоугольные глинобитные дома появились в Египте в дельте Ни­ла. На всех раннеземледельческих поселениях Египта были встре­чены зерновые ямы с остатками ячменя и эммера. Предполагается, что древнейшее земледелие имело здесь лиманный характер. Егип­тяне этого периода знали гончарство, плетение корзин, ткачество из льна и других растительных волокон, а также умели обрабатывать медь способом холодной ковки.

Если бадарийцы, подобно поздненеолитическому населению Са­хары, устраивали для своих покойников отдельные могильники, то Жители Меримде хоронили мертвых на территории поселения — обы­чай, характерный и для неолитических поселков Передней Азии¹¹⁶.

Таким образом, древнейшие данные о земледелии в Африке про­исходят сейчас из северо-восточной ее части. Так как наряду с пше­ницей и ячменем земледельцы Верхнего Египта и Нубии были зна­комы также с сорго и просо — первое было обнаружено в Набта Плайя, а второе у бадарийцев,— есть все основания полагать, что эти растения также были окультурены в этом районе, хотя, возмож­

но, и позднее. И действительно, недавно недалеко от Хартума было раскопано поселение Кадеро позднего периода неолита сахаро-су­данской традиции, относящееся к первой половине IV (втор. пол. IV) тыс. до н. э. Жители Кадеро выращивали сорго, африканское просо (дагуссу), какой-то другой вид проса, фонио и тэфф и разводили крупный рогатый скот, коз, овец и собак¹¹⁷. Однако по этим данным невозможно судить о хозяйстве других общин родственного населе­ния. Даже расположенное неподалеку сходное по культуре синхрон­ное поселение Шахейнаб дало совершенно иную картину. Его жите­ли занимались прежде всего рыболовством, охотой и собирательст­вом, а кости домашней козы составляли у них лишь 2% всего остео­логического материала (в Кадеро домашним животным принадле­жало 88% костных остатков). Как бы то ни было, представляется, что именно в Нубии и примыкающих к ней с севера и юга районах находился важнейший центр становления чисто африканских систем земледелия¹¹⁸. Он был связан с деятельностью некоторых восточных групп неолита сахаро-суданской традиции. Интересно, что и афри­канский вид хлопчатника был окультурен здесь же к началу III (сер. III) тыс. до н. э., причем первоначально он использовался не для ткачества, а на корм скоту¹¹⁹.

Для социологической характеристики Шахейнаба и Кадеро важ­но, что здесь наблюдалось исчезновение обычая хоронить покойни­ков на территории поселка и возникновение специальных могиль­ников, изучение которых позволяет говорить о наличии в этом об­ществе определенной социальной дифференциации.

Значительные социальные изменения в Нубии произошли в пер­вой половине IV (втор. пол. IV) тыс. до н. э. с развитием здесь культуры так называемой нубийской группы А. Ей было свойствен­но сочетание постоянных поселков с временными скотоводческими стоянками, причем первые застраивались многокомнатными домами на каменных фундаментах. Носители этой культуры уже умели об­рабатывать медь и устраивали крупные могильники ¹²⁰.

К сожалению, процесс возникновения производящего хозяйства у более западных групп неолита сахаро-суданской традиции изучен сейчас еще весьма слабо. Известно лишь, что ко второй половине V (к нач. IV) тыс. до н. э. у них кое-где уже имелся крупный ро­гатый скот, козы, овцы и собаки. Небольшие более или менее по­стоянные поселки в оазисах сочетались с временными стоянками в более аридных районах. На первых (Амекни, Менье) сохранились остатки относительно прочных домов, на вторых — лишь крупные скопления камней диаметром 0,5-4,0 м, принадлежавших, возмож­но, хижинам из жердей, изображенным на росписях «скотоводческо­го периода». Такие скопления иногда встречаются группами до 40 кругов. Они, несомненно, оставлены подвижным населением, однако некоторые исследователи связывают их со скотоводами, другие — с бродячими охотниками, одни — с негроидами, носителями неолита сахаро-суданской традиции, другие — со средиземноморским населе-

ниєм, родственным, возможно, капсийцам. Столь же разноречивы и мнения о создателях сахарских неолитических росписей ¹²¹. В Адрар Бус каменные круги и полукруги V—III (IV—III) тыс. до н. э. бы­ли оставлены, безусловно, скотоводами, а в Тассилин Аджере А. Ло­ту вроде бы удалось обнаружить даже загоны для скота. Раскопки нескольких могильников от Кадеро (Республика Судан) на востоке до Ар лита (Нигер) на западе позволяет связывать это скотоводство с негроидным населением, носителем неолита сахаро-суданской тра­диции. Все же многочисленные изображения бледнолицых пастухов на скалах и находка в районе Тибести ненегроидного скелета за­ставляет предполагать довольно смешанный антропологический со­став неолитического населения Сахары.

По-видимому, речь может идти прежде всего о смешении с на­селением средиземноморского антропологического типа, носителем неолита капсийской традиции¹²². Различные его группы обитали от Восточного Алжира до Киренаики и внутренних районов Ливийской пустыни и вели в целом прежний охотничье-собирательский образ жизни. На побережье в их хозяйстве большую роль играло собира­тельство моллюсков, а во внутренних районах — собирательство ра­стительной пищи. Аналогичным образом и в материальной культуре сохранялись в основном прежние традиции. Среди нововведений следует отметить шлифованные топоры, зернотерки, ступки, песты, вкладыши жатвенных ножей и, конечно, керамические сосуды с про­черченным или штампованным орнаментом. В двух местах, в пеще­рах Хауа Фтеах и Капелетти, ученым удалось обнаружить кости до­машних коз и овец, которые попали сюда не позднее середины V (нач. IV) тыс. до н. э. Некоторые специалисты полагают, что в ран­нем неолите Северная Африка испытывала влияние европейских неолитических обществ, откуда сюда поступал обсидиан и мог быть привезен мелкий рогатый скот ¹²³.

В целом та же характеристика подходит и к средиземноморскому неолиту, локализовавшемуся на побережьях Алжира и Марокко во второй половине VI—II (V—II) тыс. до н. э. Его носители также занимались охотой и собирательством. С середины III (кон. III) тыс. до н. э. упрочились связи населения Северного Марокко с куль­турами энеолита и бронзового века Иберийского полуострова, откуда сюда начали попадать отдельные домашние животные (овцы и свиньи) ¹²⁴.

Картина неолитического развития в Северной Африке и Сахаре вырисовывается сейчас лишь в самых общих чертах. Многое, к со­жалению, остается неясным, в особенности проблема возникновения здесь производящего хозяйства. Возможно, уже в неолите сахарское скотоводство имело отгонно-пастбищный характер, однако, судя по Малочисленным остаткам костей домашних животных, оно вряд ли было определяющим видом хозяйства. Основную белковую пищу Люди продолжали получать от охоты и рыболовства, а раститель­ную — от собирательства. Г. Кан считает, что носители сахаро-су-

далекого неолита издавна знали земледелие, но по мнению некото­рых других ученых, земледелие в Сахаре и к югу от нее возникло лишь в ПІ—II тыс. до н. э., в тот период, когда процесс аридизации усилился и привел к сокращению рыбных и растительных ресурсов. Одни авторы считают, что в этих условиях сахарские скотоводы начали ухаживать за растениями и постепенно перешли к их куль- тиваї ии. По мнению других, те же причины вызвали иной про­цесс — постепенный отлив населения из Сахары, столкновение миг­рантов с местными охотниками и собирателями на ее южных и за­падных окраинах и переход к земледелию в условиях кризиса, вызвавшего быстрым ростом плотности населения ¹²⁵. По-видимому, отмеченный этими учеными кризис действительно мог вызвать пе­реход к земледельческому образу жизни. Однако затронутое им население должно было еще накануне его иметь какое-либо представ­ление о земледелии. Возможно, так оно и было, если, с одной сто­роны, вспомнить о раннем возникновении земледелия у восточных групп неолита сахаро-суданской традиции, а с другой, согласиться с некоторыми специалистами ¹²⁶в том, что ямс был окультурен в За­падной Африке до проникновения туда сахарского населения, о чем, кстати, свидетельствуют некоторые лингвистические данные ¹²⁷.

Как бы то ни было, отлив населения из Сахары начиная с сере­дины III (конца III) тыс. до н. э. сейчас хорошо фиксируется источ­никами ¹²⁸. В Западной Африке оно встретилось с носителями «гви­нейского неолита», а их смешение дало начало ряду синтетических культур. Кое-где возникли довольно крупные поселки. Это относится прежде всего к району Тишитта^ £ Мавритании, где в первой поло­вине II (в сер. II) тыс. до н. э. поселились скотоводы, разводившие крупный рогатый скот и коз и довольно интенсивно занимавшиеся рыболовством. К концу третьей четверти II (к концу II) тыс. до н. э. климат стал суше, озера начали высыхать, а рыбные ресурсы сокра­тились. В этот период здесь отмечен рост собирательства растений, а в конце II (на руб. II—I) тыс. до н. э. разведение жемчужного проса стало уже важным хозяйственным направлением. Со време­нем количество поселков значительно возросло, некоторые из них достигали размеров 36 га. Они строились в одной традиции и иногда обносились валами Если прав А. Юго, считающий, что в каждом из них обитало до 3000 человек, то речь может идти о довольно разви­той племенной организации ¹²⁹.

К концу III (в пер. пол. II) тыс. до н. э. население с произво­дящим хозяйством проникло из Южной Сахары в Мали (Каркари- шинкат), к середине II (во втор. пол. II) тыс. до н. э.— в Гану (культура кинтампо), а в I тыс. до н. э.—в Северный Камерун (Дайма). Повсюду скотоводство сочеталось первоначально с разви­тым рыболовством.

Есть некоторые основания полагать, что носители «гвинейского неолита» начали расчищать тропические леса для выращивания ям­са и масличной пальмы до появления в этих местах мигрантов с

севера и северо-востока. Во II—I тыс. до и. э. эти земледельцы за­селили многие районы бассейна Конго. Они же начали расчистку лесов в районе оз. Виктория и приступили к широкому освоению экваториальных лесов. Предполагается, что это были предки банту _й убангийцев ¹³⁰.

Расселение земледельцев и скотоводов к югу и юго-востоку от Хартума происходило на протяжении III—II тыс. до н. э. Возмож­но, в этот период Северную и Восточную Эфиопию заселили носители кушитских и восточносуданских языков, причем, по К. Эрету, южные кушиты уже умели доить коров и получдть от них кровь, которой они также питались. На Африканском Роге скотоводство возникло в первой половине II (к сер. II) тыс. до н. э. Однако образ жизни этих скотоводов до сих пор плохо изучен. Если, по мнению Дж. Д. Кларка, они уже во II—I тыс. до н. э. кочевали, как совре­менные галла, афар и сомали ¹³¹, то другие специалисты считают, что возникновение в Восточной Африке групп с преимущественно скотоводческим хозяйством представляет собой довольно позднее явление ¹³². Процесс становления земледелия в Эфиопии пока что не изучен, но здесь, несомненно, были окультурены энсете, нуг и некоторые другие растения. В последние годы удалось выяснить, что распространение производящего хозяйства в более южные районы было связано не с одной, как считалось прежде, а с несколькими разными культурными группами. Наиболее ранними являются па­мятники так называемого «скотоводческого неолита» в низменностях Северо-Восточной Уганды, где они появились в III—II (втор. пол. Ill—II) тыс. до н. э. К середине II (во втор. пол. II) тыс. до н. э. это население частично передвинулось на восток и на юг, заселив некоторые горные районы Кении, а позже и Танзании. Другой раз­витый скотоводческо-земледельческий комплекс появился в Запад­ной Кении к середине I тыс. до н. э. Предполагается, что все эти группы земледельцев и скотоводов в языковом отношении входили в макросуданскую (шаринильскую) и кушитскую общности. Их про­движение на юг фиксируется поселениями с домами столбовой кон­струкции и небольшими могильниками второй половины II—I тыс. До н. э. Частично пришельцы ассимилировались с местными охот­никами, рыболовами и собирателями, а частично обитали рядом с ними до относительно недавнего времени ¹³³.

Дальнейшее распространение производящего хозяйства в Юж­ную Африку связывалось в прошлом с культурами раннего желез­ного века и их носителями — бантускими народами. Однако, осно­вываясь на лингвистических данных, К. Эрет высказал недавно предположение о том, что носители центральносуданских языков, знавшие скотоводство и земледелие, появились в Южной Африке за несколько веков до банту. В то же время исследования в пещере Шонгуени на восточном побережье ЮАР дали для остатков ряда культурных растений — африканского проса (дагуссы), жемчужного ∏Pθca, дыни и горлянки — необычно раннюю датировку: вторая по­

ловина III (рубеж III—II) тыс. до и. эЛ³⁴ Как отмечалось выше, указанные виды проса могли быть одомашнены в Северо-Восточной Африке и Сахаре в IV (к нач. III) тыс. до н. э. Однако в Южную Африку они могли попасть только в результате миграции каких-то групп с севера. Пока что неизвестны данные о столь ранней мигра­ции. Правда, первобытные культуры Восточной Африки изучены еще весьма слабо. И все же данные из Шонгуени заслуживают тща­тельной проверки. Вместе с тем появление названных культурных растений в Южной Африке к рубежу нашей эры, судя по данным той же пещеры и некоторым исследованиям в Трансваале, более чем вероятно. А это значит, что те восточноафриканские скотовод­ческие группы, для которых знание земледелия обосновать не уда­лось, действительно занимались им. Следовательно, они вели комп­лексное хозяйство, типичное для известных этнографически многих современных народов Восточной Африки.

Судя по лингвистическим данным, проанализированным К. Эре- том, центральные койсанцы (кве) задолго до появления банту кон­тактировали на территории Зимбабве с носителями каких-то цент­ральносуданских языков. От них они получили термины для обозна­чения овец, баранов, зерна, сорго, глиняных горшков и т. д. В на­стоящее время в Зимбабве обнаружены памятники, которые можно связать с местными охотниками и собирателями, получавшими во второй половине I тыс. до н. э. керамику и овец у более развитых соседей. В дальнейшем некоторые из этих групп аборигенов перешли к овцеводству, распространив его по остальной территории Южной Африки — в Намибию (квади) и в ЮАР (готтентоты) ¹³⁵.

Европа. Существенные изменения природной среды на рубеже плейстоцена-голоцена привели к значительной перестройке образа жизни древнего европейского населения. Этот процесс развивался постепенно, и еще в раннем голоцене многие группы продолжали строить свое хозяйство по-прежнему. Однако в новых условиях его традиционные позднепалеолитические методы все менее себя оправ­дывали и оказывались неспособными поддерживать нормальное те­чение жизни первобытных охотников и собирателей. Крайним про­явлением этих трудностей было вымирание ряда групп, запустение прежде густонаселенных районов и уменьшение плотности населе­ния на довольно значительных территориях. Прежде всего это ка­салось открытых равнин, которых теперь старались избегать. Насе­ление селилось в основном по берегам рек и озер, в предгорьях и на морских побережьях. Главным в этих местах постепенно стано­вилась специализация на использовании водных ресурсов, в особен­ности рыболовство, а на некоторых морских побережьях, прежде всего в северных районах, и охота на морского зверя. Еще в мезо­лите на этой основе в Восточной Прибалтике сложилась специали­зированная культура кунда. Специализированные рыболовецкие об­щины возникли со временем на территории Шотландии и Ирландии. В позднем мезолите VIII—VI (VII—V) тыс. до н. э. рыболовством

занимались различные группы Северного Средиземноморья — от Южной Греции до Португалии.

При этом в большинстве районов хозяйство продолжало оставать­ся многоресурсным и в разной степени включало охоту и собира­тельство. Охота в некоторых случаях имела специализированный характер (например, добыча кроликов в Южной Франции). Такое многоресурсное хозяйство встречалось, например, у носителей куль­туры эртебелле, обитавших в Западной Прибалтике во второй поло­вине V — первой половине IV (IV) тыс. до н. э. Они занимались сухопутной охотой, добывали тюленей, ловили рыбу и собирали мол­люсков ¹³⁶.

Описанные сдвиги в системе хозяйства привели к сложению не­скольких новых ХКТ. В пределах лесной и частично лесостепной зон Европейской части СССР Η. Н. Гурина выделяет несколько ХКТ: 1) таежные охотники и рыболовы; 2) морские охотники и рыболовы с подразделением на арктические группы и группы прибалтийские* и умеренного пояса; 3) охотники и рыболовы лесостепи ¹³⁷. По-ви­димому, аналогичные ХКТ с добавлением четвертого типа — рыбо­ловов и собирателей Северного Средиземноморья — можно выделить в Западной и Центральной Европе. Вместе с тем в целом хозяйства обитателей Западной и Центральной Европы (за исключением се­верных районов) было, возможно, менее эффективным, а их груп­пы — более мелкими и более рассеянными, чем в лесной и лесостеп­ной зонах Восточной Европы. Вследствие этого производящее хозяй­ство с большей легкостью и в более ранние периоды распространя­лось на запад, чем на восток. Высокопродуктивное рыболовство и связанная с ним охота составляли в северных лесных районах мощ­ную конкуренцию южному производящему хозяйству и вызывали до некоторой степени сходные изменения в образе жизни, социаль­ной структуре и духовных представлениях. В частности, в ряде об­ластей они стали прочной основой для оседлости и быстрого роста населения ¹³⁸.

Тенденция к оседлости, рост плотности населения и изменения в. социальной структуре хорошо прослеживаются в рассматриваемых районах с конца мезолита и на протяжении неолита по материалам древних поселений и могильников. В связи с указанными выше сдви­гами в хозяйстве произошло формирование двух видов поселений: базовых зимних с прочными долговременными жилищами и времен­ных летних с легкими жилищами типа чумов или шалашей. Перво­начально люди продолжали использовать для обитания пещеры и скальные выступы, однако со временем они все чаще обитали на открытых поселениях или стоянках. Во многих районах, например в Восточной Прибалтике, северо-западных областях РСФСР, в Вол­го-Окском междуречье и т. д., совершался переход от типичных для мезолита и раннего неолита круглых наземных жилищ или полузем­лянок диаметром до 5—8 м к квадратным^- или прямоугольным на­земным или заглубленным в почву жилищам и полуземлянкам. В ос-

нове последних лежал сруб или каркасно-столбовая конструкция. В ранний период площадь этих жилищ составляла 15—50 кв. м, в поздний — еще больше. Например, в позднем неолите в Карелии, я Верхнем и Среднем Поволжье появились длинные дома площадью 60—80 и даже 200 кв. м ¹³⁹. Особый характер имел Лепенски Вир, поселок оседлых рыболовов и охотников на Дунае. Здесь на терри­тории 2800 кв. м располагалось несколько трапециевидных в плане домов площадью 5,5—30,0 кв. м. Дома строились из дерева и камня. В центре пола находились очаги и своеобразные каменные статуи, на основании чего некоторые исследователи считают их не жили­щами, а святилищами.

Со временем возрастала и площадь стоянок и поселений. Напри­мер, в Южном Приуралье ранние мезолитические стоянки достигали площади 400—500 кв. м, позднее они увеличились до 700—800 кв. м, .а в развитом неолите площадь поселков была уже в 10—15 раз больше. Впрочем, это наблюдалось не везде. На Кольском п-ове и в III тыс. до н. э. стоянки занимали обычно 200, редко — 1000 кв. м.

О росте плотности населения говорит и увеличение количества поселков на протяжении неолита. Некоторые районы, например 'бассейн Оки, были заселены в неолите чрезвычайно густо. В отдель­ных местах — в особенности это относится к областям распростране­ния длинных домов — отмечалась хуторская система расселения, в других, например в северных областях Восточной Европы, встреча­лись компактные поселки, состоявшие из нескольких вытянутых в фяд жилищ, иногда соединенных между собой коридорами.

Почти повсюду охотники и рыболовы хоронили покойников на территории поселков. Лишь в северо-западных районах РСФСР ^встречено несколько крупных неолитических могильников IV—III (второй пол. IV—III) тыс. до н. э., содержавших по 100—200 по­гребений. Однако следов сколько-нибудь существенной социальной дифференциации в них не отмечено.

В эпоху голоцена все доземледельческое население Европы рас­падалось на две крупные историко-культурные зоны. В Западной и Центральной Европе одна из них локализовалась от Южной Ир­ландии до Польши и от низменностей Центральной Европы до Сре­диземноморья, а другая занимала Северную Ирландию, северные области ГДР и ФРГ, Южную Скандинавию и Прибалтику. Для пер­вой была характерна микролитическая техника и изготовление ору­дий из изящных пластин и . отщепов, для второй — преобладание макролптических комплексов ¹⁴⁰. Те же две зоны вычленяются в Ев­ропейской части СССР, причем граница между ними проходит по лесостепной полосе, где отмечается их смешение¹⁴¹.

В целом это деление сохраняет свое значение и для мезолита, и для неолита. Однако если в южной зоне шлифованные орудия, ке­рамика и производящее хозяйство или его элементы появились либо одновременно, либо на протяжении относительно короткого проме- -жутка времени, то иначе обстояло дело на севере, где поэтому опре-

деление границы мезолита и неолита представляет особую проблему. По Η. Н. Гуриной, переход к неолиту на севере ознаменовался сле­дующими достижениями: освоением новых пород камня, массовой добычей и производством каменных орудий с помощью специальных шахт и мастерских, широким производством разнообразных крупных рубящих орудий (в том числе шлифованных топоров), распростра­нением техники пиления и сверления камня, появлением различных специализированных видов охотничьих и рыболовческих орудий,, совершенствованием домостроительства, развитием средств транспор­та и разветвленным обменом, С неолитом, по ее мнению, связано становление морского промысла и превращение рыболовства в ве­дущую отрасль хозяйства ¹⁴².

Верная в целом, эта схема все же не дает четких критериев для отделения мезолита от неолита, ибо в разных районах описанный комплекс складывался по-разному, а отдельные достижения появля­лись в разной последовательности. В ряде мест керамика возникла до внедрения шлифованных орудий, в других — наоборот. В целом керамика начала распространяться в лесной зоне с середины V (кон. V) тыс. до н. э., а характерные для неолита двусторонне обра­ботанные и шлифованные топоры, двусторонне обработанные нако­нечники стрел и т. д.— значительно раньше. Например, в торфяни­ках Вычегодского края в слоях VIII—VII (VII—VI) тыс. до н. э- обнаружены шлифованные орудия, луки, полозья саней¹⁴³, лыжи, поплавки, остатки сетей и циновок. В Англии и Ирландии топоры, причем в Ирландии шлифованные, распространились также задолго до керамики.

Все это приводит к разногласиям относительно абсолютного да­тирования грани между мезолитом и неолитом в лесных районах. Одни относят ее к VII—V (VI—V) тыс. до н. э., другие — к первой половине IV (втор. пол. IV) тыс. до н. э. Как бы то ни было, ясно* одно — охотники и рыболовы Европы достигли относительно высо­кого уровня развития, вполне достаточного для перехода к произво­дящему хозяйству. На этом основании некоторые исследователи ут­верждают, что переход к земледелию и скотоводству кое-где дейст­вительно произошел самостоятельно. По мнению одних, специали­зированная охота мезолита, вызвавшая движение охотников за ста­дами диких животных, ознаменовала ранние шаги первобытного скотоводства; другие считают, что уже в мезолите и раннем неолита обитатели Южной Франции одомашнили овец и кроликов; третьи, опираясь на данные о широких вырубках и поджогах леса в мезо­лите, пишут о протоземледелии и разведении орешника и т. д.

На самом деле база для местного перехода к производящему хо­зяйству была в Европе весьма узкой. Европейские рыболовы лишь кое-где самостоятельно одомашнили собак, и свиней ¹⁴⁴. Становление ^>Ке земледельческо-скотоводческого образа жизни было связано ∏eθc этими робкими успехами, а с переднеазиатским импульсом, который^ попав на Балканах и в Северной Греции на благодатную почву, дал

толчок для формирования нового для Европы ХКТ, основанного уже на производящем хозяйстве. Об этом говорит хотя бы то, что, не­смотря на наличие на Балканах уже в верхнем палеолите диких ячменя, чечевицы, овса и, видимо, пшеницы-однозернянки, важней­шим культурным растением у самых ранних земледельцев здесь повсюду был интродуцированный из Передней Азии эммер.

Древнейшие земледельческо-скотоводческие поселки в Европе известны сейчас лишь в Фессалии (Северная Греция). Они пред­ставлены слоями докерамического неолита в Аргиссе-Магуле, Сескло, Ахиллейоне и др. и относятся к рубежу VIII—VII (рубежу VII— VI) тыс. до н. э. Со второй четверти VII (втор. четв. VI) тыс. до н. э. на Балканах появляется первая керамика и родственные куль­туры постепенно широко распространяются по всему юго-востоку древней Европы: протосескло и Неа-Никомедия в Северной Греции, Караново I и Кремниковцы в Болгарии, Велушка Тумба в Юго-Во­сточной Югославии, Старчево в Сербии, Кереш в Юго-Восточной Венгрии и Криш в Румынии. По равнинам Центральной и частично Западной Европы земледелие и скотоводство распространились в V (втор. пол. V — нач. IV) тыс. до н. э. вместе с носителями культуры линейно-ленточной керамики. По средиземноморскому побережью Западной Европы производящее хозяйство распространилось еще в докерамический период на рубеже VIII—VII (рубеж VII—VI) тыс. до н. э., когда у многих местных позднемезолитических групп (куль­тура кастельновьен) появились одомашненные овцы и, возможно, козы. Соответствующие памятники зафиксированы сейчас от Севе­ро-Восточной Италии до Испанского Леванта и Португалии. Меха­низм этого процесса почти не изучен, но некоторые авторы предпо­лагают, что он происходил благодаря тесным контактам отдельных •общин, занимавшихся каботажными плаваниями. Древнейшие сви­детельства земледелия относятся здесь к первой половине VI (пер. пол. V) тыс. до н. э. и связаны прежде всего с отпечатками расте­ний на керамике импрессо, самой ранней в этих местах. Нет осно­ваний считать, что до появления керамики земледелие здесь было неизвестно. Правда, на протяжении многих веков и земледелие, и скотоводство играли в хозяйстве местных обитателей лишь подчи­ненную роль. В северных районах ФРГ, ГДР и Польши, а также в Южной Скандинавии первые земледельческо-скотоводческие об­щины входили в культуру воронковидных кубков IV (втор. пол. IV — пер. пол. III) тыс. до н. э. В Великобритании и Ирландии древнейшие земледельцы и скотоводы появились еще во второй по­ловине V (пер. пол. IV) тыс. до н. э.¹⁴⁵

Относительно быстрый рост населения создавал потребность в расселении древних земледельцев и скотоводов и в освоении ими новых земель. Вместе с тем, как свидетельствуют новейшие иссле­дования, этот процесс проявлялся не в крупных однонаправленных миграциях, а в медленной инфильтрации мелких групп на новые территории. По некоторым подсчетам, за одно поколение они рас-

ширяли ареал производящего хозяйства примерно на 25 км ¹⁴⁶. В си­лу различных причин (физико-географических, хозяйственно-куль­турных и пр.) это расселение не было равномерным радиальным движением из одного центра. Во-первых, его направление опреде­лялось естественными преградами (реки, горы и т. д.); во-вторых, ранние земледельцы заселяли прежде всего районы с доступными для примитивной обработки легкими почвами; в-третьих, движение по незаселенным равнинам проходило иначе, чем по областям, за­нятым охотниками, рыболовами и собирателями; наконец, в-четвер­тых, в разные периоды создавались различные центры расселения, которые иногда излучали волны мигрантов и в обратном направле­нии, т. е. в сторону уже заселенных земледельцами территорий. Все это создавало довольно сложную картину этнокультурной динамики в неолитической Европе.

Население с уже сложившимся земледельческо-скотоводческим комплексом по культуре резко отличалось от соседних охотничье- рыболовческих коллективов. Прежде всего это находило выражение в характере поселений и жилищ. Поселки ранних земледельцев име­ли довольно крупные размеры. Уже Неа Никомедия занимала пло­щадь 2,4 га. Еще крупнее были поселки культуры линейно-ленточ­ной керамики — от 3 (Кельн Линденталь) до 25 (Биланы) га. Ран­ние земледельцы Греции и Балкан обитали в наземных прямоуголь­ных однокомнатных домах размером 25—55 кв. м. В более северных районах их стены состояли из кольев, оплетенных прутьями и обма­занных глиной; в южных глинобитные стены возводились на кар­касе из деревянных столбов. Северная техника легла в основу более поздних домов культуры линейно-ленточной керамики, возникшей, видимо, на базе культур круга Старчево — Криш — Кереш. Эти до­ма иногда достигали в длину 45 м и, как правило, занимали площадь примерно 120 кв. м. Их конструкция имела в разных районах свои особенности, что до сих пор вызывает весьма противоречивые ин­терпретации. Время бытования таких домов оценивается разными исследователями в 15—40 лет. По мнению одних специалистов, жи­тели покидали ветхие дома и основывали поселок на новом месте; по мнению других, указывающих на следы ремонтов и перестроек, поселки могли существовать на одном и том же месте до 500 лет. По числу перегородок в домах считают, что в одних из них обитали нуклеарные семьи, а в других — большие или же несколько нерод­ственных нуклеарных семей. В поселке Биланы вроде бы просле­живается переход от однокомнатных к многокомнатным домам, что интерпретируется как разрастание малых семей и превращение их в большие. Однако есть и иное предположение о том, что в одних Домах могли обитать женщины с детьми, а в других — мужчины ¹⁴⁷.

На Балканах поселки состояли из нескольких домов, располо­женных либо рядами вдоль улиц, либо по кругу. В Центральной Европе встречалось как расселение отдельных домохозяйств хуто­рами (в Вестфалии), так и компактные поселки, объединявшие до W История первобытного общества

десятка домов (в Западной Чехословакии). На Балканах покойни­ков хоронили на территории поселков, а культура линейно-ленточ­ной керамики знала уже довольно крупные грунтовые могильники.

Совершенно иная картина наблюдалась на средиземноморском по­бережье, где в раннем неолите локализовалось несколько своеобраз­ных культур, общим элементом которых была керамика с орнамен­том, оттиснутым раковиной Cardium или другими сходными типами штампов. В Европе такая керамика, получившая название «импрес- со», широко распространена от Фессалии (культура пресескло) и Далмации через острова Адриатического моря и итальянское побе­режье до Южной Франции, Испании и Португалии. Проблема ее происхождения и ранних этапов распространения до сих пор не по­лучила сколько-нибудь однозначного решения. Ясно одно — если процесс распространения линейно-ленточной керамики на ранних этапах был связан в основном с миграцией ранних земледельцев, то культура керамики импрессо возникла на основе автохтонных групп, находившихся в той или иной степени под влиянием импульсов, ис­ходивших с востока. В ранний период носители западносредиземно­морских культур жили по-прежнему мелкими общинами (до 100 че­ловек) в пещерах, под скальными выступами и на открытых сто­янках. Вначале они строили круглые хижины, позже — прямоуголь­ные дома столбовой конструкции ¹⁴⁸, но в ряде районов традиция строительства круглых домов дожила до бронзового века.

С самого начала ранние земледельцы Европы выращивали целый комплекс растений, близкий переднеазиатскому. В него входили прежде всего эммер, однозернянка, несколько видов ячменей и бо­бовых (горох, чечевица, вика). В Европе к этому набору со временем прибавилось просо, окультуренное, по-видимому, в юго-восточных ее районах. Впоследствии из Передней Азии были получены новые растения, такие, как мягкая и карликовая пшеницы, спельта, рожь, лен и т. д.¹⁴⁹

Стада ранненеолитических земледельцев были также близки переднеазиатским по составу: первое место у древнейших обитате­лей Греции и Балкан занимали козы и овцы, второе — крупный ро­гатый скот, потом — свиньи и собаки. Свиней и, возможно, крупный рогатый скот европейцы одомашнили сами в Юго-Восточной Европе. То же преобладание в стаде мелкого рогатого скота сохранилось и у других ранних земледельцев Южной Европы. С продвижением на север состав стада изменялся. Есть все основания полагать, что, те­ряя в более северных районах коз и овец и не имея источников для их пополнения, носители культуры линейно-ленточной керамики и их потомки успешно приручали местных диких животных, туров и свиней, в результате чего эти виды постепенно заняли в их стадах доминирующее положение ¹⁵⁰.

Сейчас установлено, что в раннем неолите земледельцы селились прежде всего на легких почвах — песчанистых и черноземе в Юго- Восточной Европе, лёссовых в Центральной Европе и песчанистых

_Ва равнине Тавольере в Италии. По мнению одних специалистов, эти чрезвычайно плодородные почвы в условиях первобытной тех­ники практически не истощались и позволяли долгое время обитать на одном месте; по мнению других, эти почвы легко поддавались эрозии, что заставляло население время от времени менять место поселения. Решение этого вопроса тесно связано с проблемой ре­конструкции древнейших систем земледелия. По традиции считает­ся, что одной из древнейших систем было подсечно-огневое земле­делие. Однако в последнее время появились основания для предпо­ложения о его относительно позднем распространении в древней Ев­ропе в период, когда ранние земледельцы стали расселяться из районов с легкими почвами в соседние области, требовавшие для своего освоения более трудоемких работ. С этой проблемой столкну­лись, например, потомки носителей культуры линейно-ленточной керамики. С переходом на более тяжелые почвы сменилась не толь­ко техника земледелия, но и набор культурных видов претерпел не­которые изменения. Уже в период культуры уиндмилл-хилл в Анг­лии на тяжелых почвах сеяли только пшеницу, а на легких — пше­ницу и ячмень.

Занятие земледелием и одновременное содержание относительно крупных стад скота также ставило важную проблему охраны урожая не только от диких, но и от домашних животных. Поэтому в период созревания культурных растений жители должны были угонять скот подальше от поселков. Это положило начало формированию отгон­ной системы скотоводства, о чем как будто бы говорят некоторые находки в пещерах Карпат, Альп, Апеннин, Бюкка и Матры. Одна­ко в целом в неолитической Европе преобладали две формы выпаса скота: во-первых, более ранний вольный выпас, во-вторых, выгон скота на близлежащие пастбища под надзором особых пастухов — несколько более поздняя форма, характерная для придомного ско­товодства. На равнине Тавольере сев производили на возвышенных местах, а скот пасли в низменностях у рек и болот. Прямо противо­положная картина реконструирована для культуры упндмилл-хплл. При этих формах скотоводства большое значение должна была иметь заготовка кормов для скота на зиму.

Расселяясь на новые территории, ранние земледельцы рано или поздно должны были столкнуться с их исконными обитателями. Ис­ход этих контактов был, очевидно, различным. В некоторых СЛУ; паях пришельцы полностью сменяли местное население, что фикси­руется на поселении Лепенски Вир, в других — смешивались с ними или обменивались культурными достижениями. Наиболее ранним памятником, где еще в VII (VI) тыс. до н. э. фиксировалось про­никновение домашних коз и овец к охотникам и рыболовам, являет­ся пещера Франхти в Южной Греции. Как показывают и археоло­гические, и этнографические материалы, охотники и рыболовы могли Довольно долго находиться в таких контактах с соседними земле­дельцами и скотоводами, сохраняя в общих чертах свой традицион- 10*

ный культурный облик. Позже они могли переходить к производя­щему хозяйству, либо заимствуя соответствующие навыки у соседей, либо смешиваясь с ними. В этих случаях возникали новые своеоб­разные культуры синтетического облика. Процесс их формирования теперь хорошо прослежен на европейских материалах ¹⁵¹. Выяснено, что не только охотники и рыболовы заимствовали у ранних земле­дельцев определенные виды культурных растений и домашних жи­вотных, методы их разведения, технику домостроительства и неко­торые виды материальной культуры, но и земледельцы переняли у них ряд полезных навыков и вещей: методы расчистки участков из-под леса и кустарников, лук и стрелы, лодки и т. д.¹⁵² Теперь становится все более очевидным, что «загадочные» западноевропей­ские мегалиты также могли являться одним из плодов таких кон­тактов ¹⁵³. К смешанным культурам, возникшим в результате таких взаимоотношений, специалисты относят, кроме того, некоторые культуры керамики импрессо, шассей, рессен, культуру воронковид­ных кубков и ряд других.

В том случае, когда охотники и рыболовы заимствовали произ­водящее хозяйство у соседей, становление у них образа жизни, ос­нованного уже на земледелии и скотоводстве, происходило далеко не сразу. Это видно и на примере культур керамики импрессо, и ря­да южных культур Европейской части СССР (буго-днестровская, днепро-донецкая), и на примере целой группы отставших в своем развитии охотников и собирателей, которые лишь в XIX—XX вв. заимствовали у соседей отдельные элементы производящего хозяйст­ва, но и после этого еще долго вели образ жизни, тесно связанный с традиционными охотой, рыболовством и собирательством (негри­тосы Малакки, аэта, некоторые группы пигмеев Африки и др.). От­дельные группы населения, как показывает история ченчу и кадаров в Индии, могли вначале перейти к разведению домашних животных. Однако эта их деятельность имела крайне ограниченный характер и существовала в качестве второстепенного уклада на фоне домини­ровавшего присваивающего хозяйства. Кроме того, домашние жи­вотные и продукция скотоводства использовались ими главным об­разом не для удовлетворения собственных потребностей в пище, а для обмена с соседними народами. Очевидно, ни ченчу, ни кадаров, ни другие сходные с ними группы нельзя еще называть скотовод­ческими обществами.

В становлении производящего хозяйства на юге Европейской части СССР описанный процесс заимствования доминировал. Первые элементы земледелия и скотоводства проникли частично с юго-запа­да, а частично, возможно, и с Кавказа на территорию, протянувшую­ся от Днестра до низовьев Дона уже во второй половине VII (втор, пол. VI) тыс. до н. э. Однако и в буго-днестровской, и в сурско- днепровской, и в крымской, и в матвеевокурганной культурах на ранних этапах они составляли лишь незначительный уклад и не оп­ределяли образа жизни, основанного на прежних традиционных ви­

дах хозяйства ¹⁵⁴. Становление земледельческо-скотоводческого обра­за жизни происходило в лесостепной и частично степной полосе значительно позже, на протяжении второй половины VI—V (V— _πep. пол. IV) тыс. до н. э., однако ход этого процесса, к сожалению_г изучен еще весьма слабо. О его результатах можно судить по фор­мированию во второй половине V (пер. пол. IV) тыс. до н. э. ранне- энеолитической мариупольской культурно-исторической области, про­стиравшейся в степях и лесостепях Восточной Европы от Южного Буга до Урала ¹⁵⁵. Достижением этого времени в южнорусских степях стала доместикация лошади.

В раннем неолите в лесостепной и степной зонах жилищами служили, как правило, небольшие круглые и реже продолговатые полуземлянки или наземные дома типа шалашей, повторявшие фор­му более ранних мезолитических жилищ. Почти повсюду они были однокамерными, и лишь в буго-днестровской культуре иногда встре­чались двухкамерные жилища. В горном Крыму люди по-прежнему обитали в пещерах. В позднем неолите совершился переход к пря­моугольным домам столбовой конструкции. Размеры их оставались небольшими (6—10 кв. м в днепро-донецкой культуре). Поселки неолита также не отличались здесь сколько-нибудь значительной величиной. Так, для днепро-донецкой культуры площадь поселков колебалась в пределах от 500—600 до 1000—2000 кв. м. Покойни­ков хоронили, как правило, на территории поселков ¹⁵⁶.

В лесную зону Восточной Европы производящее хозяйство нача­ло интенсивно проникать со второй половины III (конца III) тыс. до н. э. в связи с последовательными миграциями носителей ряда культур шнуровой керамики и боевых топоров. Этот процесс про­ходил на протяжении всего II тыс. до н. э.

Важным источником появления производящего хозяйства на юге Европейской части СССР, помимо Балкан, был Кавказ, где земле­делие и скотоводство сложились в значительно более отдаленную эпоху. Существенные сдвиги в хозяйственном комплексе древнеге населения Кавказа наступили в позднем мезолите — раннем неолите, когда на Черноморском побережье значительно усилилось рыболов­ство, а в ряде внутренних горных районах наряду с традиционной охотой возросла роль собирательства. В раннем неолите в некото­рых местах появились шлифованные орудия, а в позднем широко распространилась керамика, а кое-где — зернотерки, ступки и вкла­дыши жатвенных ножей. В настоящее время есть все основания считать, что основы производящего хозяйства были заложены на Кавказе в позднем неолите, хотя, видимо, и не во всех районах. Об­щий облик культуры древнейших земледельцев свидетельствует о ее глубоких местных корнях. Однако столь же несомненно и влияние, шедшее с юга, из более развитых переднеазиатских центров. Неко­торые специалисты находят возможным говорить не только о заим­ствовании навыков земледелия и скотоводства с юга, но и о мигра­ции оттуда мелких групп населения ¹⁵⁷.

К сожалению, неолит Кавказа изучен еще весьма слабо. Лишь в последние годы здесь стали известны памятники с зачатками произ­водящего хозяйства. Несколько десятков таких поселков были обна­ружены, например, в Западной Грузии. В первой половине VII (пер. пол. VI) тыс. до н. э. ареал производящего хозяйства охватил уже и Северный Кавказ. Об этом свидетельствуют недавние находки X. А. Амирханова в поселке Чох в Дагестане, где удалось обнару­жить остатки культурных пшеницы-однозернянки и ячменя и кости мелкого рогатого скота. Еще в неолите на Кавказе сложилось не­сколько своеобразных домостроительных традиций. В Западной Гру­зии жилища были круглыми и прямоугольными со стенами из пере­плетенных ветвей, а в Чохе каменное полукруглое жилище было пристроено к скале.

На основе поздненеолитического земледельческо-скотоводческого комплекса в Закавказье сложилась оседлая энеолитическая культу­ра (или культуры) VI—V (V — пер. пол. IV) тыс. до н. э., извест­ная сейчас в трех вариантах: 1) в Юго-Восточной Грузии и За­падном Азербайджане, 2) в Юго-Восточном Азербайджане, 3) в Ара­ратской долине в Армении, причем наиболее ранним является пер­вый из этих вариантов ¹⁵⁸. Ее носители заселили в основном низовья и долины рек, реже они появлялись в предгорьях и совсем редко — в горах. Если в предшествующее поздненеолитическое время посел­ки занимали всего 500—1000 кв. м, то теперь их площадь возросла до 0,3-2,5 га. Предполагается, что население такого поселка состав­ляло 120—150 человек, ^неолитические земледельцы жили в круглых однокамерных толосовидных домах из кирпича-сырца, иногда не­сколько заглубленных в землю. Хотя техника их строительства бы­ла, видимо, заимствована из Передней Азии, их форма, безусловно, имеет древние местные корни. О последнем свидетельствуют встре­чавшиеся здесь в ранний период круглые полуземлянки. Жилище энеолитического времени были сравнительно небольшими: от 7— 40 кв. м в Грузии и Армении до 28—50 кв. м в Азербайджане. Ино­гда они плотно примыкали друг к другу, иногда разделялись неболь­шими двориками. Рядом располагались хозяйственные пристройки, круглые или прямоугольные. Могилы повсюду устраивали под по­лами домов.

Древние земледельцы выращивали несколько видов пшеницы и ячменя, а также просо, овес, разнообразные бобовые и даже вино­град. Среди этих видов встречались неизвестные в тот период в Пе­редней Азии сорта культурных растений, безусловно выведенные в Закавказье. Богарное мотыжное земледелие сочеталось кое-где с при­митивным ирригационным ¹⁵⁹. В стаде у ранних земледельцев За­кавказья почти повсюду мелкий рогатый скот преобладал над круп­ным рогатым скотом и свиньями. Имелись и собаки. Аналогичный состав стада отмечен у ранних земледельцев в Дагестане и на Ку­бани ¹⁶⁰. На этом основании некоторые исследователи предполагают,

что уже в IV тыс. до н. э. началось формирование отгонной (яйлаж- ной) системы скотоводства.

На Северном Кавказе и в Дагестане на основе раннего произво­дящего хозяйства сложилась своеобразная историко-культурная об­ласть эпохи позднего неолита — энеолита V—IV (кон. V—IV) тыс. до н. э. В нее входило несколько ранних дагестанских поселков (Гинчи, Хунзаха и др.), а также .поселение Агубеково и Нальчик­ский могильник в Кабардино-Балкарии ¹⁶¹.

Судя по данным из Каменномостской пещеры и недавно раско­панному поселению Нововочепший I, на Кубани и в Краснодарском крае производящее хозяйство возникло не позднее второй полови­ны V—IV (IV) тыс. до н. э. Эти районы стали очевидными провод­никами южных кавказских импульсов в степную зону Европейской части СССР, на что уже обращал внимание А. А. Формозов ¹⁶².

Средняя Азия и Афганистан. Как отмечалось выше, западные области Ирана входили в один из древнейших первичных очагов становления земледелия и скотоводства. Уже во второй половине VIII (втор. пол. VII) тыс. до н. э. отсюда происходили миграции небольших групп населения в соседние районы. Их движение на север сыграло некоторую роль в распространении новых хозяйст­венных навыков в Закавказье, а движение на юго-восток привело к плотному заселению малоосвоенных южных пределов Ирана. Тре­тий и, пожалуй, важнейший поток мигрантов устремился на восток, на пути захватывая и включая в свою сферу влияния местных охот­ников и собирателей. Благодаря ему в южной части Средней Азии и Афганистане возникли новые синтетические культуры, положив­шие начало становлению здесь земледелия и скотоводства уже в VII (VI) тыс. до н. э.¹⁶³

Ярко выраженная оседлоземледельческая джейтунская культура VII — начала VI (VI — нач. V) тыс. до н. э. изучена советскими археологами в подгорной полосе Копет-Дага ¹⁶⁴. Поселки ее древней­шей фазы концентрировались в центральных районах Южной Турк­мении, и, видимо, в Северном Иране. В поздний период в связи с ростом населения и сегментацией джейтунцы заселили северо-за­падные и юго-восточные области Южной Туркмении. Их поселки занимали площадь от 0,4 до 0,6 га, а иногда и 1,0 га (Чопан-Депе) и содержали по 10—30 прямоугольных, почти квадратных одноком­натных наземных домов, построенных из крупных глиняных блоков. Площадь домов была невелика: от 13 до 39 кв. м, но, как правило, 20—30 кв. м. К домам примыкали мелкие хозяйственные пристрой­ки — кладовые, амбары и пр. Иногда дома строились плотно друг ^κДРУгу, а иногда разделялись небольшими двориками. На некото­рых поселениях (Песседжик-Депе) были встречены постройки необычайно крупных размеров с особым внутренним убранством (настенные росписи и т. д.), являвшиеся, возможно, мужскими до­зами. Покойников хоронили под полами домов.

Джейтунцы сеяли ячмень, а также мягкую и карликовую пше­ницу, применяя для их разведения примитивное лиманное орошение. Эффективному оседлому земледелию здесь способствовало наличие чрезвычайно богатых лёссовых почв, ежегодно обновляемых и обо­гащаемых селями. Стада древних земледельцев Туркмении на ран­нем этапе состояли только из мелкого рогатого скота, а на позднем включали и крупный рогатый скот. У джейтунцев имелись и собаки. Скотоводство было, по-видимому, придомное.

Другой, к сожалению, гораздо менее изученной культурой явля­ется гиссарская культура Южного Таджикистана VI — первой поло­вины V (конца VI—V) тыс. до и. э.¹⁶⁵ К настоящему времени скоп­ление ее памятников известно уже в нескольких районах. Они пред­ставлены, с одной стороны, многочисленными сезонными стоянками на лёссовых почвах, а с другой, базовыми поселками многократного заселения (Сай-Сайед, Куй-Бульен, Туткаул), на которых встрече­ны многоярусные каменные выкладки и толстые зольно-гипсовые обмазки полов несохранившихся жилищ. По площади эти поселки «были не меньше джейтунских: например, Куй-Бульен занимал тер­риторию до 1,0 га. Как и джейтунцы, гиссарцы хоронили покойников на стоянках. По вопросу о хозяйстве гиссарцев мнения исследова­телей резко расходятся: одни считают их бродячими охотниками, другие — горными скотоводами, третьи — скотоводами и земледель­цами.

Имеющиеся материалы — приуроченность поселков к лёссо­вым почвам, их крупные размеры и остатки долговременных жилищ, находки, хотя и редкие, зернотерок, пестов, мотыг и вкладышей жат­венных ножей — все это свидетельствует о том, что гиссарцы могли заниматься производящим хозяйством, хотя оно, возможно, и не оп­ределяло полностью их образа жизни, связанного также с охотой и собирательством. Вместе, с тем после недавних исследований Η. М. Ермоловой, которая не нашла никаких костей домашних жи­вотных на одном из гиссарских памятников, мнение о наличии у гис­сарцев мелкого рогатого скота в значительной мере поколеблено. Таким образом, и ныне вопрос о хозяйстве гиссарцев остается не­решенным.

Южнее в нескольких пещерах Северного Афганистана кости одо­машненных коз и овец соседствовали с многочисленным в отличие от гиссарских поселений земледельческим инвентарем. Соответствую­щая культура Северного Афганистана была синхронна гиссарской и, возможно, находилась с ней в контактах ¹⁶⁶.

В северных и центральных районах Средней Азии наблюдалась 'совершенно иная картина: здесь на протяжении большей части неолита безраздельно господствовали охота, рыболовство и собира­тельство ¹⁶⁷. В некоторых областях рыболовство преобладало над дру­гими видами хозяйственной деятельности, а в ряде мест на его осно­ве возникли оседлые и полуоседлые общины. Их скопления фик­сируются в особенности в Акчадарьинской дельте, низовьях Зерав-

шана, по Узбою, в Центральной Фергане и т. д. Первобытные ры­боловы жили в крупных прямоугольных или овальных домах пло­щадью от 80 до 120—150 кв. м. В Акчадарьинской дельте эти жи­лища, наземные или полуземлянки, располагались в котловинах, где: они были надежно скрыты от постоянных ветров. Здесь на стоянке’ Толстова обнаружено место обитания одной из таких оседлых до­вольно крупных общин VI—IV (V—IV) тыс. до н. э. В Восточном Прикаспии аналогичные общины неолитических охотников, рыбо­ловов и собирателей обитали в пещерах (Джебел, Дам-Дам-Чешме 1 _и2, Кайлю). В неолитический период значительные пространства· Средней Азии были обводнены несравненно лучше, чем сейчас, чта создавало условия для довольно плотного заселения на основе раз­витого присваивающего хозяйства. В более аридных пустынных и степных областях продолжали находить себе пропитание бродячие охотники и собиратели. Их стоянки были недавно обнаружены, на­пример, в долине Мургаба. Та же картина была встречена исследо­вателями в ныне пустынных районах Северного Афганистана ¹⁶⁸.

К сожалению, процесс становления производящего хозяйства в среде всех этих охотников, рыболовов и собирателей до сих пор ПОЧТИ⁵ не изучен. Кости домашних животных изредка встречаются на их стоянках, в особенности в пещерах Восточного Прикаспия, однако* остается неясным, идет ли здесь речь о развитии у местного насе­ления скотоводства или о заимствовании домашних животных с юга* из земледельческо-скотоводческого мира. Для раннего периода вто­рой вариант в настоящее время кажется предпочтительным. Он соот­ветствует хорошо известным по этнографическим примерам ситуа­циям, когда группы с присваивающим и производящим хозяйством обитали бок о бок, ведя между собой обмен и поддерживая друг с другом иные контакты. При наличии высокоэффективного присваи­вающего хозяйства в этих условиях не создавалось стимулов для’ заимствования земледелия и скотоводства у соседей. О том, что та­кого рода контакты наблюдались и в неолитической Средней Азии,, материала более чем достаточно. Видимо, благодаря им в северных и центральных районах возникло специализированное производство’ раковинных бус (стоянка Куба-Сангир в Прикаспии) и изделий из бирюзы («мастерские» Кызылкумов). Продукция этих центров не­редко проникала далеко на юг, в земледельческо-скотоводческую среду. Бирюзовые украшения, например, широко применялись це только земледельцами Южной Туркмении, но и древними обитате­лями Ирана и Белуджистана. В обмен охотники и рыболовы могли получать отдельных домашних животных, которых они тут же съедали.

В районах, лежавших по близости от южных земледельческих поселений, производящее хозяйство появилось лишь к середине III (∏a рубеже III—II) тыс. до н. э. Об этом свидетельствуют исследо­вания энеолитических стоянок в низовьях Зеравшана. Там был встречен необычно богатый инвентарь, предназначенный для сборам

is.обработки растительной пищи (зернотерки, вкладыши жатвенных ножей и пр.) ¹⁶⁹.

Южная Азия. В результате последних изысканий эпоха возник­новения производящего хозяйства в Южной Азии отодвинулась да­леко в глубь веков, представив взору ученых целую свиту развивав­шихся на месте культур, подготовивших и положивших начало древнеиндийской цивилизации и синхронных ей энеолитических общностей Индии ¹⁷⁰. В горных долинах Северного Белуджистана теперь известно более 15 неолитических и энеолитических памятни­ков VI—IV (V—IV) тыс. до н. э. Один из них, неолитический по­селок Сараи-Кхоле, занимал территорию в 18 га! Общее представ­ление о неолитической культуре Северного Белуджистана дают не­давние раскопки поселка Мергарх, где обнаружены докерамические слои VII (VI) тыс. до н. э. Керамика появилась там лишь в VI (V) тыс. до н. э., причем в конце докерамического периода местные жители уже украшали себя медными бусами. Они строили много­комнатные прямоугольные дома из сырцового кирпича. Один из таких домов занимал площадь 40 кв. м. и состоял из 10 помещений. Судя по их мелким размерам, не все они использовались для жилья. Древнейшие мергархцы сеяли несколько видов ячменя и пшеницы и разводили коз и овец. Возможно, они начали одомашнивать зебу. В первой половине V (втор. пол. V) тыс. до н. э. их потомки ввели в культуру ююбу, финиковую пальму и хлопчатник ¹⁷¹. Известное с 40-х годов XX в. поселение Кили-Гхул-Мохаммед в древнейшей своей части относится к позднему периоду описанной культуры. Его обитатели также строили глинобитные дома и разводили круп­ный рогатый скот, коз и овец.

В первой половине IV (втор. пол. IV) тыс. до н. э. сформиро­вавшиеся в белуджистанских горах энеолитические общины начали вторгаться в долину Инда и смешиваться с местным населением охотников, рыболовов и собирателей, создавая субстрат, на котором позже возникла древнеиндийская цивилизация. Их хозяйственный комплекс (козы, овцы, крупный рогатый скот, пшеница, ячмень) и общий облик культуры еще мало чем отличались от переднеазиат- ского, лежавшего в основе белуджистанского неолита. Местными достижениями Южной Азии было одомашнивание зебу, буйвола, введение в культуру хлопчатника, создание нового сорта пшеницы — круглозерного и, как мы увидим ниже, окультуривание риса.

Накануне возникновения на Индостане производящего хозяйст­ва там существовало несколько этнокультурных общностей, матери­альная культура которых характеризовалась микролитической тех­никой и которые относились к разным ХКТ. Например, в Централь­ной Индии в Гуджарате локализовались полуоседлые охотники, ры­боловы и собиратели, оставившие после себя временные стоянки под скальными выступами или на открытых местах. Домами им служи­ли круглые хижины каркасно-столбовой конструкции с полами, вы­мощенными камнем. Диаметр этих домов составлял 3—5 м, площадь

7—20 кв. м. Лишь в редких случаях стоянки достигали довольна крупных размеров — 0,6 га (Багор). В Южной Индии на побережье у Бомбея и южнее Мадраса располагались стоянки оседлых примор­ских рыболовов. Неолитическое население Кашмира первоначально также относилось к кругу охотников, рыболовов и собирателей. Древнейшие поселки здесь датируются серединой III (кон. III) тыс. до н. э. Они состояли из круглых и овальных землянок, по пери­метру которых сохранились ямки от кольев, составлявших каркас жилища. Весьма древняя, по-видимому, оседлая культура охотни­ков, рыболовов и собирателей была обнаружена недавно в долине Ганга. Вместе с тем и в неолите во многих районах Индостана сохранялись мелкие общины бродячих охотников и собирателей.

Существование бок о бок представителей различных ХКТ по­рождало между ними обмен и другие контакты, благодаря которым, в частности, по Индостану со временем началось распространение производящего хозяйства. Лучше всего эти контакты в настоящий момент известны в Центральной Индии, где они начались по мень­шей мере в V (втор. пол. V) тыс. до н. э., о чем свидетельствуют находки костей домашних животных в Багоре. В последующее* время следы контактов местных охотников, рыболовов и собирате­лей с более развитым населением эпохи неолита — энеолита фикси­руются уже на целом ряде памятников ¹⁷². Все это не позволяет вслед за А. Я. Щетенко использовать подобного рода материаль'г для обоснования тезиса о местном самостоятельном становлении производящего хозяйства в западной части Индостана в X—IX (IX—VIII) тыс. до н. э. Все же историко-культурные предпосылки для становления земледелия и скотоводства, безусловно, созрели в среде самих носителей микролитических культур. В частности, по­добно обитателям мезолитической Европы, они уже начали выжи­гать степи и кустарники для охоты. Поэтому и здесь неолитические* культуры часто имели синтетический облик, т. е. основа их была местная, а основной набор культурных растений и домашних живот­ных — заимствованный.

Это ярко проявилось, например, в материалах культуры бурза- хом (кашмирский неолит), носители которой начиная со второй по­ловины III (с руб. Ill—II) тыс. до н. э. постепенно овладевали на­выками производящего хозяйства. Во II тыс. до н. э. они уже раз­водили пшеницу и ячмень и пасли коз. Уже в самый ранний период они имели собак.

Неолитическая культура гор Центрального Декана представляла собой иной тип синтетической культуры. Ее носители жили в долго­временных поселках на холмах или на их склонах в III (втор. пол. III —-нач. II) тыс. до н. э. Они строили круглые и прямоугольные Дома из глины на столбовом каркасе, возводя фундамент для них нз булыжников. Размеры домов были небольшие — 20—25 кв. м, од­нако их число в поселках достигало нескольких десятков, а в позд­ний период — и сотен. Следовательно, речь может идти о довольна

крупных оседлых общинах. Кроме этих поселков, рядом с ними или на удалении располагались крупные загоны диаметром по 200—300 м. Первоначально исследователи видели в них доказательство· отгонно­пастбищного скотоводства, однако в последнее время появились вес­кие основания считать их конструкциями, предназначенными для загона и приручения диких зебу ¹⁷³. Действительно, кости зебу со­ставляли здесь до 80—85% всего остеологического материала, при­чем их морфологические особенности свидетельствовали о происхо­дящем процессе доместикации. На протяжении II тыс. до н. э. ас­сортимент домашних животных пополнился новыми видами и в кон­це этого периода, кроме зебу, включал буйволов, ослов, свиней, коз, овец, собак и даже кур. Помимо скотоводства население занималось и земледелием, причем среди культурных растений со временем по­явились некоторые африканские виды. Эти находки наряду с неко­торыми специфическими особенностми керамики свидетельствуют об определенных африканских связях, которые, к сожалению, до сих пор остаются неизученными.

Особый интерес представляет неолитическая культура долины Ганга, создавшая основу для последующей, считавшейся до недав­него времени загадочной культуры медных кладов. Как установлено последними исследованиями, неолитические поселки были широко распространены в долине Ганга еще в VII—V (VI—V) тыс. до н. э. и являлись непосредственными преемниками более ранней местной мезолитической культуры. Уже в мезолите местное население оби­тало в круглых, сделанных из обмазанной плетенки домах, и коли­чество последних в поселках достигало 10. Домостроительство со­хранило тот же характер и в неолите, но размеры поселков возрос­ли (до 20 домов). Увеличились и размеры домов: от 5—16 кв. м в мезолите до 16—40 кв. м в неолите. Но самое замечательно^ то, что местные неолитические группы уже занимались рисоводством, и есть все основания включать восточные районы Индии в состав первичного очага раннего земледелия, который на востоке охваты­вал часть Южного Китая и северные области Юго-Восточной Азии. Кроме рисоводства, в долине Ганга разводили домашних животных, прежде всего крупный рогатый скот. По характеру каменной индуст­рии (орудия на пластинах) местный неолит тяготел к западу, а по облику ранней шнуровой керамики — к востоку, что придавало спе­цифический облик неолитической культуре долины Ганга ¹⁷⁴. К кон­цу III (нач. II) тыс. до н. э. эта культура находилась в контактах с ареалом древнеиндийской цивилизации, откуда сюда проникли такие культурные растения, как круглозерная пшеница, ячмень, че­чевица, горох и т. д. Эти контакты были обоюдными, и долина Ган­га стала источником риса, проникавшего со второй половины III (рубеж III—II) тыс. до н. э. в Западную, Центральную и Южную Индию.

Специальных могильников в неолите Индии не обнаружено. Повсюду покойников хоронили на территории поселений.

Среди неолитических культур Индостана как бы особняком стоят памятники Ассама, тяготеющие к совершенно иному, хоабиньско- бакшонскому миру Юго-Восточной Азии и Южного Китая. Предпо­лагается, что время от времени пределов Ассама достигали мигра­ции из Сычуани и Юньнани. В последние годы эти выводы, основан­ные на изучении подъемных материалов, были подтверждены рас­копками на поселении Даоджали Хадинг. На некоторых неолитиче­ских поселениях Ассама были обнаружены остатки риса.

Юго-Восточная Азия, Южный Китай и Океания. Если в начале голоцена значительную часть Юго-Восточной Азии, включая север­ные районы Индонезии и Филиппины, а также южные территории Южного Китая, занимала единая относительно гомогенная хоабинь- ская культура, или правильнее хоабиньская археологическая про­винция, то в дальнейшем в связи с формированием новых ХКТ и дроблением прежде единых культурных общностей картина услож­нилась ¹⁷⁵. Как и прежде, в неолите многие группы местного насе­ления продолжали вести образ жизни охотников, рыболовов и соби­рателей. Во внутренних районах они обитали в пещерах, а на мор­ских побережьях — на открытых стоянках, на месте которых со вре­менем возникали большие раковинные кучи. Роль зародившегося еще в позднем хоабине рыболовства чрезвычайно возросла, распрост­ранились и связанные с ним технические приспособления — сети, грузила, корзины.

В северной части Вьетнама стоянки более или менее оседлых рыболовов, охотников и собирателей возникли еще в раннем неолите. Из них наиболее известны Куиньван площадью 7400 кв. м и Дабут площадью 1500 кв. м. К позднему неолиту аналогичные раковинные кучи площадью от нескольких сотен кв. м. до 1 га и высотой от 1 до 18—20 м широко распространились по всему вьетнамскому побе­режью, но особенно они тяготели к центральным аллювиально-пой­менным районам. Сходные раковинные кучи известны теперь на побережье Кампучии, Малайзии, Таиланда и в других местах. В Юж­ном Китае оседлые рыболовы довольно плотно заселили приморскую область и ряд соседних районов. На Тайване они постоянно селились У моря в устьях рек. Общества оседлых рыболовов и охотников встречались и во внутренних континентальных областях, богатых речными и озерными ресурсами, например на притоках Янцзы в низменных районах Сычуани.

Одновременно с ними во внутренних, особенно горных местно­стях продолжали обитать населявшие пещеры охотники и собира­тели. К ним относились, с одной стороны, бакшонцы Северного Вьетнама и цзэнпияньцы Южного Китая, а с другой, хоабиньцы Неверного Таиланда, Малайзии и Кампучии. В списке охотничьей фауны важное место занимали животные, которые позже были одо­машнены: гауры, буйволы, свиньи, причем кости свиней составляли подавляющую часть остеологической коллекции из пещеры Гуа Ча ^в Малайзии. Важную роль в пищевом рационе этих охотников играли

и растительные ресурсы. Обитатели пещеры долины Баньян, напри- мер, и в I тыс. до н. э. продолжали в больших количествах соби­рать дикий рис.

Все отмеченные выше группы населения обитали в тот период, когда по соседству с ними уже развивались земледельческо-скотовод­ческие общества. Они контактировали друг с другом, но это далеко не сразу и не всегда вело к заимствованию и распространению вширь производящего хозяйства. В Северо-Восточном Таиланде потомки хоабиньцев дожили до II—I тыс. до н. э., в Юго-Западном Таиланде —до III (III —нач. II) тыс. до и. э., Малайзии — до вто­рой половины IV (нач. III) тыс. до н. э., в Кампучии — до начала V (втор. пол. V) тыс. до н. э. В Южном Китае в провинции Фуцзянь еще во второй половине II (кон. II) тыс. до н. э. обитали носители рыболовческой культуры таныпишань, не испытавшие никаких влияний со стороны носителей производящего хозяйства. Потомки таких групп дожили в Юго-Восточной Азии и Южном Китае до не­давнего времени. В одной из филиппинских пещер удалось обнару­жить слой непрерывного обживания от III тыс. до н. э. до XIX— XX вв. н. э. Еще недавно эту пещеру навещали охотники и собира­тели аэта.

Важными техническими достижениями описанных выше куль­тур, отличавшими их от классического хоабиня, были многочислен­ные шлифованные орудия (топоры и тесла) и шнуровая керамика. Последняя возникла здесь весьма рано и уже в конце плейстоцена — начале голоцена распространилась по широкой территории от Япо­нии и долины Хуанхэ до Юго-Восточной Азии. Впрочем, в некото­рых островных районах (Филиппины, Индонезия) керамика "появи­лась лишь во второй половине IV (к нач. III) тыс. до н. э., в дру­гих (на большей части Новой Гвинеи) ее производства не знали до самого последнего времени. Весла, найденные на некоторых стоян­ках, и появление рыболовов на островах свидетельствуют о приме­нении лодок и начале морских плаваний еще в среднем голоцене. К сожалению, ни на одной открытой стоянке до сих пор не было най­дено каких-либо внятных следов жилищ. Некоторые специалисты объясняют это тем, что жилища были свайными. Другие предпола­гают, что, переходя на новое место обитания, люди разбирали бам­буковый остов дома и переносили его с собой ¹⁷⁶. Это позволяет по­нять, почему на многочисленных раковинных кучах не было обна­ружено никаких следов строений, кроме невразумительных ямок, видимо, от столбов.

Как отмечалось выше, к началу среднего голоцена часть охотни­ков и собирателей Юго-Восточной Азии и Южного Китая перешла к земледелию и скотоводству. Южногималайский очаг доместикации дал толчок развитию целого ряда местных своеобразных оседлозем­ледельческих культур. Древнейшая из них, культура хэмуду в устье Янцзы, возникла еще в первой половине V (втор. пол. V) тыс. до н. э. Так как она лежит уже на значительном удалении от первич-

ного очага, процесс становления в нем земледельческого образа жизни следует датировать временем не позднее VII (VI) тыс. до н. э. к сожалению, неолитические культуры гор Юньнани и Западной Сычуани известны еще весьма слабо. Там обнаружены довольно крупные земледельческие дюселки, жители которых занимались так­же охотой и рыболовством. На некоторых памятниках найдены кос­ти яка.

Культура хэмуду, вместе с которой в низовьях Янцзы появилась южная разновидность риса (сяньдао), положила начало длительно­му периоду бытования местных земледельческо-рыболовческих куль­тур. Во второй половине V (в IV) тыс. до н. э. здесь ее сменила культура цинляньган, на месте которой во второй половине IV (в III) тыс. до н. э. возникла культура лянчжу. Во внутреннем районе Южного Китая в первой половине III (втор. пол. III) тыс. до н. э. локализовались культуры цюйцзялин и паомалин, первая — на р. Ханьшуй и в левобережье Янцзы, а вторая южнее — на правом берегу Янцзы. Носители всех этих культур с самого начала разво­дили рис, свиней и собак. Рисоводство на первых порах имело, по- видимому, примитивный заливной (лиманный) характер, но со вре­менем была введена подсечно-огневая система.

Во второй половине IV (к III) тыс. до н. э. в низовьях Янцзы появились холодоустойчивая разновидность риса (гэндао), одомаш­ненные буйволы, куры и шелкоткачество (в культуре лянчжу). Как показывают многочисленные находки пряслиц, ткачество знали еще носители культуры хэмуду. Обитатели низовьев Янцзы интенсивно занимались и рыболовством, они изготовляли лодки, весла, сети и разнообразные костяные орудия для рыбной ловли. Поселки этих рисоводов и рыболовов занимали площадь от нескольких тысяч кв. метров до нескольких га. Судя по некоторым данным, дома были наземными, прямоугольными, столбовой конструкции, с четырех­скатной крышей. Носители культур цюйцзялин и паомалин жили в домах площадью от 30 до 70 кв. м, состоявших из 1—2 комнат. Впрочем, иногда здесь встречались и овальные дома размером 25 кв. м. Во всех поселках конца IV—III (III — нач. II) тыс. до н. э. обнаружены многочисленные захоронения (до нескольких сотен могил).

Как показывают исследования на севере провинции Гуандун, там в середине IV (нач. III) тыс. до н. э. также существовали оседлые рисоводческо-рыболовческие общества. Один из изученных там по­селков достигал площади 3 га и имел крупный могильник, где уже обнаружено более 100 погребений.

В Юго-Восточной Азии сейчас известно два крупных раннезем­ледельческих центра, сложившихся в V—III (IV—III) тыс. до н. э. Первый, более ранний локализуется в Северо-Восточном Таиланде в северной части плато Корат (культура банчиенг); второй, более поздний — в Северном Вьетнаме в долине р. Хонгха (культура фунгнгуен). Оба связаны своим происхождением с расселением зем­

ледельцев по равнине. Этот процесс в особенности прослеживается в Таиланде, где поселок Нонноктха располагается все еще в пред­горьях, а родственные ему поселки Банчиенг и другие локализуются уже на равнине. И в Таиланде, и во Вьетнаме такие поселки тяго­тели к районам с легкими песчанистыми или аллювиальными поч­вами. Их жители занимались пойменным паводковым земледелием и выращивали главным образом рис, многочисленные остатки которо­го (с чертами, переходными от дикого к культурному) обнаружены на памятниках культуры банчиенг. Местное население обладало также домашними животными: крупным рогатым скотом (гаялами или балийским скотом), свиньями, собаками и курами. В этот же пёриод кое-где в Юго-Восточной Азии начали одомашнивать буй­вола.

Раннеземледельческие поселки представляли собой невысокие холмы размерами от 0,7—0,8 до 1,5 га, буквально усеянные захо­ронениями. Остатков жилищ здесь почти что не найдено, однако четко выраженные культурные слои, прорезанные многочисленными ямками и кострищами, свидетельствуют против отождествления этих холмов со специальными могильниками. Люди, по-видимому, жили здесь в свайных постройках, которые они разбирали при пе­реходе на новое место.

Материальная культура ранних земледельцев характеризовалась шлифованными топорами и теслами, характерными каменными но­жами, до сих пор применяющимися в ряде районов Индонезии для сбора урожая, мотыгами и керамикой. На протяжении второй поло­вины IV—III (III) тыс. до н. э. традиционная шнуровая керамика уступила в Таиланде место крашеной. С течением времени в север­ных районах Таиланда и во Вьетнаме началось распространение медных и бронзовых изделий. Примерно в это же время возникло и шелководство, следы которого обнаружены на поселении Банчиенг. В Северном Вьетнаме к концу неолита уже имелся гончарный круг.

Судя по тому, что с середины IV (с кон. IV) тыс. до н. э. среди захоронений начинают встречаться довольно богатые, в этот период наблюдался процесс социальной дифференциации.

Расселение ранних земледельцев по Юго-Восточной Азии п про­никновение навыков земледелия к охотникам, рыболовам и собира­телям представляли собой довольно сложные процессы. В отдельных случаях, поддерживая брачные отношения с земледельцами, охот­ники, рыболовы и собиратели сохраняли свой прежний образ жизни. Об этом, например, свидетельствуют монголоидные черты негроав­стралоидного населения Куиньвана. В Северпой Малайзии негро- австралоиды пещеры Гуа Ча продолжали долго обитать бок о бок с оседлыми земледельцами культуры банкао. В верхних слоях сосед­них пещер (Гуа Кечил и др.) зафиксированы предметы, свидетель­ствующие об активных контактах автохтонного населения с при­шлыми земледельцами: здесь в середине IV (нач. III) тыс. да н. э. внезапно появилась красная керамика и шлифованные топоры. Ран­

неземледельческая культура банкао, известная в Южном Таиланде и Северной Малайзии во II тыс. до н. э., имела пришлый характер. Однако ее носители еще не знали металлов и значительное внима­ние уделяли рыболовству и охоте. У них имелись одомашненные свиньи и собаки.

На Тайване рисоводческие культуры возникли по меньшей мере к первой половины III (втор. пол. III) тыс. до н. э. На Сараваке в пещере Ниа одомашненные собаки и свиньи зафиксированы в мо­гилах второй половины II—I тыс. до н. э., на о. Тимор свиньи и со­баки имелись уже со второй половины IV (в III) тыс. до н. э., а на о. Сулавеси в пещере Улу Леанг в слое рубежа нашей эры, а воз­можно, и ранее, среди других растительных остатков были обнару­жены зерна риса ¹⁷⁷. На фоне всех этих процессов, как считают спе­циалисты, в островной части Юго-Восточной Азии (Восточная Ин­донезия — Филиппины) сложилась та часть аустронезийской общно­сти, представители которой впоследствии осуществили колонизацию основной части Океании ¹⁷⁸.

Вопреки традиционным представлениям, сейчас есть все основа­ния связывать становление земледелия на Новой Гвинее с доаустро- незийским населением. Новая Гвинея была заселена еще в плейсто­цене, а на протяжении голоцена там сложилось несколько ХКТ: 1) прибрежные рыболовы и собиратели; 2) сборщики саго; 3) гор­ные охотники и собиратели. Кроме Новой Гвинеи, папуасоязычное население обитало также на соседних островах Западной Меланезии (Новая Британия и др.). Отзвуки сложных этнических процессов, происходивших на Азиатском материке, время от времени докаты­вались и до этих мест в виде волн мигрантов, среди которых были и древнейшие земледельцы. Следует, конечно, отдать должное и местному новогвинейскому населению, издавна познавшему свойст­ва многих полезных растений и разработавшему технику их сбора. По-видимому, эти знания и навыки облегчили доместикацию таких растений, как саго, сахарный тростник, один из видов банана и др., • росших в диком виде на Новой Гвинее и соседних островах. Однако по-настоящему земледельческий образ жизни развился на Новой Гвинее лишь после введения в культуру азиатских клубнеплодов, таро и ямса, да и то, видимо, не сразу.

Во всяком случае, процесс становления земледелия на Новой Гвинее происходил в условиях смешения пришлых и местных эле­ментов и обмена культурной информацией, результатом чего явились новые синтетические культуры. К настоящему времени имеются самые различные доказательства распространения земледелия в Центральной горной области Новой Гвинеи в VI—III (V—III) тыс. До н. э. Это многочисленные свидетельства целенаправленной выруб­ки лесов, особенно усилившейся с IV (III) тыс. до н. э., появление топоров-тесел и костей свиней в IV—III тыс. до н. э. и, наконец, Дренажные канавы и грядки, обнаруженные недавно в районе Кук и в северной части долины Ваги, появившиеся во второй половине

V (в IV) тыс. до н. э. Первые остатки канав в районе Кук отно­сятся к VIII (VII) тыс. до н. э., но их связь с земледелием еще нуждается в изучении ¹⁷⁹. Все это говорит о начале выращивания таро и разведении свиней горными папуасами.

Однако еще долго после возникновения земледелия папуасы час­то продолжали селиться под скальными выступами. Настоящие открытые поселки возникли в долине Каиронк во второй половине

V (в IV) тыс. до н. э., а в долине Маним — только в I тыс. до н. э. В восточной горной области и земледелие и свиньи, и поселки появи­лись только на протяжении II тыс. н. э. Еще и до сих пор в ряде горных районов сохраняются группы охотников и собирателей, ко­торые только-только начинают переходить к производящему хо­зяйству.

Последствия упомянутых выше миграций сказывались и на се­верном побережье Австралии, обитатели которого заимствовали не­которые формы материальной и духовной культуры, однако так и не перешли к производящему хозяйству ¹⁸⁰. Так, в частности, с од­ной из волн мигрантов в Австралию попали динго, древнейшие ске­леты которых относятся здесь ко второй четверти II (втор. пол. II) тыс. до н. э.¹⁸¹ Напомним, что собаки встречались в Юго-Восточной Азии начиная с неолита, а в раковинной куче Дабут были обнару­жены останки особи, близко напоминающей динго. Интересно, что на Новой Гвинее кости собак пока что найдены только в слоях II тыс. н. э.

Широкое расселение аустронезийцев по Океании связывается археологически с культурой керамики ланита, которая распростра­нилась от Новой Гвинеи и Новой Британии до Самоа начиная со второй четверти II (во втор. пол. II) тыс. до н. э. Ее носители были умелыми мореплавателями, занимавшимися главным образом рыбо­ловством и потому селившимися первоначально лишь на морских побережьях. В Меланезии они активно смешивались с местным на­селением, заложив основу формирования современных меланезий­ских этносов. Протополинезийцы достигли Западной Полинезии в третьей четверти II (последней четверти II) тыс. до н. э.: о-ва Тон­га—к 1400 (1200) г. до н. э., о-ва Самоа —к 1140 (1000) г. до н. э. По-видймому, на о-вах Самоа возник следующий мощный очаг миг­рации, благодаря которому была заселена Восточная Полинезия. На Маркизских о-вах и на о. Пасхи люди появились в первых веках н. э., а на о-вах Общества, Гавайях, Новой Зеландии, Кука — на про­тяжении I тыс. н. э.

В процессе расселения мигранты приспосабливались к местным условиям обитания, в их системе хозяйства и материальной культу­ре наблюдались существенные изменения. Например, к началу на­шей эры керамическое искусство было в Полинезии совершенно за­быто, а в Восточной Полинезии в I тыс. н. э. был выработан спе­циализированный рыболовецкий инвентарь, неизвестный на западе. Однако наиболее существенные изменения произошли в системе xθ-

зяйства. Еще на Новой Гвинее папуасы со временем выработали несколько различных систем для выращивания влаголюбивого таро н засухоустойчивого ямса: дренажные канавы, высокие грядки, под­сечно-огневая система и т. д. Далее к востоку роль подсечно-огнево­го земледелия понижалась, а роль более интенсивных систем возра­стала. Со временем в некоторых местах Океании возникло иррига­ционное земледелие. Наивысшего расцвета в Меланезии оно достиг­ло на Новой Каледонии. Помимо террас, на меланезийско-полине­зийской границе были выработаны такие важные для полинезийско­го земледелия приспособления, как ямы для брожения плодов хлеб­ного дерева и крупные очаги для приготовления кореньев.

Изменения произошли и в наборе культурных растений и домаш­них животных. Так, из двух основных видов таро, известных мела­незийцам, Полинезии достиг только один. Особое значение в По­линезии и Микронезии приобрело выращивание хлебного дерева, происходящего из Индии или Малайзии. В восточных районах По­линезии (о. Пасхи, Новая Зеландия, Гавайи) важным культурным, растением стал батат, завезенный из Южной Америки. Если перво­начально носители культуры керамики ланита везли с собой одо­машненных собак, свиней и кур, а также крупных крыс, то в даль­нейшем на разных островах некоторые из этих животных вымерли. Так, к доколониальному времени на Новой Каледонии относятся только кости крыс, на Новых Гебридах — только свиней, на о. Пас­хи — кур и крыс, на Новой Зеландии — собак и крыс. Полный набор указанных выше домашних животных отмечался в первобытности только на о-вах Фиджи, Тонга, Маркизах, Гавайях и на о. Беллона (Соломоновы о-ва). Однако к началу колониального времени домаш­ние животные исчезли на о. Беллона, а собаки вымерли на Марки­зах. Если первоначально носители культуры керамики ланита поми­мо рыболовства занимались, хотя и в небольших масштабах, земле­делием и скотоводством, то в дальнейшем у разных групп хозяйст­венная ориентация менялась весьма по-разному. На некоторых ост­ровах (Гавайи, Маркизы и др.) ранний акцент на рыболовство сме­нился позже интенсивным развитием земледелия; в ряде районов Новой Гвинеи некоторые группы мигрантов занялись специализиро­ванным рыболовством и производством керамики на обмен, а другие со временем перешли к сухопутной охоте; на Новой Зеландии в свя­зи с неблагоприятной природной обстановкой роль производящего хозяйства значительно упала, а на о. Чатэм возникли уникальные группы полинезийцев, занимающиеся исключительно охотой и соби­рательством. На некоторых островах (Новая Каледония, Новые Геб­риды, Фиджи, Тонга, Маркизы, о. Пасхи) в слоях доколониального времени зафиксированы четкие свидетельства каннибализма.

До сих пор не опровергнуто предположение ряда исследователей ⁰том, что в заселении Полинезии и формировании специфической полинезийской культуры определенную роль могла сыграть Микро­незия. К сожалению, первобытные памятники там остаются мало­

изученными. Их древнейшие СЛОИ С керамикой, тяготеющей к Ф_И, липпинам, относятся к II (втор. пол. II) тыс. до н. э. С этого време­ни здесь обитали рыболовы, которые разводили кур, собак и в опре­деленной степени занимались земледелием. В первой половине II тыс. н. э. на Марианских о-вах возникло рисоводство.

Восточная Азия, Сибирь, Дальний Восток. На большей части территории Восточной и Северной Азии в неолите продолжали оби­тать охотники, рыболовы и собиратели. В разных районах соотно­шение различных отраслей присваивающего хозяйства, тесно свя­занных со спецификой окружающей природной среды, отличалось своими особенностями, что имело важные последствия для развития социальной организации ¹⁸². В Сибири и на Дальнем Востоке А. П. Окладников выделил несколько ХКТ. В Западной Сибири с ее богатыми рыбными угодьями обитали оседлые или полуоседлые рыболовы и охотники. Их зимние поселки отличались относительно крупными размерами и состояли из прямоугольных полуземлянок. В энеолите встречались поселки площадью 1000—2500 кв. м, состо­явшие из 5—7 жилищ. Ясно, что в них обитали большие общины с относительно развитой социальной организацией, о чем свидетель­ствует и наличие специальных могильников — родовых кладбищ. Тот же образ жизни вели непосредственные потомки этого населе­ния — обские угры еще в XVIII в. К востоку от Енисея начинался совершенно иной мир, мир бродячих охотников, рыболовов и соби­рателей. Они жили маленькими общинами на временных стоянках в легких наземных жилищах. Здесь же на стоянках хоронили по­койников. В степях Забайкалья и частично Монголии также обитали подвижные охотники, а в Северном Китае и Маньчжурии, видимо, несколько более оседлые охотники и рыболовы.

Напротив, неолитическое население Приамурья и Приморья, имевшее обильные источники питания в виде мигрирующих ежегод­но огромных косяков ценных промысловых рыб (кеты, горбушй, ча­вычи), отличались еще большей степенью оседлости, чем обитатели Приобья. Здесь выявлено несколько неолитических культур VI—II (V—II) тыс. до н. э.¹⁸³ Для них были характерны поселки, обычно включавшие до полутора десятков прямоугольных домов-полуземля­нок каркасно-столбовой конструкции с вертикальными стенами и входом через дымовое отверстие в крыше. Площадь таких домов составляла от 30 до 60 кв.' м. Иногда эти жилища были овальными или имели округленные углы. На поселении Майхэ, занимавшем площадь более 2500 кв. м, их встречено не менее 30. Плотность этих поселков особенно велика в низовьях Амура. В условиях оседлого, относительно стабильного образа жизни население быстро росло и расселялось по окружающей территории, о чем свидетельствует, например, неоднократное передвижение нижнеамурских групп на Средний Амур и в Приморье. О том же говорит и увеличение раз­меров жилищ, которые в последней четверти II (к рубежу II—I) тыс. до н. э. достигали 150—200 кв. м. Неолитические рыболовы

Амура сыграли важную роль в этногенезе нивхов и ряда тунгусо- маньчжурских народов, которые частично сохранили их образ жиз­ни до XVIII-XIX вв.

На Охотском побережье от Амура до Камчатки в неолите оби­тали предки коряков, которые со временем перешли от бродячей охоты к прибрежному рыболовству и морской охоте на тюленей и КИТОВ. Это позволило им перейти к прочной оседлости. Их круглые полуземлянки достигали огромных размеров (до 700 кв. м) и могли служить жильем для целой общины. В некоторых поселках имелось до 20 таких домов ¹⁸⁴. Севернее вдоль берегов Беренгова пролива и на соседних островах возникла другая высокоспециализированная культура морских зверобоев — предков современных эскимосов ¹⁸⁵. Внутренние районы Камчатки, Сахалин и Курильские о-ва населяли речные рыболовы и охотники. Они также отличались определенной степенью оседлости, чередуя жизнь в зимних более постоянных по­селках и летних временных стойбищах. На Камчатке они обитали в круглых полуземлянках диаметром до 10 м.

Главной особенностью описанных рыболовческих культур было наличие разнообразного набора гарпунов, крючков и сетей. Кроме того, они обладали и другими типичными для неолита предметами быта, прежде всего шлифованными топорами и керамикой. Правда, на Камчатке последние появились не ранее второй половины III (пер. пол. II) тыс. до н. э.

В Корее и Японии в неолите обитали в разной степени осёдлые группы, занимавшиеся охотой, рыболовством и собирательством. Рыболовство и возникший в позднем неолите морской промысел преобладали у жителей побережий, охота и собирательство — во внутренних районах. Здесь люди также жили в зимнее время года в квадратных, круглых или овальных полуземлянках с очагами в центре. Площадь домов в Корее колебалась от 10 до 50 кв. м (в среднем 18 кв. м), а в Японии (культура дземон) чаще всего встре­чались дома по 15—20 кв. м. В некоторых поселках культуры дзе­мон были обнаружены здания особой конструкции крупных разме­ров (50—60 кв. м) — места общинных собраний и церемоний. По­селки состояли обычно из 10, реже 20 домов, которые в Японии располагались по дуге в 2—3 ряда. К позднему периоду определи­лась тенденция к строительству наземных домов. Аналогичные на­правления в домостроительстве выявлены и в Корее ¹⁸⁶. Древнейшая керамика появилась в Японии в XII (XI) тыс. до н. э., а в Корее типологически сходная керамика известна по меньшей мере с VII (VI) тыс. до н. э.

К сожалению, проблема возникновения производящего хозяйст­ва в Восточной Азии остается нерешенной, а этапы его становления не прослежены ¹⁸⁷. Древнейшие земледельческие культуры Северно­го Китая предстают перед учеными уже в сложившемся виде. Одна нз них, яншао, располагалась в центральной части Китая в бассейне Р· Вейхэ, где отмечалась высокая плотность неолитических посел­

ков: на лёссовых террасах площадью 21000 кв. км их обнаружено более 400. Поселки яншао отличались крупными размерами, зани­мая в ранний период до 5—10 га (Баньпо), а в поздний — более 20 га (Мяодигоу 1). Планы поселков достаточно характерны: в центре располагалась открытая площадка, занятая иногда большим общественным зданием (в Баньпо его площадь достигала несколь­ких десятков кв. метров); вокруг нее концентрировались жилища, подсобные постройки и ямы-хранилища. За пределами поселка на­ходились могильник и специальный гончарный квартал с обжига­тельными печами. В Баньпо поселок отделялся от них глубоким рвом. Жилища культуры яншао первоначально представляли собой полуземлянки, круглые или квадратные, со скругленными углами, не­большие по площади (15—20 кв. м). Они имели деревянный кар­кас, оплетенный прутьями или обшитый досками и обмазанный гли­ной с соломой. Со временем с ростом населения площадь жилищ росла (до 30—40 кв. м), квадратные жилища вытягивались и пре­вращались в прямоугольные, постепенно совершался переход к на­земным конструкциям. Предполагается, что в поселке Баньпо име­лось до 200 жилищ, в которых обитало 500—600 человек.

Носители культуры яншао занимались земледелием, рыболовст­вом, охотой и собирательством, причем роль земледелия со временем возрастала. Люди выращивали в основном чумизу (лисохвостов про­со) и разводили свиней и собак. Характер земледелия окончательно не выяснен: по мнению одних авторов, оно было подвижным под­сечно-огневым, по мнению других, оседлым богарным. Не совсем ясно и то, когда в долине Хуанхэ появился рис. Яншаосцам было известно ткачество, причем, по-видимому, в поздний период с юга сюда проникло шелководство.

Культура яншао существовала в Северном Китае с середины V (нач. IV) до начала III (до втор. пол. III) тыс. до н. э. С ростом населения ее носители расселились на запад в верховья Хуанхэ (культура яншао в Ганьсу, потом — мацзяяо), на восток вниз по Хуанхэ (культура хоуган), на юг в долину р. Ханьшуй, где они предшествовали культуре цюйцзялинь. Повсюду они встречались с местным населением и смешивались с ним, что вело к появлению новых оригинальных культур. Так происходило, в частности, в Се­веро-Восточном Китае, где движение яншаосцев столкнулось со встречной волной приамурского населения.

Наиболее высокогорные неолитические поселки Китая распола­гались в Тибете недалеко от Лхасы. Там еще во второй половине IV (пер. пол. III) тыс. до н. э. люди разводили просо и, возможно, име­ли домашних свиней. Жилищами служили квадратные полуземлянки из дерева и глины.

На протяжении IV —первой половины II тыс. до н. э. произво­дящее хозяйство возникло в Восточной Монголии (поселение Там- цаг-булак и др.), в Северо-Восточном Китае (культура линьси-чи- фэн), в Среднем Приамурье (осиноозерская культура), в Корее и,

возможно, в Южном Приморье (зайсановская культура). Повсюду з этих местах первоначальный сельскохозяйственный комплекс включал разведение проса и выращивание свиней и собак. Вместе _cтем к середине III (к кон. III) тыс. до н. э. связи с соседними районами усилились, благодаря чему с юга на север (в Северный Китай и Корею) начало проникать рисоводство, а с запада и северо- запада, из областей евразийских степных культур в некоторые рай­оны Восточной Азии и Дальнего Востока были интродуцированы пшеница, ячмень, мелкий и крупный рогатый скот, лошади. В Се­верном Китае все эти тенденции проявились в сменившей яншао культуре луншань, существовавшей с середины III (кон. III) до второй четверти II (сер. И) тыс. до н. э. Ее поселки были значитель­но крупнее, чем в яншао, .и часто обносились оборонительным ва­лом. Социальная стратификация, наблюдавшаяся еще в яншао, до­стигла теперь несравненно более высокого уровня. Возросла и мощь производящего хозяйства, принявшего более интенсивные формы. Аналогичные тенденции проявились в локализовавшейся в провин­ции Шаньдун в конце IV —начале II (III—II) тыс. до н. э. куль­туре давэнькоу. Для нее были характерны особенно крупные мо­гильники, один из которых, Едянь, достигал площади 56 га. Судя по погребальному обряду и инвентарю, процесс социальной диффе­ренциации зашел здесь уже довольно далеко.

В том же направлении шло развитие на Среднем Амуре и в не­которых районах Приморья, где производящее хозяйство одержало окончательную победу в первой половине II (к сер. II) тыс. до н. э.

Под влиянием степных евразийских культур производящее хо­зяйство постепенно складывалось в Западной Сибири и в Зауралье. На Южном Урале и в Казахстане зачатки земледелия и скотоводст­ва, возникшие, возможно, еще в неолите, получили значительное развитие в энеолитическое время. В этот период связи между со­седними областями значительно усилились, в частности из-за посто­янных миграций растущего населения. Со второй половины IV (в III—II) тыс. до н. э. эти миграции были устремлены в основном в степи и таежные районы Западной Сибири. В ходе них происхо­дило смешение пришлого и местного населения и распространение навыков производящего хозяйства вширь. Однако отдельным груп­пам мигрантов, видимо, удавалось сохранить свою этническую чи­стоту. Так произошло с афанасьевцами, которые в первой полови­не III (втор. пол. III) тыс. до н. э. проникли в Минусинскую кот­ловину, с далекого запада из ареала ямной культуры. Видимо, под влиянием афанасьевцев неолитическое население Тувы постепенно также начало заниматься скотоводством (стоянки Хадынных 1).

Сложнее обстоит дело с проблемой возникновения земледелия в Японии. В ходе недавней дискуссии¹⁸⁸были высказаны предпо­ложения о возникновении земледелия еще у носителей культуры Дземон в поздний, средний или даже ранний ее период, хотя надеж­ные данные об этом относятся лишь к позднему периоду. Выясни­

лось, что уже в средний период в горных районах Японии охота рыболовство и собирательство достигли высокой степени продуктив­ности и обусловили возникновение довольно развитых общин, ана­логичных известным по этнографическим источникам калифорний­ским. Возможно, уже в этот период были сделаны определенные шаги к разведению тыкв, бобовых и, возможно, клубнеплодов. Те­перь можно считать доказанным, что в западные районы Японии рисоводство начало проникать с материка еще в II — первой поло­вине I тыс. до н. э., т. е. задолго до появления культуры яей. Одна­ко в отличие от поливного земледелия яей в позднем дземоне зем­леделие имело богарный характер. Выяснено также и то, что ряд специфических для яей особенностей культуры был выработан еще в дземоне. Следовательно, вопреки прежним представлениям, яей являлась синтетической культурой, возникшей на местном субстра­те, впитавшем в себя ряд инноваций, происходивших с материка. Следует отметить, что о высоком уровне развития населения поздне­го и финального дземона свидетельствуют и появившиеся в это вре­мя крупные богатые могильники с курганами и каменными кругами.

Мезоамерика. На протяжении VI—III (V—III) тыс. до н. э. в Мезоамерике происходило формирование двух основных ХКТ ¹⁸⁹. На морских побережьях, а также в хорошо обводненных низменно­стях внутренних районов со временем возрастала роль рыболовства и морского промысла, происходило становление оседлорыболовче- ского образа жизни. С этим ХКТ некоторые авторы связывают до­местикацию сладкого маниока, которая положила начало земледе­лию в низменностях. Несмотря на более раннее появление земле­делия в горах, там бродячий охотничье-собирательский образ жизни продолжался довольно долго и переход к оседлости несколько затя­нулся, так как местное примитивное земледелие долго еще не могло стать основой хозяйственной системы. Дело в том, что древнейший культурный маис, початки которого едва достигали длины 2,0— 2,5 см, не мог, конечно, конкурировать с другими источниками пи­тания, и в течение нескольких тысячелетий авокадо, перец, фасоль, тыквы и другие растения имели для человека несравненно большее значение. Урожайность древнейшего маиса была крайне невелика (60—80 кг/га). Все это заставляло людей вести многоресурсное хо­зяйство, которое в горных условиях требовало высокой степени подвижности. Лишь во второй половине III (пер. пол. II) тыс. до н. э., когда урожайность маиса поднялась до 200—250 кг/га, созда­лись реальные предпосылки для оседлоземледельческого образа жизни ¹⁹⁰. Вот почему широкое распространение земледелия по боль­шей части Мезоамерики, сделавшее ее действительно единым ран­неземледельческим очагом, произошло лишь в конце III—II (во II) тыс. до н. э. Впрочем, распространение отдельных культурных ра­стений наблюдалось и позже. Маис попал на гватемальское побе­режье лишь во второй половине II (к кон. II) тыс. до н. э., а в горы Западной Панамы — во второй половине I тыс. до н. э.

Результаты проведенной недавно конференции по прибрежным памятникам Мезоамерики заставляют отказаться от господствующей недавно теории об опережающих темпах развития прибрежных об­ществ по сравнению с горными в IV—II (III—II) тыс. до н. э. Переход к полной оседлости на побережьях произошел, как и в го­рах, далеко не сразу. Морские ресурсы в течение долгого времени использовались сезонно небольшими общинами, не пренебрегавшими и ресурсами внутренних районов. Переход к круглогодичной оседло­сти и на побережьях, и в горах почти везде произошел, видимо, од­новременно и был в значительной мере связан с распространением земледелия и совершенствованием систем обмена ¹⁹¹. В низменностях Северного Белиза выращивание маиса и, возможно, клубнеплодов началось со второй половины III (с нач. И) тыс. до н. э.

В древнейший период горное земледелие имело богарный харак­тер, однако и тогда люди старались устраивать небольшие огороды у рек и озер на хорошо увлажненных почвах и использовали эффект паводков. Паводковое земледелие в сочетании с богарой встречалось во II тыс. до н. э. и в тропических низменностях. Ирригация и тер­расное земледелие начали распространяться в горах с первой поло­вины II (втор. пол. II) тыс. до н. э., когда в Центральной Мексике в фазе ахальпан появилась первая искусственная плотина. В Южной Мексике в долине Оахаки на протяжении I тыс. до н. э. возникло колодезное орошение, как у современных сапотеков. Тогда же в предгорьях появились первые искусственные каналы. К концу II (нач. I) тыс. до н. э. в горах и низменностях Гватемалы у предков майя зародилось подсечно-огневое земледелие (система мильна) ¹⁹².

На протяжении II тыс. до н. э. древние мезоамериканцы жили небольшими автономными общинами по 100—300 человек, причем в некоторых рыболовецких районах, например на побережье Гвате­малы, плотность населения была выше, чем в горах'. Базовые посел­ки по 5—10 домов-полуземлянок, возникшие в горах еще в первой половине IV (втор. пол. IV) тыс. до н. э., стали крупнее и превра­тились в круглогодичные к середине III (нач. II) тыс. до н. э. И в горах, п на побережье в этот период строились прямоугольные глинобитные хижины на деревянном каркасе из столбов и плетенки, в низменностях для защиты от наводнений такие дома возводились иногда на невысоких искусственных платформах.

В первой половине I тыс. до н. э. в ряде областей Мезоамерики наблюдался процесс развития социальной стратификации, общество постепенно обретало предклассовый облик. Об этом свидетельствует возведение храмовых комплексов, появление древнейших МОГИЛЬНИ­КОВ с богатыми захоронениями и т. д.¹⁹³

Северная Америка. С начала голоцена на территории США фор­мировалось несколько ХКТ ¹⁹⁴. Главными из них были три: 1) со­биратели и охотники внутренних районов запада и юго-запада; 2) охотники — рыболовы — собиратели внутренних районов востока; 3) рыболовы и охотники на морского зверя на морских побережьях.

Наиболее подвижными были первые. Центр их расселения локализо­вался в области Большого Бассейна (шт. Невада и Юта). В их хо­зяйстве, облик которого сохранялся до недавнего времени у некото­рых шошонов, особое место принадлежало усложненному собира­тельству диких растений (желудей, ягод, орехов, зерен злаков и пр.). Хозяйство вторых формировалось на протяжении VIII—Щ (VII—III) тыс. до н. э. Со временем это население становилось все более оседлым, его количество росло, поселки делались стабильнее· и крупнее. Этот процесс сейчас хорошо прослежен в местечке Кос­тер (шт. Иллинойс), где временная стоянка VIII (VII)*тыс. до н. э. занимала примерно 0,3 га, а через три-четыре тысячи лет на ее ме­сте возникло более постоянное поселение площадью 2 га. На северо- востоке в шт. Мичиган люди летом жили в базовых поселках и за­нимались рыболовством и собирательством, а осенью и зимой вели более подвижный охотничий образ жизни. То же самое наблюда­лось, по-видимому, и в других восточных районах. Этот образ жизни сохранялся у чиппева (оджибве) до начала европейской колониза­ции. Наконец, третий ХКТ, тип оседлых морских рыболовов, возник несколько позже на п-ове Флорида, в Калифорнии, на северо-западе Северной Америки и в ряде других мест. Во Флориде он отмечен с IV—II (III—II) тыс. до н. э., в Калифорнии —с конца III (с II) тыс. до н. э., на северо-западе — с I тыс. до н. э. Повсюду с ним было связано накопление крупных раковинных куч,- которые во Флориде и Джорджии достигали гигантских размеров (10 м в высоту).

Если собиратели и охотники запада долго еще жили в пещерах и легких шалашах на временных открытых стоянках, то более осед­лые охотники и рыболовы, а в особенности морские рыболовы созда­вали более прочные жилища-полуземлянки, как правило, круглые. В Калифорнии такие дома имели диаметр 4—7 м, а площадь 17— 40 кв. м.

Материальная культура рыболовов включала рыболовные крюч­ки, сети, копья, гарпуны, лодки-долбленки. Древнейшая керамика появилась в III—II тыс. до н. э. в двух центрах: 1) на юго-востоке во Флориде и Джорджии; 2) на северо-востоке в районе Великих озер. По мнению одних авторов, эти центры были независимы, по мнению других, северный был дериватом южного. Шлифованные то­поры и тесла, судя по их находкам в Костере, были известны с VIII (VII) тыс. до н. э., зато лук и стрелы распространились по ос­новным территориям Северной Америки довольно поздно, в течение II—I тыс. до н. э. И еще одно достижение, связанное с деятельностью рыболовов и охотников северо-восточных районов СПІА,— ковка са­мородной меди, россыпи которой встречались у· оз. Верхнее. Изделия из меди (копья, топоры, ножи, гарпуны, бусы и пр.) появились там в IV—II (III—II) тыс. до н. э. Это еще не было настоящей метал­лургией, ибо медь продолжали обрабатывать холодным способом, подобно камню. Тем не менее распространение медных орудий сви-

_______________________ ПОЗДНЕПЕРВОБЫТНАЯ ОБЩИНА_______________________________ 315 детельствует о довольно высоком уровне развития технических зна­ний. Действительно, богатства природной среды восточных районов США, Калифорнии и северо-запада Северной Америки и их умелое использование аборигенами на определенном этапе создали предпо­сылки для формирования относительно сложной общественной структуры, дожившей в некоторых западных областях Северной Америки до недавнего времени. Кроме того, возникшая хозяйствен­ная и социальная система до XIX в. н. э. препятствовала проникно­вению производящего хозяйства на западе и в течение нескольких тысячелетий тормозила его развитие на востоке. Так, богатые при­родные ресурсы Калифорнии, составлявшей по площади лишь 1% всей территории Северной Америки, предопределили высокую кон­центрацию доземледельческого населения, составлявшего 10% всего аборигенного населения Северной Америки.

Как отмечалось выше, собаки имелись у индейцев с начала голо­цена, причем уже с VIII (VII) тыс. до н. э. в восточных районах (Костер) известны их ритуальные захоронения — традиция, при­шедшая из Азии. Однако элементы земледельческой системы стали проникать в Северную Америку из Мексики гораздо позже, в первой половине IV—III (втор. пол. IV—III) тыс. до н. э. К этому време­ни относятся находки початков маиса в пещере Бэт на юго-востоке США ¹⁹⁵и пыльцы маиса на стоянке Костер в Иллинойсе ¹⁹⁶. А в пер­вой половине III (втор. пол. III) тыс. до н. э. население восточных районов США уже обладало окультуренными тыквами ¹⁹⁷. Местная доместикация подсолнечника и бузины на рубеже II—I тыс. до н. э. в восточных районах США свидетельствует о том, что земледелие уже заняло прочное место в первобытном хозяйстве.

И тем не менее на большей части территории США вплоть до вто­рой половины I тыс. до н. э. встречается настолько мало данных о первобытном земледелии, что есть все основания считать его до это­го времени подсобным занятием населения, получавшего основные продукты рыболовством, охотой и собирательством ¹⁹⁸. Считается, что именно на этой основе на востоке США со второй половины II (кон. II) тыс. до н. э. распространился обычай возведения сложных культовых сооружений — площадок, окруженных валами, и погре­бальных курганов, отражающий процесс сложения стратифициро­ванного предклассового общества. Создатели этих культур (вначале адена, потом хоупвелл) продолжали в течение нескольких столетий жить отдельными хуторами и небольшими поселками площадью 0,2—0,8 га, состоявшими из 2—5 круглых жилищ столбовой конст­рукции диаметром до 10 м. Лишь в первой половине I тыс. н. э. в связи с развитием земледелия и ростом населения площадь посел­ков увеличилась до 1—3 га. Впрочем, в долине р. Иллинойс круп­ные оседлые поселки возникли еще в конце I тыс. до н. э.

Образ жизни этого населения можно представить себе на при­мере некоторых индейцев северо-востока США (майями, Оттава, не­которые чиппева). Летом, а в ряде случаев также весной и осенью.

они жили оседло в крупных поселках, занимаясь земледелием, ры­боловством и собирательством. Для охоты и рыболовства мужчины могли время от времени покидать поселок и отправляться на про­мысел. Зимой все население поселка или же только мужчины мог­ли надолго уходить на охоту. Иногда устраивались крупные коллек­тивные загонные охоты, в которых участвовало все население по­селка.

На юго-западе США у потомков бродячих собирателей и охотни­ков становление земледельческого образа жизни происходило иначе. В течение двух-трех тысячелетий с момента своего появления здесь земледелие, основанное на разведении маиса, ограничивалось узким районом на границе Аризоны и Нью-Мексико, где лесистые горные долины создавали природную обстановку, сходную с мексиканской. Во второй половине I тыс. до н. э. наряду с маисом местное насе­ление разводило фасоль, тыквы, горлянку, подсолнечник и занима­лось собирательством разнообразных диких растений. В четвертой четверти I тыс. до н. э. земледельческий образ жизни быстро рас­пространился по остальной части территории штатов Аризона и Нью-Мексико благодаря носителям главным образом трех культур: 1) могольон в горах и горных долинах юго-востока; 2) хохокам в пустынях и полупустынях юго-запада; 3) анасази на северном пла­то. Носители культуры анасази стали непосредственными предка­ми современных индейцев-пуэбло, а хохокам — пима и папаго. Куль­тура могольон сыграла определенную роль в этногенезе западных групп индейцев-пуэбло.

Для культур могольон и анасази в I тыс. н. э. было характер­но богарное земледелие, а носители культуры хохокам, жившие в аридных условиях, с самого начала строили оросительные соору­жения. В первой половине II тыс. н. э. их ирригационные каналы достигали уже грандиозных размеров. Тогда же ирригация возник­ла у культуры анасази. Основным земледельческим орудием повсю­ду оставалась палка-копалка, а для обработки растительной пищи применялись зернотерки и куранты (метате и манос). Земледельцы юго-запада на протяжение I тыс. н. э. вывели несколько новых раз­новидностей маиса, хорошо приспособленных к местным природным условиям.

Этот тип земледелия был временно воспринят охотниками и со­бирателями штата Юта (культура фремонт) во второй половине

I тыс. н. э», однако с ухудшением природной обстановки в начале

II тыс. н. э. многие из них отказались от него. Лишь у южных паюте уходящее корнями к этим временам ирригационное земледелие со­хранялось до начала европейской колонизации.

Земледельцы юго-запада жили первоначально в хуторах и не­больших поселках по 1—4 (редко до 20) жилища. На первых порах эти жилища представляли собой круглые или овальные полуземлян­ки диаметром от 2 до 10 м. Их глинобитные стены держались на деревянном каркасе из столбов и плетенки. Лишь в культуре хохо-

кам уже в ранний период встречались изредка и прямоугольные до­ма. Впоследствии развитие наземных прямоугольных домов из сыр­цовых кирпичей и камня на деревянном каркасе стало здесь общей тенденцией. Особеннр отчетливо она проявилась в культуре анасази в середине I тыс. н. э., когда возникли сначала группы тесно примы­кавших друг к другу домов, а потом и огромные жилые массивы, со­стоявшие из нескольких дёсятков комнат, жилых и хозяйственных. Каждый такой блок являлся жилищем родовой общины, к каждо­му примыкало средоточие ее церемониальной жизни — ритуальная круглая полуземлянка (кива). В начале II тыс. н. э. в каньоне Чако» такие поселки, например Пуэбло-Бонито, достигали площади 1 га и более. В это время под влиянием анасази они возникли и в куль­туре могольон.

Иной была эволюция домостроительства культуры хохокам. Там крупные полуземлянки раннего периода со временем сменились ма­ленькими жилищами, что часто интерпретируется как отражение процесса дробления больших семей. Возможно, это действительно так и было, ибо вполне соответствует отмечавшемуся здесь со вто­рой половины I тыс. н. э. становлению классового общества. Послед­нее стало возможным на основе развитого ирригационного земледе­лия. Внешним толчком могло до некоторой степени послужить п ме- зоамериканское влияние, благодаря которому здесь начали строить земляные пирамиды, появились характерные медные колокольчики и ритуальная игра в мяч. Один из поселков второй половины· I тыс. н. э. (Гу Ачи) достигал огромных для своего времени разме­ров — 100 га.

По мнению некоторых специалистов, в начале II тыс. н. э. в аре­але культуры анасази также начали возникать предклассовые струк­туры. Однако процесс этот не был прямолинейным, и у индейцев- пуэбло, так же как у пима и папаго, этнографам не удалось обнару­жить сколько-нибудь развитой социальной стратификации, хотя от­дельные ее черты у них (особенно у восточных пуэбло) безусловно* отмечались.

На северо-западном побережье Северной Америки и в Калифор­нии показатели социальной стратификации отмечены в местных до- земледельческих обществах на протяжении I тыс. н. э. Об этом сви­детельствуют крупные могильники, содержащие сильно различаю­щиеся по инвентарю захоронения, а также некоторые предметы, свя­занные с престижным богатством. В Калифорнии подобного рода сложные социальные системы были изучены этнографами у индей- цев-чумаш, а на северо-западе — у цимшиян, тлинкитов, хайда, нут- ка, сэлишей и др. Еще более развитое стратифицированное общество* отмечалось в период европейской колонизации у калуса, оседлых ры­боловов Южной Флориды.

Напротив, большая часть рыболовов — охотников — собирателей Субарктики (основная масса атапасков и некоторые алгонкины) вплоть до европейской колонизации оставалась на уровне раннего·

общинно-родового строя. Лишь некоторые из южных алгонкинов (чиппева, оттава и др.), перешедшие к оседлорыболовческому обра­зу жизни, а кое-где и к земледелию, развили более сложные формы социальной организации.

Особая линия развития — интенсивная охота на морского зверя в суровых условиях высоких широт — наблюдалась в Арктике, где с IV—II (III—II) тыс. до н. э. ведут начало эскимосские и алеут­ские культурные традиции. Издавна эти охотники вели промысел тюленей и китов, используя свою добычу не только для пропитания, но и для самых различных потребностей, в частности для строитель­ства домов. Последние первоначально представляли собой неболь­шие круглые и квадратные полуземлянки со стенами из камня, дере­ва и китовой кости. В I тыс. до н. э. дома обрели в основном прямо­угольную форму и уже лишь ненамного заглублялись в землю. С это­го времени размеры поселков возросли (до нескольких десятков до­мов).

Южная Америка. В тот период, когда у горных охотников и со­бирателей Анд кое-где начало зарождаться земледелие, на морских побережьях Южной Америки население все чаще и чаще использо­вало морские ресурсы. Развивалось собирательство моллюсков, по­явилось рыболовство, а еще позже возникла охота на морского зве­ря ¹⁹⁹. Древнейшие раковинные кучи на территориях Перу, Чили, Южной Бразилии, Эквадора дошли до нас с VII—V (VI—V) тыс. до н. э. Развитие этих культур, ориентировавшихся на морские ресурсы, лучше всего прослежено на перуанском побережье. В VII—V (VI—V) тыс. до н. э. местное население вело многоре­сурсное хозяйство. В сезон дождей люди обитали во внутренних районах, в так называемых «ломас», где источником воды служила конденсированная атмосферная влага, а в сухие сезоны — на по­бережье в устьях рек. В некоторых районах, например в долинах Лу­рии и Чплька, отличавшихся высокой концентрацией разнообраз­ных ресурсов, уже в этот ранний период возникли постоянные по­селки, состоявшие из нескольких овальных полуземлянок. Во мно­гих других местах население еще долго вело правильный сезонно­подвижный образ жизни. Во второй половине V—IV (IV — пер. пол. III) тыс. до н. э. повсюду отмечалась устойчивая тенденция к осед­лости на базе высокопродуктивного рыболовческого хозяйства и охо­ты на морского зверя (морских львов, тюленей, китов). В этот пе­риод поселки занимали 1500—6000 кв. м и состояли из прямоуголь­ных или круглых домов с каменными или кирпичными стенами. До­ма имели иногда по две комнаты. Наряду с маленькими полуземлян­ками в поселках появились и более крупные дома общественного на­значения. Разнообразные поселки VI—III (V—III) тыс. до н. э. из­вестны и в «ломас» Чаще всего в них встречалось от 3—5 до 20 до­мов, но иногда (Полома) образовывались и гораздо более крупные общины (до 100 домов). Дома были круглыми, небольшими (диа­метром 2,5 м), столбовой конструкции.

Качественно новый период в истории побережья начался с ру­бежа IV—III (сер. III) тыс. до н. э., когда наряду с маленькими об­щинами в 50—100 человек появились и крупные, насчитывающие 5θ0—1Q00 и более человек. Последние зафиксированы, например, в Асперо (13 га) и Асии (30 га). Поселок Асия состоял из нескольких домов диаметром 15—25 м и площадью 200—450 кв. м. В этот период наряду с прежними полуземлянками появились и наземные дома из камня, сырцовых кирпичей или плетенки, обмазанной глиной. На­метился переход от круглых и овальных жилищ к прямоугольным. Встречались и жилища на искусственных глиняных платформах. Все это вместе с обнаружением сложных церемониальных построек и крупных могильников со следами имущественного расслоения по­зволяет предполагать определенный уровень социальной стратифи­кации. По мнению некоторых специалистов, наиболее крупные об­щины III тыс. до н. э. уже могли считаться вождествами.

Многие исследователи считают, что на перуанском побережье со­циальная стратификация возникла не столько на основе земледелия, сколько на основе рыболовства и развитого морского промысла. Пер­вые виды культурных растений (фасоль, тыквы) изредка начали встречаться на побережье в IV (втор. пол. IV — пер. пол. III) тыс. до н. э. В первой половине III (втор. пол. III) тыс до н. э. их набор стал значительно разнообразнее: появились хлопчатник, новые ви­ды фасоли, лукума, а к концу этого периода — батат, ачира и, наконец^ маис. При этом общий характер многих прибрежных поселков, обя­занных своим местоположением прежде всего морской хозяйствен­ной ориентации, а также особенности их материальной культуры (многочисленные находки сетей, грузил, поплавков, рыболовных крючков и пр. и пищевых остатков — разнообразные виды рыб, мол­люсков, морских млекопитающих) как будто бы свидетельствуют о господстве присваивающего хозяйства, которое и определяло образ жизни прибрежных жителей. Лишь в некоторых прибрежных посел­ках первой половины III (втор. пол. III) тыс. до н. э., например в Лос Гавиланес, разведение маиса играло относительно большую роль. И все же, судя по некоторым расчетам ²⁰⁰, наиболее крупные прибрежные центры не могли существовать на основе одного лишь приморского хозяйства и их расцвет во второй половине III (ко­нец III) тыс. до н. э. до известной степени был связан с разведени­ем маиса.

Считается, что земледельческий образ жизни окончательно побе­дил на побережье лишь во второй половине III (нач. II) тыс. до н. э., когда здесь распространились относительно крупные разновид­ности маиса (длина початков от 2,5 до 9,4 см) и появились различ­ные системы орошения (лиманное, ирригационное и др.). Характер поселков и, видимо, социальной структуры с переходом к развито­му земледелию изменялся лишь постепенно. Во II тыс. до н. э. на­блюдалось развитие тех традиций, которые уже сложились в обще­стве рыболовов к середине III (к нач. II) тыс. до н. э. Появились

значительные по размерам поселки (Чукитанте, 50 га) с населени­ем в 3—4 тыс. человек²⁰¹.

Земледелие проникло на перуанское побережье из области Цент­ральных Анд, где оно стало важным видом многоресурсного хозяй­ства уже к середине IV (к нач. III) тыс. до н. э. В это время у гор­цев кое-где уже имелись одомашненные морские свинки, шел про­цесс доместикации гуанако. Сезонный подвижный образ жизни все еще сохранялся, но некоторые поселки отличались особенно круп­ными размерами. Основные сельскохозяйственные растения были представлены во второй половине V—IV (в IV) тыс. до н. э. несколь­кими видами фасоли и тыквы, перцем, маисом, некоторыми клубне­плодами, (картрфель, ульюко, хикама) и рядом других. В III (втор, пол. III — нач. II) тыс. до н. э. земледельческий образ жизни оконча­тельно победил в отдельных горных районах, где возникли кругло­годичные поселки с развитым домостроительством. В этот период до­ма уже стали по большей части наземными, хотя и сохранили круг­лую форму. Кое-где появились святилища. Котос, например, уже к середине III (к концу III) тыс. до н. э. представлял собой крупное поселение с церемониальными постройками, а со второй половины III (во II) тыс. до н. э. там зафиксировано строительство пирамид или ступенчатых платформ. Совершенствовалась и земледельческая техника: к началу II (ко втор. четв. II) тыс. до н. э. в некоторых местах возникла примитивная ирригация, в частности, в виде тер­расного земледелия. К этому времени в горах появилось прядение на примитивном ткацком станке и зародилось гончарство. На побе­режье керамика также была известна с 2000 (1700) г. до н. э.²⁰²

Судя по недавним исследованиям в Эквадоре, дихотомия побе­режье — горы наблюдалась и там, а тенденции развития там в целом напоминали перуанскую картину ²⁰³. Во второй половине IV (к кон­цу IV) тыс. до н. э. побережье Эквадора было занято культурой вальдивия, включавшей небольшие общины рыболовов, живших в маленьких шалашевидных домах. Это население уже владело гон­чарным искусством, древнейшим на территории Америки. Предпо­лагается, что корни культуры вальдивия лежали в горах. При на­личии у ее носителей многоресурсного хозяйства на побережье у них преобладали рыболовство и морской промысел, а во внутренних рай­онах — охота, собирательство и, возможно, земледелие, включавшее ^разведение маиса, тыквы-горлянки, ачиры, хлопчатника и т. д. Во вто­рой половине III (в нач. II) тыс. до н. э. земледельцы уже строили дамбы, осуществляя таким образом некоторый контроль за водой. Земледелие могло стать одной из предпосылок формирования к кон­цу III (пер. пол. II) тыс. до н. э. довольно крупных поселков, как, например, Риал Альто, занимавший 12 га. В Риал Альто строились ♦овальные наземные жилища столбовой конструкции площадью до 100 кв. м. Предполагается, что там было от 50 до 100 таких домов, ф которых размещалось 1500—3000 человек. Обнаружены как будто «бы и крупные общественные здания, стоявшие в центре поселка. Ис-

слеД^ватели находят в культуре вальдивия истоки многих форм ма­териальной и духовной культуры, характерных для индейцев тропи­ческих районов Южной Америки (бороро, уитото, группы же и др.).

Если в культуре вальдивия действительно имелось развитое зем­леделие (а этот факт, по мнению некоторых ученых, не является окончательно установленным), то это заставляет предполагать су­ществование более раннего земледельческого центра в горах Эква­дора и Колумбии. Возможно, обнаружится еще один микроочаг, по­добный центральноандийскому.

На побережье Колумбии и Венесуэлы сдвиг к использованию морских ресурсов наметился в VI (V) тыс. до н. э., а еще через две тысячи лет здесь появились многочисленные сезонные стоянки ры­боловов, обитавших в легких тростниковых хижинах. На месте этих стоянок со временем накапливались крупные раковинные кучи. Од­на из них в Пуэрто Хормига была диаметром 80 м и площадью в 5000 кв. м. Местные жители в больших количествах ловили рыбу, собирали моллюсков и охотились на крокодилов, черепах, птиц и т. д. Керамическое производство возникло здесь к середине IV (кон. IV) тыс. до н. э. В первой половине II (ко втор. пол. II) тыс. до н. э. рыболовы освоили уже не только побережье, но и соседние остро­ва ²⁰⁴.

Исходя из того, что рыболовы занимались интенсивным собира­тельством растений, некоторые авторы (Г. Рейчель-Долматов) их-то и считают «первооткрывателями» местного земледелия. По мнению других специалистов, земледельцы пришли на побережье из Цент­ральной Амазонии (Д. Лэтрап) или с запада и юго-запада, из Ко­лумбии и Эквадора (Ф. Ольсен). Как бы то ни было, разведение горького маниока возникло в Колумбии и Западной Венесуэле не позднее первой половины II (II) тыс. до н. э., так как во второй поло­вине II (на рубеже II—I) тыс. до н. э. остатки его культурной раз­новидности уже фиксировались на перуанском побережье. Кроме того, во второй половине III _v(koh.III) тыс. до н. э. в поселках на среднем Ориноко появились керамические противни, служившие для приготовления лепешек и муки из маниока. В третьей четверти II (с кон. II) тыс. до н. э. они уже имелись на побережье Колумбии и Западной Венесуэлы, на протяжении I тыс. до н. э. распространи­лись в Восточной Венесуэле, к середине I тыс. до н. э. были извест­ны в верховьях Амазонки, а к концу I тыс. до н. э. — на р.Укаяли и на Антильских о-вах. Некоторые авторы считают, что эти против­ни были нужны не столько для обработки маниока вообще, сколько Для приготовления из него особого вида муки (фарина). Если это так, то их появление могло свидетельствовать об относительно высо­кой стадии культивации маниока.

В начале I тыс. до н. э. на памятниках Колумбии и Западной Ве­несуэлы противни исчезли, зато появились многочисленные зерно­терки и куранты (метате и манос). А во второй четверти I тыс. до н. э. на среднем Ориноко уже бесспорно возделывали мапс. Некото- 11 История первобытного общества

рые исследователи интерпретируют это как смену маниокового зем­леделия маисовым. Видимо, картина здесь была сложнее, так как араваки, например, применяли зернотерки и куранты для растира­ния не только маиса, но и мяса, и овощей, а обработка маниока не обязательно требовала использования противней. Кроме того, раз- ведение маиса и маниока вполне возможно в рамках единого хозяй­ственного комплекса. Некоторые араваки, например, выращивали на новом участке в первый год маис и фасоль, а во второй — маниок и бананы. Другое дело, что низменности Восточной Венесуэлы, Гви­аны, Суринама и Антильских островов больше подходили для куль­тивации маниока, а возвышенности и предгорья Колумбии и Запад­ной Венесуэлы — для маисового комплекса. Однако судя по этногра­фическим данным, местное индейское население не придерживалось строго этого экологического разграничения. В начале XVII в. на по­бережье Гвианы индейцы, например, выращивали и маис, и маниок, причем урожаи маиса достигали внушительной цифры (сам-1000, сам-1500). К сожалению, имеющиеся археологические данные не позволяют полностью воссоздать облик местных древних земледель­ческих комплексов.

По-видимому, первоначально индейцы выращивали культурные растения па небольших придомных участках, которые до недавнего времени сохраняли большое значение в их земледельческой системе. Земледелие имело богарный или лиманный характер. Основным ору­дием была палка-копалка. Позже с ростом населения началась ко­лонизация новых земель. Тогда-то в лесных районах и возникло под­сечно-огневое земледелие и связанные с ним чакрас — участки, ос­вобожденные из-под растительности и временно превращенные ран­ними земледельцами в поля ²⁰⁵.

Иной характер имели изменения земледельческого комплекса в пойменных долинах, где применению прежней техники мешали силь­ные паводки и тяжелые почвы. По мнению А. Зукки, в этих услови­ях больше подходил маис, имеющий короткий срок созревания. Поз­же, когда люди научились разбивать огороды на искусственных на­сыпях, появилась возможность для нового широкого распространения маниока. Такие искусственные поля возникли во второй половине I тыс. н. э. на севере Колумбии, в прибрежной зоне Суринама, на во­стоке Боливии, в Западном Эквадоре , наконец, на о. Маражо в устье Амазонки ²⁰⁶. Эти сооружения были в особенности характерны для араваков. Они требовали высокого уровня организации общества, и не случайно древние испанские хроники сообщают о сложных обще­ственных структурах у араваков севера Южной Америки и Антиль­ских островов. Некоторые специалисты предполагают, что и ран­ние волны культиваторов маниока (культуры барранкос и саладеро) в I тыс. до н. э. тоже были связаны с расселением араваков.

Еще один древнеземледельческий центр, возникший в докерами- ческий период, располагался в Северо-западной Аргентине. Предпо­лагается, что именно там были введены в культуру ачира, ахи, ара­

хис, фасоль-канавалия и некоторые другие растения. К сожалению, этот район изучен еще весьма слабо. Известно лишь, что еще в VII (VI) тыс. до н. э.· местное население занималось интенсивным собирательством съедобных растений. Наиболее ранние находки ке­рамики и следов земледелия здесь восходят к I тыс. до н. э. Люди жили в небольших поселках, состоявших из 2—5 круглых каменных наземных домов или землянок. Во второй половине I тыс. до н. э. в этом районе появились террасные поля, стали возводиться курга­ны и церемониальные платформы, свидетельствующие о развитии социальной стратификации.

К чилийским прибрежным рыболовам земледелие проникло на рубеже нашей эры. Последние волны расселявшихся земледельцев прокатились по южному и восточному побережью Бразилии и захва­тили районы р. Параны во второй половине I — начале II тыс. до н. э. Они были связаны с тупигуарани, культура которых сформиро­валась в Западной Паране.

6.