Антропогеоценоз в системе социально-экономических связей и его географическая адаптивность

Мне уже приходилось отмечать, что термин «социальная адап­тация» лучше заменить на эквивалентное ему по смыслу, но этимологически более точное выражение «социальная адаптив­ность» ².

Общая численность хозяйственного коллектива в первобыт­ном обществе регулировалась пищевыми запасами и полнотой ис­пользования эксплуатируемой территории в ходе производствен­ного процесса. Число трудоспособных членов хозяйственного кол­лектива и, так сказать, запас его производственной мощности также зависели в конечном счете, при прочих равных условиях, от состояния пищевых цепей, объема информационного поля и производительности труда. На состояние пищевых цепей оказы­вает какое-то влияние состояние пищевой сети в целом в грани­цах данного хозяйственно-культурного типа. Иными словами, речь ^в этом случае идет о социальной адаптивности не только по от­ношению к географической среде, но и по отношению к другим хозяйственным коллективам и в более широком смысле — к дру-

_τ ^^,ee R∙, De Vore I. (ed.). Man the hunter. Chicago, 1968; Охотники, собира- чЛ^И’ Рыболовы. Проблемы социально-экономических отношений в доземледель- ^,e_i 1971, № 8.

CohenУ. (ed.). Man in adaptation. Chicago, vol. 1—2, 1969.

гим антропогеоценозам.

О целенаправленном влиянии человека на среду много напи­сано. Не меньше написано в последнее десятилетие о том, что это влияние часто бывает разрушительным. Все же даже в этом последнем случае природные условия изменяются до какого-то предела в направлении приближения к уровню наибольшего, хотя и временного, удовлетворения общественных потребностей. Это означает, что, при прочих равных условиях, в антропогеоценозах шел постоянный процесс «усовершенствования» природной сре­ды. Подразумевается под этим «усовершенствованием» все более полное освоение природных процессов в целях удовлетворения общественных потребностей. Итак, социальная адаптивность зах­ватывает все структурные компоненты антропогеоценоза, пре­образуя их в направлении достижения наибольшего равновесия внутри антропогеоценоза.

Когда последние два десятилетия в советской литературе ста­ли употреблять термин «социальный организм», было упущено при этом, какой смысл вкладывается в слово «организм» в био­логической литературе. Там это дискретная единица жизни, ниже которой живое перестает существовать как неразложимое далее целое, выше которой мы имеем разные биологические совокуп-

--------------------------------------- ·( i'/

¹См., например: Первобытный человек и природная среда. M>, 1974.- '

_cτll, состоящие из тех же организмов (клоны, популяции, « )’, но связанные между собой значительно менее тесно, чем

клетки внутри организма. Способом воспроизводства организма всегда является размножение. С этой точки зрения выражение «социальный организм» малоудачно, так как оно переносит в социологию и историю биологический термин с вполне конкретным содержанием и экстраполирует его на явления, передающиеся _от поколения к поколению не через биологический процесс раз­множения, а в процессе научения и передачи суммы исторических знаний и социального опыта от старшего поколения к младшему. Правда, сейчас стали писать и о социальном наследовании, но по отношению к такому словоупотреблению можно привести при­мерно те же возражения, что и в только что рассмотренном случае.

Однако, каков бы ни был сам термин, его использование и широкое распространение во многих отношениях симптоматичны. Они отразили возрастающую тенденцию к осознанию структур­ности явлений культуры и социальной организации, осознанию их организованности из отдельных элементов более низкого порядка и функционально полного и точного взаимодействия этих элемен­тов. И более глубокое проникновение в сущность социальных явлений, и эвристическая сила системного подхода, принесшего многочисленные плоды во многих областях человеческого знания, лежат в основе начавшегося анализа общественных явлений как структур большей или меньшей степени сложности, и такой ана­лиз завоевывает все более значительное место не только в плане

теоретических предпосылок, но и при конкретном сборе истори­ко-культурных фактов, и в описании отдельных общественных явлений.

Какова структура такого компонента человеческой культуры, как, скажем, материальная культура, компонента достаточно четко очерченного? Можно по-разному классифицировать основные компоненты материальной культуры и по-разному оценивать их взаимное соподчинение, но ясно, что пища, жилище, хозяйствен­ные постройки, хозяйственные орудия представляют собой доста­точно независимые компоненты, каждый из которых может рас- ^сматриваться самостоятельно ². Кстати сказать, каждый из этих элементов действительно выделяется и при изучении, и при карто­графировании материальной культуры, о чем свидетельствуют Разнообразные историко-этнографические атласы, издаваемые η ‘ ^c*∙ также: Блаиберг И. В,, Юдин Э, Г. Становление и сущность системного ^в°Д«ода. М., 1973.

_κvС**.: Токарев С. А. К методике этнографического изучения материальной ^{y Ьт}Уры,—· Советская этнография, 1970, № 4.

в разных странах. Но таксономическая самостоятельность этих элементов, их большая или меньшая независимость в своих фор- мах друг ΌΤ друга проявляются только на этом самом высоком уровне, да и то имеют лишь относительное значение: если пища как компонент культуры, пожалуй, действительно может претен­довать на ту или иную самостоятельность ^[127], то жилище, хозяй­ственные постройки и даже хозяйственная утварь часто связаны материалом (дерево), хозяйственные постройки и жилище со­относятся топографически и т. д. Если же мы рассматриваем каж­дый из этих компонентов материальной культуры в отдельности, то внутри их четко выделяются системы составляющих их эле­ментов, иерархически соподчиняющихся друг другу. Иерархия носит при этом многоступенчатый характер, и поэтому мы можем сказать даже, что мы сталкиваемся не с иерархией отдельных элементов, а с иерархией систем этих элементов.

Несколько слов о пище в качестве примера. Если рассматривать пищу не с точки зрения того, что она дает организму человека, не с точки зрения рациона питания, а в плане этнографической оцен­ки, в плане оценки ее места в культуре данного общества или дан­ного народа, то основное, что в ней выделяется, это не набор про­дуктов, более или менее общий у многих как земледельческих, так и скотоводческих народов, а способ приготовления. В первую оче­редь разный характер использования огня (открытый очаг, от­крытая жаровня, применение тандыров, разнообразные виды печей), потребление пищи преимущественно в жареном или в варе­ном виде, способы ее консервирования, наконец, употребление сырых непереработанных продуктов питания — все это довольно сложные культурные навыки, разнообразное сочетание которых создает неповторимость пищевого комплекса каждого народа. С хозяйственным укладом (а через него и с географической средой жизни) связана периодичность приема пищи, а со сложившейся традицией, религиозной или культурной,— ее культовое и празд­ничное потребление. Рассматривая эту последнюю сферу под углом зрения функций, которые обеспечивает именно пища в общей структуре культуры, пожалуй, нужно признать ее по отношению к пищевому комплексу вторичной — ведь не ею, а именно пищевым комплексом создается в первую очередь этническое своеобразие в пище. В то же время перечисленные только что пищевые навыки (так же как и традиции приема пищи) — явления сложные, кото­рые включают в себя элементы, не независимые друг от друга, а образующие сложные иерархические системы.

То же можно повторить про жилище и хозяйственные пост­ройки, так же как и про хозяйственные орудия. Положение очага внутри или вне жилища, положение самого жилища по отношению к поверхности земли (землянка, полуземлянка, наземное жилище)

как будто представляют собой основные характеристики. Характер наземного жилища, конусообразная его форма (отсутствие крыши) или наличие углов в его конституции (выделение как структур­ного элемента крыши), наконец, разборное оно и переносное или постоянное — это, очевидно, те особенности, о которых имеет смысл говорить только по отношению к наземному жилищу, то есть эти особенности составляют вторичный набор признаков по отношению к основным характеристикам.

Кажется, не будет преувеличением сказать, что и в сфере духов­ной культуры исследователь сталкивается с той же иерархией составных частей и структурных элементов. Основная заслуга К. Леви-Стросса как раз и состояла в том, что он в первую очередь увидел и сумел аргументировать наличие структурной органи­зованности в мифе и частично н магической и религиозной обряд­ности, затем уже перенеся свои наблюдения и на сферу материаль­ной культуры. Его интерпретации собственных наблюдений во многом спорны, как показали последующие критические исследо­вания, в частности и советских исследователей, но это не снижает значения самих наблюдений, которые, несомненно, доброкачествен­ны и стимулировали дальнейший поиск в том же направлении. Ре­зюмируя предшествующие по необходимости краткие замечания, мы, по-видимому, можем сказать, что структура культуры как цело­го иерархична и что любая сфера культуры, будь то социальная ор­ганизация в широком смысле слова, хозяйственная деятельность, материальная культура или идеология, состоит из элементов, ие­рархически соподчиняющихся друг другу. Подход к антропогеоце­нозу с этой точки зрения в первую очередь предполагает поиск его места в системе социальных связей и определение его положения по отношению к другим явлениям как сходного, так и отличного порядков.

Сам антропогеоценоз, как нам уже пришлось убедиться, пред­ставляет собой довольно сложную структуру, включающую в себя значительное число компонентов. Прежде всего это хозяйственный коллектив, выступающий в трех ипостасях — по отношению к производству в виде той своей части, которая представлена полно­ценными работниками, по отношению к воспроизведению в виде эффективного репродуктивного объема данного коллектива и по

отношению к потреблению пищи в виде целого. Далее идет эксплуатируемая территория, которая также определяется нес­колькими характеристиками — общей площадью (это особенно важно для охотничье-собирательских и кочевых антропогеоцено­зов), площадью непосредственно обрабатываемой земли (что в первую очередь существенно для земледельческих антропогеоцено­зов), плодородием почвы и ценностью кормовых угодий, наконец, характером ландшафта. Третий структурный компонент антропо­геоценоза — производственная деятельность ввиду ее важности и собственной структурной сложности. При небольшом объеме детальных данных, находящихся в нашем распоряжении, мы еще лишены в полной мере возможности судить о подлинной сложности производственной деятельности. Полемика между В. Р. Кабо и А. И. Румянцевым о продолжительности рабочего дня в первобыт­ном обществе иллюстрирует относительность наших знаний в этой области ^l, и требуются тщательные дальнейшие исследования, чтобы прояснить многие конкретные стороны производственной деятельности в разных по характеру антропогеоценозах. Еще боль­ше выступает структурная сложность антропогеоценоза при рас­смотрении его внутренних функциональных характеристик, напри­мер информационного поля. Э. Г. Юдин справедливо писал, что этот компонент наиболее неопределенен и пока с трудом поддается объективной количественной характеристике. Остановимся на структуре этого компонента. Я полностью разделяю подход к этническим общностям как к носителям сгустков информации, что было убедительно аргументировано С. А. Арутюновым й Η. Н. Чебоксаровым^[128][129]. Является ли хозяйственный коллектив внутри антропогеоценоза также носителем такого информативного сгустка? Весьма вероятен положительный ответ на этот вопрос, который, конечно, не означает приравнивания хозяйственных кол­лективов к общностям этнического типа. Коль скоро мы приняли положение об иерархии структурной организованности культуры, в том числе и духовной культуры, мы должны признать, что и ин­формация организована по иерархическому принципу, тем более информация, циркулирующая внутри и в пределах человеческого общества, и что сгущения ее имеют разные таксономические уровни. Информация, циркулирующая внутри антропогеоценоза, может быть разложена на «несколько уровней. Первый из них — этнический уровень, то есть тот запас культурных ценностей, традиций, религиозно-магических представлений, которые вхо-

_τв этническое самосознание и предопределяют включение _яМенн° В состав данного народа и никакого другого. Второй уро­вень, видимо, составляют те знания и представления, которые связаны с отношением данного антропогеоценоза с другими _анТропогеоценозами сходного или, наоборот, противоположного типа, иными словами, все то, что входит в сферу обмена и контак­тов. Наконец, в качестве третьего уровня можно выделить те конк­ретные знания, которые накоплены в коллективе и которые состав­ляют его узколокальную специфику: определенные агротехничес­кие навыки и наблюдения, полученные в процессе ведения земле­дельческого хозяйства на данных почвах, навыки пастьбы животных в условиях именно данного ландшафта и выбора лучших пастбищ, знакомство с охотничьими угодьями и т. д., то есть по возможности полное представление о своем микрорайоне.

Информационное поле живет своей самостоятельной жизнью (законы которой входят в компетенцию социальной психологии), и если хозяйственная деятельность коллектива суммарно может быть охарактеризована числом его трудоспособных членов лишь с небольшими модификациями, относящимися к уровню их хозяйственной квалификации, то объем информационного поля никак не сводится к этой величине и запас традиционного произ­водственного опыта в нем является гораздо более важным, при прочих равных условиях, чем то количество людей, которое им владеет. При равной квалификации большее число людей всегда произведет больший объем работ, если количественная разница будет достаточно значительной, тогда как большой объем инфор­мационного поля даже у малочисленного коллектива будет спо­собствовать его хозяйственному процветанию, обеспечивая высо­кую производительность труда и более эффективное использование эксплуатируемой территории. В то же время объем информацион­ного поля чутко реагирует на информационное поле соседних кол­лективов и обмен производственным опытом между ними.

Итак, антропогеоценоз, как мы видим, представляет собой достаточно сложную структуру, насыщенную богатыми функцио­нальными связями. Однако, по-видимому, все же правомерно считать его достаточно элементарной системой в совокупности социальных структур данного общества. Какие аргументы можно привести в пользу такого утверждения? Антропогеоценоз представ­ляет собой элементарную единицу первобытного хозяйства (аргу- ^Ьнты в пользу этого утверждения были приведены раньше), внутри его осуществляется сложная циркуляция информации и, самое главное, сгущение информации, специфически характерной именно для данного антропогеоценоза. Антропогеоценоз выступает ^На низшем уровне в качестве самостоятельной единицы в сфере ^Графических адаптаций, культуры, а также ,в экономической ^cΦθpe, когда один хозяйственный коллективгвступает в отношения ^т°Рговли и обмена с другими. Таким образом, будучи сложным

явлением сам по себе, он в то же время элементарен по отношению ко многим другим, более широким общественным явлениям, ВХОДЯ в них составной ячейкой. Это его свойство и определяет его зна­чение в системе социальных связей и заслуживает специального рассмотрения.

История мало знает обществ, которые на протяжении длитель­ного периода времени существовали бы замкнуто, без всякой связи с другими обществами. Для антропогеоценоза контакт с дру­гими антропогеоценозами также составляет скорее постоянный ас­пект его жизни, чем исключение. Через этот контакт данный антропогеоценоз входит в общую систему экономики того или иного общества. Каковы конкретные формы таких контактов? Если говорить о контактах регулярных и функционально необходи­мых, то это прежде всего контакты обменные и торговые. Они могут осуществляться и впрямую, а для антропогеоценозов клас­сового общества — через рынок. В последнем случае антропогеоце­ноз сразу же попадает в сложную сеть экономических связей со многими антропогеоценозами определенного района, и конкретный вклад каждого из них в торговый баланс определяется многими экономическими факторами. Очевидно, при прямом обмене дейст­вие этих факторов менее значительно. Такой обмен наверняка уже имел место на заре контактов между первобытными коллективами, а первыми его археологическими свидетельствами являются геогра­фически широкое использование в палеолите кремня, происходя­щего из определенных мест, и относящиеся к мезолиту и неолиту данные об очень обширном ареале распространения янтаря. Трудно представить себе по отношению к этой эпохе какие-то общие рынки наподобие первобытных ярмарок. Несомненно, обмен производился впрямую и захватывал все большее число коллективов на протяже­нии многих поколений. В конце концов это привело к значитель­ным ареалам распространения каких-то поделочных материалов для изготовления орудий труда и украшений.

Рассматривая антропогеоценозы как явления и характеризуя их внутреннюю структуру, я уже отмечал, что антропогеоценозы, по-видимому, не иерархичны по отношению друг к другу; и не совокупность, а множество их составляет сходный хозяйственно­культурный тип. В общей форме такая формулировка, наверное, верна, но за пределами нашего рассмотрения остались симбионтные антропогеоценозы, примеры которых можно привести во множест­ве. Что подразумевается под симбионтными антропогеоценозами? Такие сочетания различающихся географически и экономически антропогеоценозов, которые отражают настоятельную экономи­ческую необходимость их связи. Один из антропогеоценозов произ­водит продукты и предметы, нужные второму, и наоборот. Разуме­ется, это далеко не всегда парные сочетания, иногда они охватыва­ют многие антропогеоценозы и превращаются во взаимоотношения между обществами, относящимися к разным хозяйственно­

_культурным ^типам· Однако такие взаимоотношения все равно конк­ретно проявляются в форме симбиотических связей, не всегда стабильных, отдельных антропогеоценозов. Примеры таких симбиотических антропогеоценозов, как уже говорилось, много­численны. Возьмем, например, оленных, или кочевых, и береговых, или сидячих, чукчей. В. Г. Богораз убедительно показал, какая тесная хозяйственная связь существует между этими двумя груп­пами и как они необходимы друг другу, получая каждая от другой большой ассортимент необходимых продуктов и вещей. Столь тесный симбиоз, включающий, кстати сказать, и эскимосов, _то есть перешагивающий этнические границы, надо думать, образовался достаточно давно, иначе невозможно себе представить специализацию и оленеводческого хозяйства, и хозяйства охотни­ков на морского зверя. А последнее, как подтверждают конкретные археологические материалы, существует на азиатском побережье Берингова пролива уже минимум две тысячи лет. Аналогичные отношения взаимовыгодного обмена и регулярных торговых связей имели место и между береговыми и оленными коряками на Камчат­ке, и вообще они широко засвидетельствованы сибирской этногра­фией и этнографией Северной Америки. Но не менее красноречи­вые примеры можно привести и из этнографии тропического пояса. Один из них — хозяйственная взаимозависимость тода, с одной стороны, бадага и кота, с другой, на территории Южной Индии. Специализация хозяйства тода в направлении разведения буйволов ставит их перед необходимостью получать зерно со стороны, в частности от бадага, которые в свою очередь получают от тода молоко. Компенсация за это молоко осуществляется со стороны кота и бадага также и изделиями ремесленного труда. Итак, симбиотические антропогеоценозы представляют собой реальный факт, распространены достаточно широко и вводят какой-то эле­мент иерархии в организацию антропогеоценозов разной хозяйст­венной специализации. И археологические материалы дают нам много примеров зависимости антропогеоценозов охотников и соби­рателей, а также кочевников от антропогеоценозов земледельцев. Однако в подавляющей своей части это взаимоотношения антропо­геоценозов разной хозяйственной специализации. Привести при­меры симбиотической общности антропогеоценозов одинаковой хозяйственной специализации гораздо труднее.

>Возвращаясь к системе первобытной экономики, нужно отме­тить, что обмен между отдельными хозяйственными коллективами, образующими самостоятельные антропогеоценозы, возник, оче- ^ВиДно, на самых ранних этапах человеческой истории. На каком- ^τ°^,также, наверное, очень раннем, этапе сфера обмена охватила снмбионтные антропогеоценозы, в подавляющей своей массе имев- ^Ие разную хозяйственную специализацию. Характер обмена и в ^ервом и во втором случае целиком определялся тем, что произво- ^л тот или иной хозяйственный коллектив, а Это в свою очередь

определялось ресурсами эксплуатируемой им территории и направ- лением хозяйства, также существенно зависевшим от нее. Поэтому в первобытном обмене не хозяйственный коллектив сам по себе, а именно антропогеоценоз занимал ключевую позицию, этим и детер­минируется его исключительная роль в экономических отношениях внутри первобытного общества.

Как проявляет себя в отдельных антропогеоценозах процесс географической адаптации и в чем он конкретно выражается? Ландшафт эксплуатируемой территории, пожалуй, в первую оче­редь важен при заселении ее человеком: земледельческие коллекти­вы либо не заселяли территорий, сплошь покрытых лесом, либо должны были преобразовать их перед тем, как начать нормаль­но эксплуатировать (сведение на нет больших площадей леса, подсечно-огневое земледелие и т. д.). Наобброт, при заселении охотничьим коллективом лесного участка он сразу же становился полноценной эксплуатируемой территорией (антропогеоценозы индейцев реки Шингу в Бразилии или антропогеоценозы пигмеев в Центральной Африке, например). Численность такого коллек­тива, при прочих равных условиях, уже на протяжении первого поколения и, во всяком случае, во втором поколении регулирова­лась богатством фауны в пределах охотничьей территории, конк­ретно говоря, в границах данного лесного участка. Запас потенци­альной охотничьей добычи лимитировал общую численность хозяй­ственного коллектива, а с нею и количество людей брачного возраста, которое в свою очередь предопределяло размеры воспро­изводства и, следовательно, численность следующего поколения. Аргументирована точка зрения, согласно которой демографические параметры входят даже в систему генетических адаптаций тех или иных популяций ^[CXXX]. Хозяйственная деятельность как итоговая составляющая усилий отдельных индивидуумов, максимальная хозяйственная эффективность коллектива также, при прочих равных условиях, предопределены демографическими характе­ристиками. Численность животных в пределах определенных участков колеблется в довольно широких пределах и имеет маятни­ковый характер. Если в ней нет кризисных явлений, то необходи­мый коллективу запас пищи должен соотноситься с годами не максимальной, а минимальной продуктивности охотничьей терри­тории. Если же мы сталкиваемся с кризисами в животном мире (голодовки, эпидемии, миграции хищников), то наступает кризис­ная ситуация и в хозяйственном коллективе: он либо вымирает (собирательство может восполнить недостаток пищи лишь в слабой степени и на короткий промежуток времени), либо должен перейти к иной системе хозяйства и жизнеобеспечения, либо, наконец» вынужден покинуть эту экологическую нишу и занять новую·

рассмотрим далее пример эксплуатации той или иной террито- _{и зе}мледельческим хозяйственным коллективом. Не будем затра­гивать этап подготовки земли к эксплуатации, скажем сведения ^Геса. История подсечно-огневого земледелия достаточно полно _й3учена археологически в пределах Восточно-Европейской рав­нины ^l, но археологические данные оставляют без освещения пере­ходные периоды, когда тот или иной коллектив или та или иная группа коллективов в пределах обширной территории уже пол­ностью исчерпали ресурсы земли и должны перейти к освоению нового участка. Наверное, такое освоение происходило постепенно, но мы, повторяю, оставляем такие переходные ситуации без рас­смотрения, чтобы не затемнять основной картины. При наличии готового к агротехническому использованию участка земли и при прочих равных условиях (имеется в виду в первую очередь уровень традиционной культуры земледелия в данном хозяйственном коллективе) эффективность земледелия будет определяться нес­колькими факторами: исходным плодородием почвы (чернозем или каштановые почвы, например, по-разному отвечают даже на самые простые агротехнические работы), сочетанием в достаточной концентрации микроэлементов, достаточным количеством скота, дающего нужное количество навоза на удобрение полей, но и требующего необходимых пастбищ, в засушливых районах — наличием воды. Все это показатели, легко поддающиеся количест­венному учету. Из него легко вывести в условиях конкретного этнографического изучения оптимальный баланс, потребный для функционирования данного хозяйственного коллектива, подразу­мевая под этим эффект возделывания разных культур. Дальней­шая схема рассуждений общая с предыдущим случаем. Этот баланс предопределяет минимальный лимит урожая (численность коллек­тива соотносится, как уже говорилось, не с максимальными, а с минимальными цифрами необходимых запасов пищи), а через него и демографические характеристики хозяйственного коллектива в пределах данного антропогеоценоза.

Однако адаптивные процессы, идущие в социальной сфере антропогеоценоза, не ограничиваются только перечисленными яв­лениями. Хозяйственные постройки и жилища во многом отражают ландшафтно-климатическую специфику не только того или иного ландшафтного пояса, но и особенности именно данного микроланд- ^ui⅛φτa и микрорайона: локальные вариации в конструкциях жилищ У народов со значительным ареалом расселения не сводятся только ^κгосподству тех или иных традиций. То же можно повторить и про народную одежду, локальная специфика которой отражает не толь- ^{Ко т}Радиционно сложившиеся стереотипы, но и функциональную Рациональность в зависимости от климатических условий, харак-

Во ^См7 ^κP^a