Введение

Сравнение Сибири с Америкой весь­ма часто встречается и, так ска­зать, само напрашивается.

Н. М. Ядринцев

Освоение Северной Азии русскими и колонизация Северной Америки англичанами и французами в XVI-XVIII вв.

обратное воздействие этих процессов на социально-экономическое, культурное, а отчасти и политическое развитие бывших европей­ских держав-метрополий—Англии и Франции.

Сибирская эпопея русских и североамериканские колониальные предприятия англичан и французов начались приблизительно в од­ну и ту же историческую эпоху, проистекали в относительно близ­ких природно-климатических условиях, сталкивались со схожими внутренними и внешними проблемами и аналогичными вызовами со стороны окружающей среды. И в Северной Америке, и в Север­ной Азии в XVI-XVIII вв. шло интенсивное политическое, хозяй­ственное, культурное, научное, ментальное освоение пришельцами из Европы новых пространств и новых реалий; происходили чрез­вычайно резкие (и порой трагические) сдвиги в жизни аборигенных сообществ. В это же время Лондон, Париж, Москва и Петербург вырабатывали определенные юридические и идеологические под­ходы к своим новым владениям, новым подданным, к организации управления ими.

Безусловно, между теми событиями, которые происходили на протяжении столь длительного временного периода в Английской Америке, Новой Франции и Сибирском царстве, между принесен­ными туда европейцами и развивавшимися там институтами и практиками было немало различий. Однако, с нашей точки зре­ния, сравнительно-историческое исследование различных аспектов колонизационных процессов, происходивших в Северной Азии и в Северной Америке в XVI-XVIII вв., которое представляет основ­ную цель работы, вполне допустимо и оправдано. Во-первых, с его помощью мы сможем увидеть общие и особенные черты в истории отдельных стран и регионов — и прежде всего в нашей собствен­ной истории. Во-вторых, оно поможет «вписать» великую сибир­скую эпопею, традиционно рассматривавшуюся достаточно изоли­рованно от других подобных явлений, во всемирно-исторический контекст и обеспечить ей там достойное место. При этом, конеч­но, речь ни в коем случае не идет ни о какой «подгонке» русской

колонизации под тот или иной западный образец. Скорее, можно го­ворить о переосмыслении феномена колониализма Нового времени с учетом опыта русской колонизации^[2]. Соответственно, в-третьих, это исследование может внести вклад в решение фундаментально­го вопроса о сущности, месте и роли колонизации в истории всего мирового сообщества^[3]. При этом, в-четвертых, оно будет способ­ствовать преодолению европоцентристского, а лучше сказать за­падноцентристского, подхода к истории Нового времени как к ис­тории возвышения Запада и вестернизации остального мира. На­конец, в-пятых, оно, быть может, позволит лучше понять место и роль нашей страны во всемирно-историческом процессе в целом и в цивилизационной «системе координат» в частности^[4].

Сразу же уточним, что географические рамки работы охваты­вают так называемую большую или историческую Сибирь —тер­риторию от Урала на западе до Тихого океана на востоке и от Северного Ледовитого океана на севере до границ Китая на юге, т. е. всю Северную Азию, попавшую в орбиту русской экспансии в XVI-XVIII вв. Говоря о Северной Америке, мы имеем в виду Севе­роамериканский континент к северу от р. Рио-Гранде —опять же в тех пределах, в каких он был освоен англичанами и французами за первые три столетия, прошедшие после открытия Нового Света^[5]. В количественном плане это вполне сравнимые объекты: территория исторической Сибири составляет около 13 млн км², а пространства, которые в середине XVIII в. входили в состав всех владений Лондо­на и Парижа в Северной Америке, — более 10 млн км². Расстояние (по прямой) от среднего Урала до побережья Охотского моря Ти­хого океана равняется приблизительно 4,5 тыс. км. Это почти со­ответствует протяженности всего Североамериканского континента по широте Великих озер.

Что касается хронологических рамок, то целесообразно в целом ограничить рассмотрение временным отрезком, берущим начало от основания англичанами и французами их первых постоянных по­селений в Северной Америке (начало XVII в.), а применительно к Северной Азии —от похода Ермака (первая половина 1580-х годов) и продолжавшегося до 60-70-х годов XVIII в. При таком подхо­де условной верхней временной границей для Английской Амери­ки будет начало предреволюционного кризиса, предшествовавшего Войне за независимость США (середина 1760-х годов); для фран­цузской колонизации—Парижский мир 1763 г., по условиям кото­рого Франция лишилась практически всех своих североамерикан­ских колоний; для Русской Сибири — ликвидация Сибирского при­каза в том же 1763 г. Все это, конечно же, не исключает возможно­сти, проведения отдельных параллелей «вперед» на последующие десятилетия и даже столетия. В то же время необходимо подчерк­нуть, что сравнение исторических процессов и явлений, имевших место на территории Азиатской России, Соединенных Штатов и Британской Северной Америки с конца XVIII в.

По истории освоения Сибири, равно как и по истории ан­глийской и французской колонизации Северной Америки написа­но огромное количество общих и специальных исследований. Про­сто перечислять их нецелесообразно, а подробный историографи­ческий разбор не входит в число наших задач (и возможностей). В то же время важно отметить, что для получения наиболее пол­ного представления о различных аспектах процессов и событий, имевших место в Северной Америке и в Северной Азии, нам было необходимо привлечь не просто работы ученых различных исто­рических школ, но и работы тех авторов, которые рассматривали

русскую, английскую и французскую колонизацию под различны­ми «углами зрения», с точки зрения разных «уровней» и «степеней приближения». Так, в том, что касается североамериканских сюже­тов, мы использовали, с одной стороны, работы по колониальному периоду в истории США и Канады (в первую очередь, конечно, американских и канадских авторов), с другой —труды специали­стов по истории английского и французского колониализма. Есте­ственно, что подходы и проблематика исследований тех авторов, которые пишут национальную историю (и тем более свою нацио­нальную историю), и тех, которые описывают заморские предпри­ятия колониальных империй прошлого, существенно различаются. В первом случае упор делается на истории пространства и лю­дей, его осваивавших, на истории формирования новых обществ, во втором — на различных аспектах политики метрополий, а также на политическом, военном, культурном измерении колонизацион­ных процессов^[6]. Необходимо также учитывать традиционные раз­личия в подходах «англо-саксонских» (английских, американских и англо-канадских) и французских и франко-канадских историков ко многим проблемам, связанным с колониальным соперничеством Англии и Франции, отношениями подданных двух держав с индей­цами и т. п.^[7]

В том, что касается истории Сибири, мы старались привлечь на­блюдения и выводы специалистов различных эпох, школ и идеоло­гических направлений, по-разному трактовавших процессы, проис­ходившие в Северной Азии в интересующее нас время, и описывав­ших их в различных терминах («завоевания», «колонизации», «пре­

имущественно мирного присоединения», «освоения», «фронтира» и др.)^[8].

Однако есть группа исследований, на которых, говоря о состо­янии научной разработки темы, целесообразно остановиться по­дробнее. Во-первых, это те общие работы по истории колониализ­ма и колониальной политики Нового времени, где затрагивается одновременно и английская, и французская, и русская экспансия; во-вторых, труды по истории освоения Сибири, где содержатся от­дельные упоминания об опыте колонизации Северной Америки и, наоборот, — труды по колониальному периоду в истории США и Канады, где имеются ссылки на сибирский опыт (сразу же за­метим, что последние встречаются значительно реже). Наконец, в-третьих, это немногочисленные собственно компаративные иссле­дования, где идет речь о Сибири и Северной Америке.

Что касается первой группы работ, то она представлена в основ­ном относительно недавними исследованиями, относящимися уже к постколониальной эпохе. В трудах апологетов западноевропей­ского колониализма XIX - первой половины XX в. речь шла, как правило, только о заморской экспансии. Соответственно Англия, Франция и их колонии там фигурировали постоянно, а Россия упо­миналась крайне редко (и чаще в связи не с Сибирью, а со Средней Азией). Исключения составляли работы европейских критиков ко­лониализма, которые достаточно часто проводили параллели меж­

ду различными типами колонизаций. В частности, русской коло­низации был отведен раздел в известной брошюре К. Каутского, который, кстати, отметил, что русских в Сибирь влекло «то же, что и французов в Канаду, то есть торговля мехами»^[11].

Однако в большинстве случаев, когда о России и о русской коло­низации речь все же заходила, подчеркивалось, что это «особый», «исключительный» случай.

Из работ более позднего времени отметим небольшой обобщаю­щий очерк Ф. Моро, где в числе стран-колонизаторов фигурируют не только Англия и Франция, но и Россия (хотя о последней го­ворится очень мало)^[14]. Никаких сравнений французский историк не проводит, ограничиваясь лишь констатацией того, что «русские с Сибирью, Аляской, Алеутскими островами, Кавказом, Закав­казьем, частью Армении и Туркестана могли соизмериться с ан­гличанами и французами»^[15].

В целом аналогичный характер носит работа Ю. Дешана, где автор упоминает о «великом броске русских в Сибирь»^[16] и пере­числяет основные этапы русской экспансии в Северной Азии^[17]. При этом автор замечает, что «с Сибирью и Аляской русские открыли и завоевали иной Новый Свет»^[18].

Несколько больше информации о русской колонизации содер­жится в монографии М.Девеза, попытавшегося дать своего рода

срез отношений Европы и остального мира на исходе XVIII столе­тия^[19]. В частности, в его работе отмечается, что к концу XVIII в. Сибирь стала «продолжением, объемным расширением России» (соответственно раньше она таковым не была)^[20].

Интересные замечания по поводу колонизации Сибири со­держатся в комплексных работах французского специалиста Ж. Мейера. В них открытие и освоение русскими Северной Азии рассматривается в контексте европейской экспансии Нового вре­мени. При этом обращается внимание на сходство между Си­бирью и Французской Канадой XVII-XVIII вв., которое, по мне­нию Ж. Мейера, заключалось в наличии огромных пространств, малой численности и плотности аборигенного населения, а также в известной «хрупкости» и «эфемерности» европейского присутствия на большей части их территории, формально «на бумаге» входив­шей в состав русских и французских владений^[21].

В своих работах Ж. Мейер отмечает неравномерное распростра­нение в Европе информации о географических открытиях (в част­ности, особо подчеркивается тот факт, что на протяжении долго­го времени на Западе не было информации о русских открытиях в Северной Азии)^[22]. Также подчеркивается роль сибирских торговых путей в распространении в Европе восточных товаров (в частности, чая)^[23].

Весьма обстоятельный анализ различных типов колонизации, включая и русскую, содержится в работе немецкого историка В. Райнхарда^[24]. Русский колониализм он определяет как «внутрен­ний», происходящий в пределах какого-либо одного «непрерывно­го» государственного образования, сравнимый с английской коло­низацией Уэльса или окраин Римской империи^[25]. В своей работе В. Райнхард подчеркивает, что колониализм как явление отнюдь не ограничивался заморскими территориями, но включал и континен­

тальные империи. Решающим фактором, по его мнению, выступало господство, основанное на использовании различий в уровне разви­тия. Описывая колониализм эпохи модерна как европейский фено­мен (и относя при этом Россию к Европе), В. Райнхард подчеркива­ет, что аналогичные явления можно было наблюдать и в странах, относящихся к другим цивилизациям: Китае, Японии, а отчасти Эфиопии и Египте. В этой связи интересно его замечание о сход­стве российской, американской и китайской колонизации, которая развивалась на базе переселенческих колоний^[26]. Говоря непосред­ственно о России, Райнхард отмечает «географическую и истори­ческую преемственность» ее экспансии с попытками европейского продвижения на Восток, имевшими место в Средние века: «Коло­низация Сибири может рассматриваться как заключительная фаза этой колонизации, как создание Европы нового времени без чего Европа не распространилась бы до Тихого океана»^[27].

Комплексный анализ феномена колонизации Нового времени был предпринят известным французским историком М. Ферро. В своей работе он рассматривает историю колонизации с различных сторон (колонизаторов, колонизуемых народов, колонизуемых про­странств и т. д.). Кроме того, Ферро указывает, что колонизация — это явление, связанное отнюдь не только с действиями европейцев за пределами Европы в определенную историческую эпоху, но и с событиями, происходившими в разных частях света, в различные исторические эпохи (в качестве примера приводится арабская и ту­рецкая колонизация Африки и Азии, китайская колонизация Ти­бета, японская колонизация Хоккайдо и других островов и т. д.)^[28].

М. Ферро неоднократно упоминает о русской колонизации, но при этом он, как правило, помещает ее именно в европейский кон­текст и, быть может, не всегда оправданно придает ей некоторые западноевропейские черты. Так, говоря о начале продвижения рус­ских на Север в XV в., он отмечает, что оно «также представляло собой в своем роде (ив миниатюре) эквивалент движения порту­гальцев к мысу Доброй Надежды; речь шла о том, чтобы обогнуть с севера то, что осталось от Монгольской империи, чтобы достичь богатств Дальнего Востока»^[29].

В целом следует признать, что в общих работах по истории ко­лониализма русской колонизации Сибири, как правило, уделяется весьма скромное внимание. Помимо вышеназванных монографий можно указать, пожалуй, лишь на ряд справочных изданий по ко­лониализму^[30] (хотя там порой чаще упоминается русская экспансия в Центральной Азии и на Кавказе^[31]).

Говоря о второй группе работ, следует подчеркнуть, что отдель­ные упоминания о сходстве или различии между историческими процессами и явлениями, происходившими в Северной Америке и в Северной Азии в Новое время, встречались и встречаются доста­точно часто. Прежде всего это относится к работам по русской и сибирской истории.

Сама по себе мысль о том, что покорение Сибири и прежде всего разгром русскими Сибирского ханства можно сравнить с завоева­нием Нового Света, возникла еще в середине XVIII в. Вольтер в первом томе «Истории Российской империи в царствование Петра Великого» (увидевшем свет в 1759 г.) писал о том, что приход рус­ских в Сибирь сравним с приходом испанцев в Америку, а Ермак завоевал Сибирское ханство «как Кортес Мексику»^[32].

В последующие десятилетия этот тезис получил достаточно ши­рокое распространение и одобрение. Доказательством этого может служить тот факт, что в начале XIX в. в российских правитель­ственных кругах Сибирь часто рассматривали как «Мехику и Перу наше»^[33]. Поскольку по «внешним» признакам (природные условия, климат и т. п.) российские владения в Северной Азии имели мало общего с испанскими колониями в Западном полушарии, а на опре­деленные сходства их социальной структуры российские чиновники

александровской эпохи вряд ли обращали внимание, можно предпо­ложить, что именно обстоятельства завоевания (его относительная легкость) и характер последующего использования (как источник обогащения метрополии) и были решающими аргументами в поль­зу популярности подобного сравнения. Впрочем, свою роль могли играть и соображения престижа. Не следует забывать, что до опре­деленного момента такое сравнение могло быть весьма лестным для России, так как ставило ее в ряд великих колониальных держав то­го времени. В свою очередь, это способствовало, с одной стороны, повышению ее международного авторитета, а с другой, лишний раз подчеркивало ее «европейскость».

В этой связи не случайно, что в 1821 г. аналогичный пассаж по­является у Н. М. Карамзина в девятом томе «Истории государства Российского». Ермак описывается там, как «российский Пизарро, не менее испанского грозный для диких народов», соответственно «Ермаковы воины» сравниваются с «Кортецовыми» или «Пизар- ровыми». Далее делается вывод о том, что «завоевание Сибири во многих отношениях сходствует с завоеванием Мексики и Перу: так­же горсть людей, стреляя огнем, побеждала тысячи, вооруженные стрелами и копьями... » .

В дальнейшем это сравнение русских землепроходцев с ис­панскими конкистадорами становится чрезвычайно популярным. Так, С. М. Соловьев называл сибирских воевод XVII в. «русскими Кортесами и Пизарро»^[34][35]. В середине и второй половине XIX в. с легендарным завоевателем Мексики сравнивали В. Пояркова, Е. Хабарова и других землепроходцев^[36].

Эти сравнения, возможно, отражали проявлявшийся в то время у части образованных слоев русского общества своего рода ком­плекс неполноценности по отношению к западноевропейским до­стижениям. Последние рассматривались как некий «идеальный» образец, по отношению к которому Россия создавала лишь более

или менее качественную копию. Не случайно Н. М. Ядринцев в сво­ей классической работе, как бы извиняясь, писал, что «это откры­тие (Сибири. — Ю. Л.) не могло соперничать ни с открытием Ин­дии, ни с открытием Америки... », хотя, конечно «проникновение в северные страны Азии и покорение их не могло также остаться бесследно в истории человечества»^[37].

Надо сказать, что на казалось бы бросающееся в глаза сход­ство Сибири и Канады внимание первоначально обращалось го­раздо реже. Исключение здесь составляют только воспоминания Ф.-А. Тесби де Белькура^[38][39]. Этот французский офицер служил в Се­верной Америке в годы Семилетней войны, а затем воевал в Польше на стороне Барской конфедерации, попал в плен к русским и был отправлен в Тобольск. Описывая Сибирь, он несколько раз упо­мянул о сходстве многих ее реалий со знакомой ему Французской Канадой (природные условия, «дикари», образ жизни поселенцев и т.п.). В частности, Белькур отметил, что «в пьянстве и отваге сибирский народ очень похож на уроженцев (naturels) Канады. Их каноэ, весла, топоры, шубы, одежда, манера садиться на лошадь и многое другое почти одни и те же» .

В XIX в. также получают распространения сравнения различ­ных аспектов истории Сибири и ее тогдашнего состояния с реали­ями Соединенных Штатов. Одними из первых об этом стали гово­рить ссыльные декабристы (что еще в 1920-е годы было подмече­но М. К. Азадовским^[40]). Однако большинство суждений участников тайных обществ (Н. В. Басаргина, И. И. Пущина, С. Г. Волконского, А. Е. Розена и др.) по поводу похожести Сибири и Соединенных Штатов имели две особенности. Первая заключалась в том, что эти сравнения носили отрывочный характер и встречались главным об­разом в частной переписке, публицистике и мемуарной литературе, а не в специальных исследованиях. Вторая была связана с тем, что США и все, что с ними связано, рассматривались не только как нечто схожее с Сибирью в плане исторического развития, но, ско­

рее, как свидетельство нереализованных возможностей последней и как идеал, к которому следует стремиться.

Так, Н. В. Басаргин в своих «Записках» в одном месте действи­тельно упоминал о сходстве сибиряков и американцев^[41]. Однако при этом в отмеченном нами ключе Басаргин далее, с одной сто­роны, подчеркивал имеющийся в Сибири потенциал развития, при условии правильной реализации которого она могла бы сравниться с США, а с другой, указывал на нереализованность этого потенциа­ла и на необходимость принять меры к исправлению этой ситуации:

«Сибирь на своем огромном пространстве представляет так много разнообразного, так много любопытного, ее ожидает такая блестя­щая будущность, если только люди и правительство будут уметь воспользоваться дарами природы, коими она наделена, что нельзя не подумать и не пожалеть о том, что до сих пор так мало обращали на нее внимания она все еще находится на низких ступенях общественного быта, все еще ожидает таких мер и преобразований, которые бы могли до­стигнуть то, чего у ней не достает и тем дали бы ей возможность развить вполне свои силы и способы. Тогда нет никакого сомнения, что она мало уступала бы Соединенным Американским Штатам в быстрых успехах того материального и политического значения, которые так изумительны в этой юной республике»^[42].

И. И. Пущин, С. Г. Волконский, А. Е. Розен высказывались в це­лом в аналогичном ключе. Так, Розен, например, утверждал, что «Сибири, может быть, предстоит в своем роде назначение Север­ной Америки, куда также за политические и религиозные мнения волею и неволею переселялись изгнанники и молитвою и трудами вызвали в новом мире все те блага, коих так долго, так тщетно еще ищет мир старый и опытный»^[43]. Еще более резкое суждение вышло из-под пера И. И. Пущина. В одном из своих длинных посланий к Е. А. Энгельгарту он провозгласил: «Я не иначе смотрю на Сибирь как на Американские штаты. Она могла бы тотчас отделиться от метрополии и ни в чем не нуждалась бы — богата всеми царства природы. Измените несколько постановления, все пойдет улучшаться»^[44].

В то же время необходимо подчеркнуть, что никто из вышеупо­

мянутых авторов не проводил каких-либо глубоких исторических параллелей и не поднимался на уровень теоретических обобщений. Значение их отдельных заявлений (к тому же в большинстве своем ставших известными широкой публике много лет спустя, после того как они были сделаны) не следует переоценивать.

Существенно более значимы для сюжета нашего исследования идеи другого декабриста — Д. И. Завалишина, относящиеся, правда, уже к 1860-м — началу 1880-х годов. Это связано с тем, что Завали­шин, во-первых, достаточно серьезно (для публициста) занимался именно проблемами колонизации вообще и Сибири и Америки в частности; во-вторых, он регулярно публиковал на эти темы бро­шюры и статьи в периодических изданиях (прежде всего в «Во­сточном обозрении» и «Московских ведомостях»)^[45].

Любопытно, что Завалишин одним из первых обратил внимание на сходство Сибири не с Соединенными Штатами, а с другой севе­роамериканской страной — Канадой. На эту тему им была написана специальная статья. Причем, в отличие от многих других авторов, он говорил не только о схожести природно-климатических условий и возможных перспективах развития Сибири с учетом заокеанского опыта, но и о сходстве исторического развития европейских коло­ний в Северной Америке и русских владений в Северной Азии:

«Канада по своему географическому положению, по природным условиям, по обширности малонаселенного еще пространства и по одновременности исторического развития, представляет из всех стран наиболее сходства с Сибирью, и потому сравнение их про­шедших судеб и настоящего положения должно заключать в себе немало поучительного для Сибири»^[46][47].

В этой же статье Завалишин обратил внимание на то, что «заня­тие обеих стран европейцами и основание в них прочных заселений началось почти одновременно», на то, что и «русские в Сибири и европейцы в Северной Америке имели первоначально дело только с дикими племенами», однако потом «пришлось для утверждения за собой стран бороться и с сильными противниками: России в Сибири с Китаем, Англии с водворившимися в Канаде прежде их францу- 47

зами» .

В последние десятилетия XIX —начале XX в. отдельные упо­минания о сходстве русской экспансии в Сибири и западноевро­пейских колониальных предприятий (причем не только в Северной Америке) продолжали периодически появляться на страницах ис­торических и публицистических сочинений. Так, Н. В. Слюнин ха­рактеризовал действия русских землепроходцев следующим обра­зом: «Подвиги этих пионеров Сибири были не что иное, как проявление того же хищнически-колонизаторского инстинкта, ко­торый когда-то воспламенил Западную Европу»^[48][49].

В то же время некоторые исследователи обращали внимание не только на сходство, но и на различия между русской и западноевро­пейской колонизацией. Например, говоря об отношениях сибирских аборигенов и русских, С. Патканов утверждал, что «между победи­телями и побежденными установились лучшие отношения, чем те, которые существовали и существуют ныне в Америке, Африке и Австралии между белыми колонизаторами этих стран и низшими 4Q

расами» .

Достаточно часто сибирские и американские реалии прошлого и современного им настоящего сравнивали в своих работах пред­ставители областничества. В частности, уже упоминавшийся вы­ше Н. М. Ядринцев проводил параллели между колонизационными процессами, аборигенной политикой, другими аспектами развития Северной Америки и Сибири. По его словам, «точно так же как в Америке, индейцы отодвигаются на запад, так инородческие пле­мена Сибири отодвинуты на север и на юг, небольшие же оазисы и клочки инородческого населения внутри Сибири замкнуты рус­ским населением»^[50]. В то же время Ядринцев, как и ранее декаб­ристы, чаще подчеркивал значение американского опыта (особенно в том, что касается свободной колонизации ’запада) как образца для России и Сибири^[51], а не сравнивал сибирские и американские исторические реалии.

В первые послереволюционные десятилетия сравнения сибир­ской и американской (и вообще колониальной) истории на страни­цах общих работ по истории Сибири встречались достаточно часто,

и в несколько ином контексте, чем раньше. Это было связано с тем, что в 1920-30-е годы в советской историографии господствовали стремления, во-первых, отмежеваться от подходов дореволюцион­ной исторической науки; во-вторых, дать «классовую» оценку тем ли иным историческим явлениям, событиям и деятелям; в-третьих, вогнать русскую историю в рамки вульгарно-марксистской схемы. В связи с этим историки стремились доказать, что Россия в своем развитии шла тем же путем, через те же стадии, что и ведущие за­падные державы (эпоха первоначального накопления, торговый ка­питализм, промышленный капитализм, империализм) и, точно так же как и они, была колониальной державой. С одной стороны, та­кой подход, конечно, носил ярко выраженный идеологизированный характер. С другой, именно в первые послереволюционные десяти­летия было сделано очень много для изучения истории, этногра­фии, языков, фольклора сибирских народов (не говоря об усилиях по улучшению их положения — создание письменности, ликвидация неграмотности, попытки развития традиционных форм хозяйства и Т.Д.).

Применительно к сибирской истории интересующего нас пери­ода, в советской историографии в 1920-30-е годы прочно утвер­дился тезис о «военно-феодальном грабеже Сибирских колоний» в XVII в., который трактовался как неотъемлемый элемент эпохи первоначального накопления капитала в России^[52][53]. В работах ча­сто содержались весьма прямолинейные утверждения и сравнения. Например:

«История превращения Сибири в колонию напоминает самые по­трясающие страницы из истории Голландской Индии и Южной Аф­рики. Русский крепостнический капитализм выступил в Сибири со 53 всем цинизмом эпохи первоначального накопления» .

Или:

«Московская государственная власть XVII века относилась к ту­земцам Якутии (как и Восточной Сибири вообще) совершенно так же (курсив мой. — Ю. А.), как относились завоеватели испанско­го происхождения к населению открытой Центральной и Южной

Америки. Русские, приезжающие на воеводство в Восточную Си­бирь, создавали типичный процесс первоначального накопления, ярко описанного у Карла Маркса... »^[54].

События, имевшие место в Сибири, трактовались как типич­ные для «всякой колонии, служившей для первоначального капита­листического накопления»^[55]. Сама же территория Северной Азии однозначно называлась колонией. Так, С. В. Окунь писал о том, что Камчатка — это «одна из малозначимых колоний царской Рос­сии», которая ничем не отличалась от классических колониальных стран^[56]. В известной работе С. А. Токарева говорилось, что «глав­ная цель завоевания Якутии царизмом состояла в стремлении по­лучить колонию, богатую пушным сырьем»^[57].

Однако уже в конце 1930-х годов в официальной идеологии и в отражавшей ее установке историографии стал происходить пово­рот сначала к так называемой концепции наименьшего зла, а за­тем и к идеям об абсолютно прогрессивном значении присоедине­ния нерусских народностей и территорий к России^[58]. В результате в 1950-80-е годы перед советскими историками (в том числе за­нимающимися историей Сибири) встала сложная задача: с одной стороны, им надо было продемонстрировать выдающееся значение и уникальность российского исторического опыта, доказывая при этом его полную противоположность «западным» моделям, а с дру­гой, надо было оставаться в марксистском идеологическом поле.

Применительно к интересующим нас сюжетам это порождало подобные заявления:

«Русские географические открытия являются частью мировых. Го­воря о западноевропейской заокеанской экспансии, нельзя забы­вать, что последняя коренным образом отличается от присоедине­ния Сибири, от “ее почти бескровного завоевания”. В Индии, Индо­незии, Африке и Америке — всюду, где появлялись западноевропей­ские колонизаторы, происходило физическое уничтожение целых

народностей, стоявших иногда на высоком уровне развития мате­риальной и духовной культуры Совсем другое наблюдалось при присоединении Сибири»^[59][60].

Говоря о «расспросных речах» и «скасках» русских землепро­ходцев, тот же автор замечал:

«Здесь в бесхитростных выражениях казаки старались передать наиболее полно свои впечатления о новых открытиях. Как непо­хожи эти лаконичные записи на объемистые описания “подвигов” западноевропейских конквистадоров, открывавших Америку, Аф­рику и Индию. Их хвастливому языку противостоит здесь точный, образный, народный язык наших полярных мореходов и землепро- 60

ходцев» .

Вслед за этим, однако, делались ритуальные оговорки со ссыл­ками на классиков марксизма: «Правда, было бы неправильным освещать это присоединение [Сибири к России] в идиллических то­нах: “В действительности методы первоначального накопления — все что угодно, но только не идиллия”»^[61] (приведена цитата из знаменитой главы XXIV «Так называемое первоначальное накоп­ление» первого тома «Капитала»).

При этом постоянно подчеркивались различия между событи­ями, происходившими на землях, попавших в орбиту русской экс­пансии, и реалиями, имевшими место на тех территориях, которые стали ареной колониальной активности «Запада».

«Из Европы в заморские страны в большинстве случаев первыми шли авантюристы с целью грабежа и наживы. Приход, расселе­ние пришельцев сопровождались захватом территорий, изгнанием, истреблением или ассимиляцией ранее живших там народов, а ис­тория колонизации превращалась в историю безудержной эксплуа­тации покоренного народа, насильственного подавления любого вы­ступления аборигенов.

Русская колонизация свободных пространств имеет коренное от­личие от Западноевропейской. Главная ее особенность в том, что основные миграционные потоки русского народа шли на свободные или малозаселенные пространства и преимущественно после то­го, как эти пространства включались в состав государственной

территории (курсив мой.— Ю.А.). Поэтому происходила не им­миграция, а внутригосударственное перераспределение населения, переселение внутри государственных границ»^[62].

Как видим, согласно этой логике получалось, что, объявив о включении той или иной территории в состав государства, с ней и с ее населением можно было делать все что угодно, не называя, однако, это колонизацией, эксплуатацией и т. д.

Весьма показательно редакционное примечание к очерку С. В. Бахрушина «Русское продвижение за Урал», при перепечат­ке его в 1950-е годы. В этом очерке, говоря о деятельности зем­лепроходца Ивана Галкина, Бахрушин дал ему такую характери­стику: «.. .один из самых выдающихся енисейских служилых лю­дей предприимчивый, смелый, жадный до наживы, неуто­мимый исследователь и завоеватель “новых землиц”, типичный рус­ский Пизарро... »^[63]. На это редакция сочла необходимым указать следующее:

«В сравнении Ивана Галкина с Пизарро сказалось типичное для С. В. Бахрушина, периода составления данного очерка, непони­мание характера русской колонизации Сибири XVII в. Остава­ясь в этот период еще на позициях буржуазной методологии, С. В. Бахрушин проходил мимо вопросов классового состава рус­ской колонизационной волны, значения этой колонизации для раз­вития производительных сил Сибири, социального строя сибирских народов и т. п. Поэтому С. В. Бахрушин в то время не смог понять прогрессивного значения факта присоединения Сибири к Русскому государству и в силу этого не видел существенного различия между присоединением Сибири к России и захватом колоний европейски­ми колониальными державами»^[64].

В западной русистике и сибиреведении в XX в. достаточно проч­но закрепилась точка зрения, согласно которой «территориальный рост Московии был не больше и не меньше, чем простой колониа­лизм или империализм, похожий на тот, который Испания, Англия, Франция и другие европейские государства практиковали в это же время»^[65].

Еще Г. В. Вернадский помещал освоение Сибири в контекст ев­ропейской экспансии Нового времени и соответственно оценивал его с классических европоцентристских и колонизаторских позиций, утверждая, что «завоевательные войны Европы и России несли по­бежденным народам христианскую культуру». С точки зрения Вер­надского, «в мировой истории русское продвижение на восток че­рез Сибирь имело геополитическую параллель в англо-саксонском проникновении на запад через Североамериканский континент. Оба движения начались приблизительно в одно и то же время. Сибир­ское предприятие Ермака (1581-1584 гг.) осуществлялось одновре­менно с поселением сэра Вальтера Рали (Уолтера Рэли. — Ю. А.) на острове Роаноке (1584)»^[66].

В работах многих зарубежных специалистов по русской и сибир­ской истории встречаются параллели между колонизацией Север­ной Азии и Северной Америки. Так, М. Вассин объясняет стремле­ние русских утвердиться на Амуре «мечтой о сибирской Миссиси­пи» и в целом сравнивает русскую экспансию на Дальнем Востоке с освоением американского запада^[67]'. О похожести «трансконтинен­тального» продвижения в Северной Азии и Северной Америке упо­минает Дж. П. Марч^[68]. Эпизодические сравнения аборигенных со­обществ двух регионов и аборигенной политики русских и англичан встречаются в работе Б. Бобрика^[69]. На сходство русской колониза­ции Сибири с колонизацией территории США и Канады указывает в своей обобщающей работе Дж. Форсит^[70] и т.д.

Любопытно, что некоторые авторы подчеркивают целесообраз­ность сравнения освоения Сибири с колонизацией территории Ка­нады. Так, немецкий историк А. Каппелер отмечает: «Иногда рус­скую экспансию в Сибирь сравнивают с американской западной экспансией, и в самом деле, параллели здесь очевидны». В то же время, по его мнению, «не следует недооценивать географических

различий между Северной Америкой [имеется в виду территория США) и Сибирью; с их учетом, пожалуй, больший смысл имело бы сравнение Сибири с Канадой»^[71]. В свою очередь, известный совре­менный исследователь А. Коэн называет Россию «новой колониаль­ной державой», сравнивает сибирскую экспедицию Строгановых с действиями английской Вест-индской компании и пишет о победах, одержанных казаками «в стиле конкистадоров»^[72].

В современной (постсоветской) историографии истории Сибири утвердился достаточно широкий плюрализм мнений —в том чис­ле и по вопросу о «сравнимости» тех ли иных аспектов сибирской и американской истории. На одном полюсе находятся те исследо­вания, авторы которых предпочитают избегать любых сравнений и не использовать термины «колония» и «колониализм» примени­тельно к русским владениям и русской экспансии в Северной Азии XVI-XVIII вв., да и последующих периодов^[73]. На другом полю­се — общие и специальные работы, в которых сравнению сибирских и американских реалий отведены целые разделы. Так, в моногра­фии Д. Я. Резуна и М. В. Шиловского о сибирском фронтире в гла­ве 3 речь идет об освоении Сибири в контексте мирового опыта колонизации, в качестве примера которого взят опыт США^[74] В ней проводятся интересные параллели, касающиеся отношений ев­ропейцев и аборигенов, проблем освоения и заселения новых тер­риторий, их хозяйственного развития, политического значения для метрополии/центра и т. п. То же самое можно сказать об уже цити­ровавшейся выше фундаментальной коллективной монографии по проблемам исторической и геополитической эволюции Азиатской России XVI-XX вв. Авторы этой монографии констатируют, что «Азиатская Россия представляла для Русского государства такой же “Новый Свет”, каким для Европейских держав являлась Аме­рика»^[75] и также часто прибегают к сравнению сибирских и севе­роамериканских реалий^[76]. В то же время для компаративных раз­делов обеих этих работ в целом характерны те же черты, что и для многих собственно сравнительных исследований отечественных авторов, о которых речь пойдет ниже (тем более что Д. Я. Резун и М. В. Шиловский сами также занимаются компаративисти­кой).

Что же касается работ по истории США и Канады колониально­го периода, то сравнения происходивших там процессов с историей освоения Сибири встречаются там достаточно редко (если, конечно, не считать совсем беглых упоминаний). Одним из немногих исклю­чений стала монография Д. Дж. Руссо, в которой рассматривается американская история в глобальной перспективе. Там Сибирь срав­нивается с британскими колониями в Северной Америке в различ­

ных аспектах (ресурсы, размеры территории, характер колониза­ции и т. п.)^[77].

Говоря о третьей группе работ, т. е. о специальных исследова­ниях, авторы которых непосредственно сравнивают историю Сиби­ри и колониальной Северной Америки, прежде всего следует отме­тить их крайне малую численность. Так, за рубежом в последнее время было опубликовано лишь несколько статей, рассматриваю­щих отдельные сюжеты в компаративном ключе. Среди них мож­но отметить очень обстоятельную статью Д. Н. Коллинза о гендер­ном аспекте колонизации Сибири и Новой Франции^[78] и небольшую публикацию Дж. Д. Трейси о пушном промысле в Сибири и Кана­де^[79].

Несколько большее количество работ вышло в нашей стране. В первую очередь назовем исследования новосибирских историков (некоторые уже упоминались нами) — Д. Я. Резуна, М.В.Шилов- ского, В. А. Ламина, Т. С. Мамсик и др.^[80], а также монографию ир­кутского специалиста А. Д. Агеева^[81]. Кроме того, следует назвать ряд публикаций по итогам конференций по проблемам американ­ского и сибирского фронтира, проводившихся в Томском государ­ственном университете^[82]. В этих работах в сравнительном ключе рассматривается широкий круг вопросов: характер и методы коло­низации, ее социокультурные аспекты, специфика экономического развития осваиваемых территорий, роль религиозного фактора и др. Несколько иной характер носит полемически заостренная мо­нография Р. Н. Зинурова, автор которой параллельно рассматрива­ет антиколониальные выступления аборигенов Северной Америки и русско-башкирские конфликты^[83].

Компаративный подход привел к замечательным результатам. Все вышеупомянутые исследования насыщены не только богатым фактическим материалом, но и чрезвычайно ценными и оригиналь­ными (хотя и не всегда бесспорными) наблюдениями и выводами. В то же время они чрезвычайно рельефно отражают имеющиеся расхождения в историографических подходах, Источниковой базе сибирской и американской историографии. Так, очень многие сю­жеты — например, происхождение и социальный состав первых по­селенцев — очень сложно сравнивать, так как сколько-нибудь до­стоверные русские сибирские источники на сей счет отсутствуют (а английские и американские документы — приходские архивы, ар­хивы торговых компаний, занимавшихся перевозкой колонистов, и т. п. — хорошо сохранились).

Что касается спорных моментов, то здесь следует отметить сле­дующее. Во-первых, географические рамки вышеуказанных специ­альных работ в большинстве своем ограничены территорией Си­бири, с одной стороны, и основной территорией США (т. е. без Аляски, Гавайев и т.д.)—с другой, независимо от того идет ли речь о событиях, имевших место до или после Войны за незави­симость. В результате часто сравниваются феномены различного свойства — историческая территория Сибири и политическая тер­ритория США в границах, сформировавшихся только к середине XIX в. — хотя очевидно, что если мы сравниваем какие-либо яв­ления XVII-XVIII вв., то данные, относящиеся ко всей нынешней территории США (а отчасти и России), для нас бессмысленны. Го­раздо более продуктивен здесь географический подход, т. е. срав­нение территорий, оказавшихся в сфере колониальной активности той или иной страны и ее представителей в ту или иную эпоху.

Во-вторых, при рассмотрении отдельных событий / явлений / фактов сибирской и американской истории не всегда учитывается специфика того или иного исторического периода. Прежде всего это относится к американской истории, где колониальный период (до Войны за независимость США) далеко не всегда четко отделяется от истории Соединенных штатов как независимого государства.

В-третьих, в большинстве работ игнорируется французский опыт освоения и колонизации Северной Америки, насчитывающий почти два с половиной столетия. А ведь в орбиту французской экс­пансии в период с начала XVI в. и вплоть до окончания Семи­летней войны (1756-1763 гг.) так или иначе попали огромные про­странства Североамериканского континента: от побережья аркти­

ческого Гудзонова залива на севере до Нового Орлеана на юге и от І Іьюфаундленда на востоке до Великих равнин на западе. Подхо­ды французов ко многим колониальным реалиям существенно от­личались от подходов англичан (а также голландцев и испанцев), но были в ряде случаев близки тому, что делали в Сибири рус­ские. Не следует забывать и того, что по многим показателям сво­его социально-экономического развития абсолютистская Франция, безусловно, была несколько ближе к самодержавной России, чем конституционно-монархическая Англия, где уже с XVII в. стал ак­тивно развиваться капитализм со свойственными ему политически­ми и социально-экономическими институтами (что, правда, отнюдь не мешало англичанам пытаться насаждать феодальные порядки в некоторых своих колониях).

В-четвертых, можно отметить несколько упрощенный (или при­ближенный) подход большинства вышеназванных авторов к исто­рии Английской Америки. В частности, не всегда учитывается ее разнородность, связанная с наличием множества колоний, часто несхожих друг с другом по многим показателям. Особенности раз­вития отдельных колоний порой экстраполируются на всю их сово­купность (в частности, когда речь идет о поземельных отношениях, институте рабства и т. п.).

Настоящая книга представляет собой попытку продолжить и развить (а отчасти уточнить и дополнить) ряд положений выше­названных специальных работ. Их можно считать ответом на при­глашение к дискуссии, сделанное В. А. Ламиным и Д. Я. Резуном в предисловии к монографии об истории сибирского и американского Фронтира^[84].