§ 1. Экспансия: темпы и масштабы

Сравнение любых явлений и процессов начинается со сравне­ния их «внешних» параметров, которые «лежат на поверхности» и «бросаются в глаза». В нашем случае такие «внешние» пара­метры—это, во-первых, темпы экспансии той или иной державы (или, иначе говоря, вопрос о том, насколько быстро англичане и французы преодолевали пространства Северной Америки, а рус­ские — соответственно Северной Азии); во-вторых, размер терри­торий, на которые распространялось влияние той или иной держа­вы; в-третьих, численность участников колонизационного процесса.

С точки зрения темпов на первом месте, безусловно, находи­лись русские землепроходцы. Как известно, русское проникнове­ние в Сибирь началось задолго до Ермака, однако весь многове­ковой период, предшествовавший его походу, т. е. до начала 1580-х годов —можно в целом охарактеризовать как подготовительный, в чем-то сходный с периодом «исследования без колонизации» в истории Северной Америки. Уже в XI-XII вв. новгородцы начали совершать походы на Северный Урал («в Югру»), однако неизвест­но, переходили они его или нет. Первые документально доказан­ные путешествия новгородцев за Урал в бассейн Оби относятся к XIV в. (1364-1365 гг.). В 1483 г. состоялся поход московских вое­вод Ф. Курбского-Черного и И. И. Салтык-Травина через Средний Урал в Западную Сибирь (само слово «Сибирь», о распространении которого речь пойдет в главе III, в это время было уже достаточно

хорошо известно русским). Еще один крупный поход в бассейн ниж­ней Оби состоялся в 1499 г. (поход П. Ф. Ушатого, С. Ф. Курбского и В. И. Гаврилова-Бражникова). Однако результатом этих походов (помимо добытой пушнины) было лишь накопление знаний об Ура­ле и прилегающих к нему регионах Западносибирской равнины и, что также немаловажно, заявление русских притязаний на эти зем­ли. Последнее выражалось прежде всего в титулатуре русских го­сударей.

Параллельно с продвижением на Урал и за Урал шло открытие русскими промышленниками-поморами побережья Северного Ле­довитого океана. К XV в. они уже регулярно совершали плавания вокруг полуострова Ямал и достигали Обской и Тазовской губы. Кроме морского пути, они разведали также и несколько сухопут­ных маршрутов к Верховьям Оби (однако они были существенно более длинными и сложными, чем морской).

В то же время следует еще раз подчеркнуть, что, несмотря на все экспедиции и походы «доермакового» периода, вплоть до сере­дины 1580-х годов контакты русских с Сибирью носили в целом спорадический характер; никаких постоянных поселений там ос­новано русскими не было (точно так же как и на Североамерикан­ском континенте в эпоху «исследования без колонизации»). Однако в последние десятилетия XVI —первой половине XVII в. ситуация коренным образом изменилась — именно в это время русские совер­шили свой исторический рывок в Северную Азию.

Как известно, поход Ермака состоялся в 1582-1585 гг. Хотя на первый взгляд он не имел практических последствий, на са­мом деле как раз с него началось продвижёние русских в Си­бирь. Уже в середине — второй половине 1580-х годов русские за­крепились на водных путях, ведущих к Иртышу, — его левых при­токах реках Туре и Тоболе (поход воевод В. Сукина, И. Мясного и письменного головы Д. Чулкова). В 1585 г. Иван Мансуров ос­новал первый русский опорный пункт в Сибири — Обский горо­док. Затем, в 1586 г., была основана Тюмень, а в 1587 г.—То­больск. К 1591 г. были восстановлены все завоевания Ермака на Иртыше (походы кн. В. В. Кольцова-Мосальского). В начале

1590-х годов русские достигли р. Тары — левого притока Ирты­ша (поход А. В. Елецкого). В целом уже к концу XVI в. рус­ские подчинили бассейн нижнего Иртыша и большую часть бас­сейна средней Оби (почти до р. Томи), а также некоторых ее притоков (р.

В начале XVII в. русские начали проникать в бассейн верхней Томи (походы И. Павлова, Б. Константинова, И. Пущина). Несколь­ко позднее —с середины 1620-х годов —они продвинулись в бас­сейн верхней Оби, а затем —в бассейн р. Бии, открытие которо­го было завершено к началу 1640-х годов (походы П. Дорофеева, Ф. Пущина, П. Собанского).

В это же время — в первые десятилетия XVII в. — началось про­никновение русских в бассейн другой крупнейшей сибирской ре­ки—Енисея (его общая площадь составляет 2580 тыс. км²). В 1607 г. русские промышленники основали Туруханск (речь идет о Старом Туруханске, который первоначально называли Новая Ман­газея) в устье Турухана и открыли устье Нижней Тунгуски. К 1610 г. было обследовано низовье Енисея. А в 1620-е годы русские проникли в так называемую Землю Пясиду (на Северо-Сибирскую низменность). Тогда же — в первые два десятилетия XVII в. — рус­ские двинулись в бассейн среднего Енисея (а также его притоков — рек Сыма и Каса), причем двумя путями: с севера (из Мангазеи) и с юга (из долины р. Кети). Вслед за этим началось продвиже­ние в бассейн Подкаменной Тунгуски (окончательно эта река была открыта в 1623 г. П. Фирсовым), а с 1620-х годов — Верхней Тун­гуски / Ангары. В результате походов В. Тюменца, А. Дубенского, М. Перфильева (Перфирьева) русские впервые проникли в Буря­тию («Страну братских людей»). Еще раньше — в 1609 г. — русские достигли верховьев Енисея.

В начале XVII в. русские также проникли на полуостров Тай­мыр (поход К.

обогнули северную оконечность Евразии —мыс, ныне называемый ’ Іелюскин.

В 1620 г. из Новой Мангазеи на восток двинулся отряд Пянды (встречается также Пенда), который в 1623 г. перешел по волоку с Нижней Тунгуски на Лену, исследовал ее среднее и верхнее тече­ние, а также обнаружил удобный путь от Лены к Ангаре.

На рубеже 1620 30-х годов началось активное проникновение русских на р. Лену. Оно шло двумя путями: северным и южным. Северный путь (от Нижней Тунгуски волоком на р. Чону и далее по Вилюю) был впервые пройден в 1630 г. М. Васильевым. Южный путь (от рек Ангары и Илима через водораздел к р. Куте и далее к верхней Лене) открыл в 1629-1630 гг. В. Бугор. Это положило начало проникновению русских в бассейн Лены и ее крупнейших притоков (Вилюя, Алдана), т. е. на территорию Якутии (походы И. Галкина, П. Бекетова, А. Дубины, А. Архипова, С. Корытова и др.). Что касается самой Лены, то впервые вся эта огромная ре­ка (самая длинная из рек России, текущих под одним названием — 4400 км) была пройдена отрядом казаков И. Падерина в 1632 г.

Едва закрепившись в Якутии (в 1632 г. П. И. Бекетовым был построен Якутский острог, в 1642 г. перенесенный на место нынеш­него Якутска), русские продолжили движение на восток. В 1634 г. И. Перфильев открыл устье р. Яны, а осенью 1635 г. поднялся по ней до слияния рек Сартанга и Дулгалаха (где им был основан Вер­хоянск). В 1638-1641 гг. соратник Перфильева Иван Ребров прошел морем до устья р. Индигирки и поднялся по ней до устья р. Уянди- ны. В долину Яны и далее — в долину р. Индигирки — русские про­никали и сухим путем — из Якутска через Верхоянский хребет (по­ходы Посника Иванова в 1637-1639 гг.). С Индигирки уже в 1640 г. русские продвинулись еще дальше —на р. Алазею (И. Ерастов).

В 1641-1645 гг. состоялся поход Михайло Стадухина, в ходе ко­торого он и его люди добрались до верховьев р. Индигирки (района Оймякона — самой холодной точки Северного полушария), а затем спустились до Северного Ледовитого океана и Восточно-Сибирским морем дошли до устья р.

Из бассейна р. Лены русские направлялись не только на восток, но и на юг —в Забайкалье. В 1638 г. туда по р. Витим впервые пришел М. Перфильев. Там русские узнали о р. Шилке, впадаю­щей в другую большую реку (т. е. Амур), которая, в свою очередь,

впадает в «неведомое море». Чуть позднее, в 1643-1644 гг. казаки с верхней Лены достигли озера Байкал (К. Иванов, С. Скороход). В последующие годы русские исследовали земли, прилегающие к Байкалу. В 1644 г. К. И. Москвитин достиг истоков рек Уды и Се­ленги, однако проникнуть дальше в Монголию ему не удалось.

Уже в Якутии до русских стали доходить известия о «Теп­лом море», находящемся где-то далеко на востоке. Это, безусловно, «подхлестывало» землепроходцев, стремившихся не только к поис­ку новых «ясачных землиц» — источников пушнины, но и надеяв­шихся достичь таинственных восточных стран (Китая, или, как его тогда называли, «Катана»), где можно найти и другие богатства — в первую очередь драгоценные металлы. В 1639 г. после несколь­ких неудачных попыток русским удалось сухим путем добраться из Якутии до Тихоокеанского побережья. Отряд И. Ю. Москвитина с проводниками-эвенами поднялся по Алдану до р. Маи, прошел по ней до небольшой речки Нудыми, преодолел водораздел (хребет Джугджур) и спустился к Дамскому (Охотскому) морю. Таким об­разом было сделано очень важное открытие — европейцы впервые вышли к тихоокеанскому побережью с востока! До этого Тихий оке­ан открывали с юга (Антониу де Абреу, 1511 г.) и с запада (Васко Нуньес де Бальбоа, 1513 г.).

Далее, в конце 1639-1640 гг. И. Ю. Москвитин и его люди ис­следовали большой участок морского побережья (до Сахалинского залива). От местных жителей они получили сведения о существо­вании на юге большой реки, т. е. Амура, и, может быть, видели острова, расположенные в ее устье.

В 1640-х —начале 1650-х годов русские продолжили открытие и исследование побережья Охотского моря, а также ведущих к нему водных путей —не только через р.

Тем временем от Колымы (где русские закрепились после вы­шеупомянутого похода М. Стадухина) шло дальнейшее освоение побережья северо-восточной оконечности Евразии морским пу­тем. Центральным событием здесь, безусловно, была экспедиция Ф. А. Попова —С. И. Дежнева, организованная в 1648 г. В резуль­тате этой экспедиции русскими была достигнута восточная око­нечность Евразии (мыс, названный впоследствии мысом Деж­нева), впервые пройден пролив, разделяющий Чукотку и Аляс­ку (Берингов), открыто устье Анадыря. Кроме того, С. Дежнев

открыл и пересек Корякское Нагорье и Анадырскую низмен­ность.

Другим выдающимся достижением было открытие и исследова­ние бассейна р. Амура и его притоков. В 1643-1646 гг. состоялся поход В. Д. Пояркова. С относительно большим отрядом (132 чело­века) он вышел из Якутска, поднялся по Алдану и его притокам (рекам Учуру и Гонаму), перешел водораздел (Становой хребет) и вышел к верховьям р. Бянты (приток р. Зеи). Таким образом, русские попали в густонаселенную Даурию, жители которой под­держивали торговые контакты с Китаем. По р. Зее Поярков достиг Амура, спустился до его устья и оттуда прошел вдоль берега Охот­ского моря до р. Ульи. В 1649-1650 гг. другим путем (через реки Олёкму и Тунгир) на Амур пришел Е. П. Хабаров. В дальнейшем (в 1650-1653 гг.) он исследовал среднее течение Амура (где русским пришлось вступить в столкновение с манчжурами).

Мы перечислили только самые главные походы русских земле­проходцев, однако уже этого достаточно для того, чтобы подве­сти итог. За 70 лет, прошедших после похода Ермака русские зем­лепроходцы— служилые люди, казаки, промышленники и просто бродяги (гулящие люди), действуя частично по указанию властей, частично по собственной инициативе, смогли преодолеть расстоя­ние от Урала до Тихого океана. На юге русские достигли Забайка­лья и берегов Амура, на Севере — побережья Северного Ледовитого океана. Если не затрагивать вопроса об исследовании и освоении внутренних областей Сибири, то можно сказать, что к середине XVII в. в Северной Азии осталось очень мало регионов, не затро­нутых русской экспансией. К последним можно отнести Сахалин, Приморье и с известными оговорками Камчатку и Чукотку (см. рис. 1).

Расстояния, пройденные русскими экспедициями, поражают воображение. Например, протяженность маршрута, пройденного В. Поярковым, составляет около 8000 км. Еще большее впечатление производит та быстрота, с которой эти расстояния преодолевались. Так, Пянда за одно лето прошел вверх и вниз по р. Лене около 4000 км. При таком быстром движении с запада на восток от одной реки к другой русские иногда даже «пропускали» или «проскаки­вали» довольно крупные реки. Например, реки между Енисеем и Леной (Анбар, Попитай) были открыты только в середине — второй половине 1640-х годов.

При всем этом необходимо учитывать тяжелейшие природно-

со

Рис. 1.Основные маршруты

русских землепроходцев в Сибири XVII в.

климатические условия Северной Азии, настороженное, а иногда и открыто враждебное отношение местного населения, отсутствие точных навигационных приборов, крайне смутные представления о географии исследуемого региона и т. п. Конечно, русские активно пользовались услугами проводников из числа аборигенов и полу­ченными от них сведениями о сопредельных землях, маршрутах, соседних племенах и т. п. В то же время сибирские землепроходцы, в отличие от западноевропейских исследователях Северной Аме­рики, получавших информацию о достижениях своих иностранных «коллег»², не имели никаких сведений об открытиях, совершенных представителями других стран. Собственно таких открытий в Се­верной Азии в XVII в. практически не было — русские исследовали ее в одиночку (иностранных путешественников под разными пред­логами старались в Сибирь не пускать³).

Безусловно, важным объективным моментом, способствовав­шим быстрому передвижению русских, была специфика речной системы Сибири — наличие густой речной сети, по которой мож­но передвигаться в различных направлениях, отсутствие круп­ных труднопроходимых горных массивов — водоразделов, которые невозможно обойти, и т. п. Благодаря этому землепроходцы, эффек­тивно комбинируя разнообразные способы передвижения (прежде всего различные виды лодок, которые они умели строить легко и быстро), могли проходить основную часть пути от Урала до Тихого океана по рекам, преодолевая волоком лишь относительно корот­кие участки (нечто похожее мы увидим во Французской Америке). Безусловно, и речные пути были порой весьма сложны и опасны — особенно это относится к рекам Восточной Сибири, — не случай­но в отчетах того времени часто встречаются упоминания напо- _______________ •

²Информация об открытиях и исследованиях, во-первых, достаточно опе­ративно публиковалась и отражалась на географических картах, т. е. стано­вилась достоянием гласности. Во-вторых, эту информацию активно собирали официальные и неофициальные представители заинтересованных держав (ди­пломаты, секретные агенты), ревниво следившие за достижениями конкурен­тов. Соответственно сведения о французских открытиях попадали к англи­чанам и наоборот — и в Париже и в его североамериканских владениях были осведомлены о действиях представителей Туманного Альбиона, хотя, конеч­но, информация подобного рода далеко не всегда бывала полной и достовер­ной.

³О позиции Москвы по поводу доступа иностранцев в Северную Азию по­дробнее см.: Алексеев М. П. Сибирь в известиях западноевропейских путеше­ственников и писателей, XIII-XVII вв.: Введение, тексты и комментарии. Но­восибирск, 2006.

добие такого—«река велми быстра и убойных мест на ней мно-

4

ГО» .

Однако и в дальнейшем — на всем протяжении XVII в., а отча­сти и в последующие столетия — именно водные пути оставались основными коммуникациями в Сибири. По рекам передвигались и летом, и зимой (на санях). Немногочисленные сухопутные марш­руты представляли собой таежные тропы (за ними закрепилось та­тарское название «сакма») — колесный транспорт по ним передви­гаться не мог, и грузы перевозили на вьючных животных. Примени­тельно к XVII в. дорогами в более или менее полном смысле этого слова можно считать только два тракта, которые шли из России через Урал до Верхотурья и оттуда к Тюмени и Тобольску.

Можно согласиться с мнением отечественных исследователей, что, во-первых, «в Сибири речные магистрали существенно облег­чали передвижение отрядов землепроходцев (особенно в тех случа­ях, когда последние были вынуждены брать с собой большие объ­емы военных припасов и продовольствия) и — в силу слабой осво­енности территории — если не повсеместно, то на ряде дистанций заметно его ускоряли»^[86][87]. А во-вторых, «речные системы Урала и Сибири во многом определяли направление русских завоеватель­ных и колонизационных потоков, не только потому, что технически облегчали их продвижение в глубь континента и проецировали в со­знании первопроходцев наиболее удобные пути к легендарным цен­трам европейской и азиатской торговли, но и в силу того, что поз­воляли при переходе от леса к степи сформировать своеобразную “подвижную структуру” безопасности (казачьи речные флотилии), способную к глубоким вторжениям в зоны сплошного враждебного окружения»^[88].

В то же время маршруты продвижения русских в глубь Север­ной Азии определялись не только географическими факторами, но и определенными «внешними» политическими ограничителями. В пройденных ими районах Сибири русские практически не сталки­вались с конкуренцией каких-либо других колониальных держав (хотя порой и опасались ее), а сопротивление местного абориген-

ного населения, если оно и было, достаточно легко преодолевалось «огненным боем» (т. е. благодаря колоссальному техническому пре­восходству). Зато движение русских в южном направлении — в Ба- рабинскую степь, в самые верховья Оби и Енисея, в бассейн Се­ленги и Орхона, в Приамурье и т. п. — сдерживалось «внешними» факторами. Во-первых, русским противостояли сильные объеди­нения кочевых племен (ногайцев, енисейских кыргызов, монголов (алтын-ханов), джунгаров и др.). В районе соприкосновения с ними русские быстро были вынуждены перейти от экспансии к обороне; уже в 1630-е годы была построена укрепленная линия, проходив­шая через Ялуторовский, Тебендинский, Ишимский, Вагайский и Тарханский остроги. Во-вторых, русские встретили сопротивление со стороны манчжуров, которые в 1615 г. создали свое государство, а в 1644 г. начали завоевание Китая. Период конфронтации здесь продолжался до заключения в 1689 г. знаменитого Нерчинского до­говора, более или менее четко определившего границы российских и китайских владений. Хотя историки до сих пор спорят о содер­жании отдельных статей этого договора^[89], нам важно отметить, что независимо от того, как именно была проведена граница, русские в тот момент были вынуждены пойти на определенные уступки и отказаться от некоторых открытых и исследованных ими террито­рий.

Конечно, можно отметить, что вышеперечисленные «южные» регионы не располагали такими пушными богатствами, как север­ная часть Северной Азии, и первоначально привлекали русских в несколько меньшей степени. Однако это не умаляет значения по­литического фактора в определении южной границы русского про­движения и, следовательно, южной границы Сибири в целом.

* * *

Экспансия англичан и французов в глубь Североамериканско­го континента началась в первые десятилетия XVII в., т. е. на 20- 30 лет позже, чем движение русских «встречь солнцу». Однако сле­дует помнить, что в отличие от Сибири, непосредственно примыка­ющей к России, Северную Америку от Европы отделял океан, пере­

сечение которого было достаточно трудным, долгим и рискованным делом. Естественно, что в последнем случае исследование внутрен­них районов смогло начаться только, после того как европейцам удалось закрепиться на Атлантическом побережье нынешних США и Канады, создать там постоянные поселения. Соответственно ос­нованию этих поселений предшествовал достаточно долгий пери­од — тот самый, который иногда называют периодом «исследования без колонизации», когда англичане, французы, а также предста­вители других держав открывали и изучали восточное побережье Северной Америки, делали первые, пока еще неудачные, попытки закрепиться там, вели промысел в прибрежных водах, вступали в контакты с аборигенами и т. п.

Период «исследования без колонизации» начался в самом конце

XV в. Его отправной точкой может считаться экспедиция Джо­на Кабота (1497), итальянца на английской службе, — первое дока­занное плавание европейцев к берегам Северной Америки в Новое время (после викингов). Впрочем, не исключено, что рыбаки из западнофранцузских портов еще раньше разведали богатые рыбой отмели у берегов острова Ньюфаундленд и начали совершать туда регулярные рейсы (информацию об этом они предпочитали дер­жать в секрете). Однако в любом случае уже в первые десятилетия

XVI в. походы нормандских и бретонских рыбаков к побережью Ньюфаундленда за треской стали обычным делом и ни для кого не были тайной.

Следует признать, что в первой половине XVI в. наибольшую активность у берегов Северной Америки проявляли французы. Это касалось не только частного промысла рыбаков, но и официаль­ных экспедиций. Так, в 1524 г. вдоль Атлантического побережья Североамериканского континента от Флориды на юге до о. Кейп- Бретон (ныне канадская провинция Новая Шотландия) на севере впервые прошла экспедиция Джованни да Веррацано, организован­ная с санкции Франциска I. В 1534 г. этот же король отправил на поиски новых земель капитана Жака Картье, который первым из европейцев проник в залив Св. Лаврентия и устье одноименной ре­ки. В 1535-1536 гг. Картье снова посетил эти места. Именно тогда территория, прилегающая к р. Св. Лаврентия впервые была назва­на им индейским словом «Канада». В начале 1540-х годов фран­цузы попытались закрепиться в Канаде и основать там постоян­ное поселение (третья экспедиция Картье (1541-1542 гг.) и экспе­диция Роберваля (1542-1543 гг.)), однако эта попытка провалилась.

Неудачей закончились и две попытки французских гугенотов Жа­на Рибо и Рене де Лодоньера основать колонию в южной части Ат­лантического побережья нынешних США (в районе современного города Джексонвилл, штат Флорида, и в районе Пэррис-Айленд, штат Южная Каролина). Первая была предпринята в 1562, вто­рая—в 1564 г. (участники второй экспедиции были уничтожены испанцами). В самом конце XVI в. создать постоянные поселения в Северной Америке пытались маркиз де Ля Рош (на о. Сейбл в 1598 г.) и Пьер Шовен (в местечке Тадуссак в устье р. Св. Лаврен­тия в 1599-1600 гг.).

Что касается англичан, то они —если не считать вышеупомя­нутой экспедиции Кабота (о которой вскоре забыли в самой Ан­глии) — до последней четверти XVI в. не проявляли большого ин­тереса к Северной Америке. Лишь при Елизавете I, когда начался подъем английского мореходства (и пиратства), было предприня­то несколько попыток основать там колонию. В частности, такая задача ставилась перед Мартином Фробишером в ходе его третьей арктической экспедиции (1578 г.) к Баффиновой земле, где, как утверждал путешественник, он нашел золото. Однако поскольку никакого золота на островах Канадского арктического архипела­га англичанам обнаружить не удалось, поселения там создано не было. В 1583 г. неудачную попытку основать колонию на Ньюфа­ундленде (в бухте Сент-Джонс) предпринял сэр Хэмфри Гилбёрт.

Наиболее известным английским колониальным предприятием того времени, относящимся к Северной Америке, были экспеди­ции в Вирджинию, организованные сэром Уолтером Рэли, рассчи­тывавшим основать там колонию. После плавания Ф.Амадаса и А. Барлоу, которое состоялось в 1584 г. и носило разведыватель­ный характер, в 1585 г. на о. Роаноке было основано английское поселение (экспедиция сэра Р. Гренвилла и Р. Лейна). Однако уже в 1586 г. колония была эвакуирована. В 1587 г. Рэли снова отправил на Роаноке партию колонистов во главе с Джоном Уайтом, кото­рый оставил на острове 116 человек. Три года спустя —в августе 1590 г. — Уайт вернулся на Роаноке и не обнаружил там ни одного поселенца. Колонисты в какой-то момент покинули остров, одна­ко их дальнейшая судьба неизвестна (хотя на сей счет существует множество разнообразных гипотез). В историографии поселение на Роаноке принято называть «Потерянной колонией» (Lost Colony).

На рубеже XVI-XVII вв. европейцы уже достаточно хорошо представляли себе очертания восточного побережья Северной Аме­

рики от Флориды до Лабрадора. Кроме того, французы познако­мились с заливом и устьем р. Св. Лаврентия, а англичане —с ост­ровами Канадского Арктического архипелага — после вышеупомя­нутого М. Фробишера их исследование продолжил Дж. Девис (три экспедиции 1585-1587 гг.). В Европе были получены первые сведе­ния о природе и климате Северной Америки, ее аборигенах и т. п. На географических картах появились названия и надписи, свиде­тельствующие о притязаниях Лондона и Парижа на те или иные части континента. Однако важно подчеркнуть, что никаких посто­янных поселений в Северной Америке к этому времени основано не было (имели место лишь эпизодические зимовки в наскоро сколо­ченных домах и импровизированных укреплениях). Во внутренние районы континента европейцы не проникали и имели о них лишь са­мое поверхностное представление. Продвижение в глубь Северной Америки началось только после основания там первых английских и французских колоний.

Это произошло в начале XVII в., когда после серии «подгото­вительных» экспедиций англичанам и французам наконец удалось закрепиться на Североамериканском континенте. В 1604-1605 гг. П. дю Га де Моном и С. де Шампленом было положено начало французской колонии Акадия (в XVII в. так называлась террито­рия современных Атлантических провинций Канады — Новой Шот­ландии, Нью-Брансуика и о. Принца Эдуарда, — а также прилега­ющая к ним северная часть американского штата Мэн). В 1604 г. они основали поселение на острове Сент-Круа (сейчас остров До- чет, штат Мэн), а в 1605 г. переместились оттуда в Пор-Руайяль (современный Аннаполис Ройял, провинция Новая Шотландия). В

1607 г. капитан К. Ньюпорт доставил группу английских колони­стов в Вирджинию, где было основано поселение Джеймстаун. В

1608 г. вышеупомянутые Шамплен и де Мон на р. Св. Лаврентия основали город Квебек, на полтора века ставший центром северо­американских владений Франции и базой для дальнейшего продви­жения французов в глубь континента.

На Атлантическом побережье нынешних США к северу от Вир­джинии в первые два десятилетия XVII в. постоянных поселений основано не было, хотя англичане продолжали его исследовать (экспедиции Б. Госнолда, М. Принта, Дж. Уэймута). Лишь в 1620 г. в залив Кейп-Код прибыл легендарный «Мейфлауэр» с «отцами- пилигримами», основавшими поселение Плимут (Новый Плимут). Так было положено начало колонизации Новой Англии (колонии

Плимут, Массачусетс, Коннектикут, Провиденс, Род-Айленд, Нью- Гемпшир, Мэн). В 1620-30-е годы там был основан ряд поселений, крупнейшим из которых cτaji^,Бостон — столица самой большой ко­лонии Массачусетс и центр всей Новой Англии.

Основание поселений на побережье было необходимым предва­рительным условием для дальнейшей экспансии на Североамери­канском континенте. В то же время темпы продвижения в глубь материка и размеры пройденной территории у англичан и францу­зов оказались совершенно разными.

Применительно к XVII — первой половине XVIII в. и по скоро­сти, и масштабам второе место после русских уверенно занимают французы. Их проникновение во внутренние районы Североаме­риканского континента началось в первые годы после основания Квебека. В 1609 г. «отец Новой Франции» Самюэль де Шамплен прошел все среднее течение р. Св. Лаврентия, открыл ее правый приток — р. Ришельё и поднялся по ней до озера, названного его именем (сейчас это озеро находится на территории США и его название произносится в англизированном варианте — Шамплейн). С. Шамплен первым из европейцев открыл прилегающие к озе­ру горные массивы: горы Адирондак на западе и хребет Грин- маунтинс на востоке.

В 1613 г. Шамплен продолжил исследование бассейна р. Св. Лаврентия. Он поднялся по ее крупнейшему левому при­току — р. Оттава и через оз. Ниписсинг вышел на северный берег залива Джорджиан-бей, примыкающего с севера к оз. Гурон. Таким образом, было положено начало знакомству европейцев с системой Be ликих озер. В 1615-1616 гг. французы вышли к оз. Онтарио и через него —к истокам р. Св. Лаврентия, завершив таким образом ее открытие (путешествия Шамплена и первых «лесных бродяг» Этьена Брюле и Жана Николе). Также к этому времени францу­зами было окончательно открыто само оз. Гурон. Уже в начале 1620-х годов они добрались до оз. Верхнего — крупнейшего озера Северной Америки. В 1634 г. Ж. Николе достиг района Су-Сент- Мари, т. е. пролива, соединяющего оз. Гурон и Верхнее. Оттуда он двинулся на юг и открыл другое огромное озеро — Мичиган. Ни­коле достиг залива Грин-бей, а оттуда—верховьев р. Фокс. Есть предположение, что он тогда же дошел и до верховьев Миссисипи. В 1640 г. миссионер-иезуит о. Жан де Бребёф открыл пятое из Ве­ликих озер —оз. Эри, а в 1648 г. другой миссионер о. Поль Рагёно достиг Ниагарского водопада.

В середине XVII в. французы продолжили продвижение по тер­риториям, прилегающим к Великим озерам. В 1654 г. «лесной бро­дяга» Медар Шуар де Грозейе спустился к южной оконечности оз. Гурон и пересек участок суши, отделяющий его от оз. Мичи­ган (это территория современного штата Мичиган). Он же в 1659- 1660 гг. совместно с Пьером Эспри Радиссоном обследовал все по­бережье оз. Верхнее и предположительно через водораздел вышел к р. Висконсин — крупному левому притоку р. Миссисипи. Таким образом было положено начало проникновению французов в бас­сейн «Отца вод» — крупнейшей реки Североамериканского конти­нента (3950 км или 6420 км —если считать от истока Миссури). В 1669-1671 гг. Р. Р. Кавелье де Ла Саль открыл крупнейший правый приток р. Миссисипи — р. Огайо — и проследил ее верхнее и среднее течение.

В 1673 г. экспедиция иезуита о. Жана Маркетта и мехоторговца Луи Жолье, организованная по инициативе французских колони­альных властей, вышла от залива Грин-бей к Висконсину, а отту­да — к Миссисипи. Затем Маркетт и Жолье спустились по р. Мис­сисипи до устья р. Арканзаса, проследив все ее верхнее и среднее течение и открыв устья ее крупнейших притоков —рек Миссури и Огайо. На обратном пути они открыли и прошли всю р. Ил­линойс—еще один правый приток р. Миссисипи. В 1678-1679 гг. Даниэль Грезоло Дюлю пересек все оз. Верхнее и от его западной оконечности вышел к самым верховьям р. Миссисипи. Окончатель­но открытие р. Миссисипи было завершено уже упоминавшимся Ла Салем. В 1682 г. он спустился по р. Миссисипи до Мексиканского залива (всю прилегающую страну он назвал Луизианой —в честь Людовика XIV).

Еще раньше в 1672 г. миссионер о. Шарль Альбанель совер­шил «трансконтинентальное» путешествие от р. Св. Лаврентия на северо-запад. По реке Сагене, оз. Сен-Жан, р. Ашуапмучуан, оз. Мистассини и р. Руперт он прошел более 1000 км и достиг бух­ты Джеймс — южной части Гудзонова залива.

Таким образом, можно сказать, что к 1682 г. французы, двига­ясь от долины р. Св. Лаврентия — ядра Новой Франции —как бы пересекли Североамериканский континент, достигнув морского по­бережья и на севере и на юге — правда, в одном из наиболее «узких» мест (расстояние по прямой от южной оконечности Гудзонова за­лива до устья р. Миссисипи приблизительно 2640 км). На это им потребовалось 74 года, — если считать от основания Квебека, т. е.

примерно столько же, сколько русским для преодоления расстоя­ния от Урала до Тихого океана.

Так же как и русские землепроходцы, французские путеше­ственники-вольные «лесные бродяги», миссионеры, агенты мехо­торговых компаний, немногочисленные правительственные эмисса­ры — передвигались очень быстро и проходили огромные расстоя­ния. Так, Ла Саль и его спутники в 1681-1682 гг. преодолели рас­стояние около 6000 км. Жан Николе прошел за одно лето около 1400 км.

При этом, так же как и в Сибири, в Северной Америке основ­ным средством передвижения был водный транспорт — легкие бе­рестяные каноэ, делать которые французов научили индейцы, — не случайно современники называли каноэ «самым остроумным изоб­ретением дикарей». В управлении каноэ жители Новой Франции достигли совершенства — «маленький канадец буквально с пеленок учился управлять каноэ и швартоваться у любого песчаного бе­рега»^[90]. Преимущество каноэ состояло в том, что для его изготов­ления не требовалось никаких металлических деталей, а сделать его можно было с помощью одного ножа. Каркас формировался из кедровых жердей, легкая обшивка —из бересты. С переноской каноэ легко справлялись один-два человека.

Безусловно, огромную роль сыграло то обстоятельство, что французы основали свою главную «базу», поселение Квебек, на р. Св. Лаврентия — одной из крупнейших водных магистралей Се­вероамериканского континента. Благодаря этому они получили до­ступ к системе Великих озер, откуда можно легко перейти в бассейн Миссисипи с ее густой и разветвленной сетью притоков. На пути французов также не встретилось крупных горных массивов-водо­разделов, что позволило им, как и русским в Сибири, двигаться, в основном, водным путем, минуя труднопроходимые дебри «дев­ственных лесов».

Нетрудно заметить, что в 1610-40-е годы французы продви­гались, в основном, в западном направлении. Лишь с середины XVII в. их экспансия «повернула» на юг и на север. Это было связано с несколькими обстоятельствами. Во-первых, целью фран­цузских путешественников был не только сам по себе поиск но­вых земель или индейских племен — поставщиков пушнины и объ­

ектов миссионерской деятельности (хотя этот момент, конечно, все­гда присутствовал и был очень важным), но и стремление найти путь к Тихому океану, а оттуда—на восток —в Японию, Китай, Индию. На первый взгляд это может показаться странным, но не следует забывать, что от момента открытия Североамериканского континента и как минимум до второй половины XVIII в. познания европейцев о его истинных размерах и, особенно, о его протяжен­ности с востока на запад оставались весьма смутными. Северную Америку долгое время считали существенно более узкой, чем она есть на самом деле (это было связано с неверными представлени­ями о размерах всего земного шара). Веррацано и Картье вообще считали ее лишь небольшим перешейком и допускали, что в уме­ренных широтах можно найти пролив, ведущий в «Южное море» (т. е. в Тихий океан). Позднее, когда французы обосновались в до­лине р. Св. Лаврентия, индейцы рассказали им о больших водных пространствах на западе, до которых можно легко добраться. Го­воря о «Большой тихой воде на западе» аборигены, естественно, имели в виду Великие озера, однако европейцы решили, что речь идет о море, за которым находится вожделенный Китай. Жан Ни­коле, первым добравшийся до западного берега оз. Мичиган, был настолько уверен, что он окажется в Поднебесной империи, что для аудиенции у богдыхана захватил с собой парчовый халат, расшитый золотыми цветами и птицами^[91].

Постепенно, по мере знакомства европейцев с географией Севе­роамериканского континента, он в их представлениях стал «расши­ряться». В середине — второй половине XVII в. французские путе­шественники искали уже не мифический пролив между океанами, а реку, которая берет начало во внутренних районах континента, течет на запад и соответственно впадает в Тихий океан. При этом они изначально не ставили перед собой цели достичь Мексикан­ского залива: с одной стороны, он был им просто «не нужен» (то, что это именно залив Карибского моря и что оттуда на восток не попасть, стало известно еще в XVI в.), с другой — они серьезно опа-

садись столкновения с испанцами^[92]. Однако география Североаме­риканского континента привела французов не на запад, а на юг — гуда, куда текла р. Миссисипи, в определенной степени детермини­ровав дальнейшее направление развития колониальной экспансии Парижа (на рубеже XVII-XVIII вв. началась французская колони­зация так называемой большой Луизианы, т. е. территорий в бас­сейне р. Миссисипи и на побережье Мексиканского залива).

К концу XVII в. французам стало ясно, что относительно корот­кого и доступного пути к Тихому океану в Северной Америке в уме­ренных широтах нет (конечно, если говорить о маршруте, который мог бы иметь экономическое и политическое значение в то время, а не просто о принципиальной возможности пересечения континен­та с востока на запад). Видимо, это обстоятельство имело большое шачение, так как в дальнейшем продвижение французов в глубь Североамериканского континента несколько замедлилось. До свое­го «ухода» из Северной Америки в 1763 г. они так и не добрались до Тихого океана.

В то же время в конце XVII — первой половине XVIII в. францу­зы продолжали продвигаться на запад. Они шли, в основном, двумя путями: из Канады (т.е. от поселений долины р. Св. Лаврентия и от фортов района Великих озер) и из Луизианы (т.е. от опорных пунктов в низовьях р. Миссисипи). Двигаясь из Канады, французы через прерии Великих равнин вышли к отрогам Скалистых гор. В 1730-40-е годы путешественники из семьи Вареннов де Ла Веранд- ри открыли крупнейшие реки канадского запада (Ред-ривер (север­ная), Ассинибойн, Саскачеван и др.). В результате в сферу фран­цузской экспансии попали территории современных канадских про­винций Манитоба и Саскачеван, а также штатов Северная и Юж­ная Дакота. Из Луизианы французы продвигались по многочис­

ленным правым притокам Миссисипи. Они поднимались по рекам Ред-Ривер (южной), Арканзасу, Миссури (экспедиции Л. Жюшро де Сен-Дени, Ж.-Б. Бенара де Ля Арпа, Э. Веньяра де Бурмона, братьев Малле и др.). Таким образом, номинальная граница фран­цузских владений была отодвинута к западу от р. Миссисипи и Великих озер почти на тысячу километров.

Помимо географического фактора направление французской экспансии если не направлял, то, по крайней мере, корректиро­вал политический фактор. Дело в том, что, обосновавшись в до­лине р. Св. Лаврентия, французы не могли двигаться оттуда пря­мо на юг — на южное побережье оз. Онтарио и дальше — на терри­торию современного штата Нью-Йорк. Эти земли находились под контролем враждебного им племенного союза ирокезов — так назы­ваемой Лиги пяти племен, которая первоначально была союзницей голландцев из Новых Нидерландов, а затем англичан, захватив­ших голландские колонии в 1664 г. Могущественные и воинствен­ные ирокезы долгое время играли роль «живого щита» срединных английских колоний, хотя пытались (и порой не без успеха) про­водить и самостоятельную политику лавирования между колони­альными державами. После 1713 г. затрудненным для французов стало и продвижение на север —в сторону Гудзонова залива, так как по условиям Утрехтского мира его побережье (Земля Руперта) окончательно перешло к англичанам. В этой ситуации единственно возможным направлением движения было западное — через Вели­кие озера и уже оттуда —либо на юг—в долину Миссисипи, либо дальше на запад.

Еще в XVII в. Юрий Крижанич заметил: «Вся сила Сибирской земли в реках и [тот] кто хозяин рек, тот хозяин и этой земли»¹¹. Французские владения в Северной Америке не случайно также ча­сто называют «речной империей» —именно речные коммуникации, контроль над ними и их умелое использование были «каркасом» Новой Франции на всем протяжении ее существования^[93][94].

* * *

На фоне выдающихся открытий русских и французов, действо­вавших в масштабах целых континентов, достижения англичан в деле проникновения во внутренние районы Северной Америки вы­

глядят достаточно скромно. Ситуация не изменится даже в том случае, если мы рассмотрим несколько больший временной отре­зок, чем в первых двух случаях, — от основания первых постоян­ных поселений до конца XVII в. (т. е. 93 года с момента основания /Джеймстауна, 80 лет с момента основания Плимута и 70 лет — Бо­стона).

На Атлантическом побережье США англичане долгое время ограничивались лишь исследованием прибрежной полосы и долин рек, впадающих в океан. Однако эти реки берут начало у отрогов гор Аппалачской системы (Блу-Ридж, Аллеганы, Грин-Маунтинс, Уайт-Маунтинс и др.), идущей с севера на юг практически парал­лельно побережью на расстоянии от него в среднем от 100 до 400 км, и, следовательно, все они относительно невелики по протяженно­сти (ни одна из них не дотягивает до 1000 км). Самые значительные из них — Коннектикут, Гудзон, Дэлавер, Потомак, Роаноке, Джемс, Саскуэханна (последняя самая длинная — 715 км). Однако даже эти реки англичане проходили достаточно медленно, хотя их низовья осваивались ими очень интенсивно.

В Вирджинии англичане уже в первые годы существования ко­лонии поднялись по р. Джеймс и достигли так называемой Линии водопадов, т. е. приблизительно того места, где сейчас находится Ричмонд (большие пороги и водопады есть почти на всех реках Вирджинии и в целом часто встречаются на реках Северной Аме­рики, текущих в Атлантический океан). В середине 1640-х годов англичане закрепились на вирджинской линии водопадов, соорудив гам цепь фортов (на реках Джемс, Паманки, Чикахомини, Аппома- гокс). В то же время до верховьев Джемса и Роаноке они добрались только в 1650 г. (путешествие мехоторговца А. Вуда в район Пид­монта).

Проникновение англичан на запад Вирджинии — в район Ап­палачей началось только в 1670-е годы. В 1670 г. Джон Ледерер вышел к истокам р. Раппаханок и достиг долины р. Шенандоа (в районе современного городка Фронт-Ройял). В 1671 г. по инициати­ве вышеупомянутого Вуда была организована экспедиция Томаса Батса и Роберта Фоллэма, которые преодолели водораздел и вы­шли к верховьям р. Нью-Ривер (приток р. Огайо), т. е. к реке, от­носящейся к системе р. Миссисипи. В 1673 г. Вуд отправил на запад Дж. Нидхэма и Г. Артура, которые также перешли через Блу-Ридж и вышли к верховьям р. Теннеси (крупнейшего притока р. Огайо) в страну индейцев-чероки.

В XVII в. из жителей всех тогдашних английских колоний на Атлантическом побережье нынешних США вирджинцы проявили, пожалуй, наибольший интерес к продвижению в глубь Североаме­риканского континента. Кроме них можно отметить только посе­ленцев Каролины. Эта колония начала создаваться только в 1660-е годы (в 1665 г. было основано поселение Кларендон, а в 1670 г. — Чарльстон), и почти сразу и ее власти, и часть ее жителей стали проявлять интерес к исследованию земель на западе. За три де­сятилетия англичане из Каролины преодолели расстояние от оке­анского побережья до водораздела, а в конце XVII в. перевалили через него. В 1698 г. коммерсант из Чарльстона Томас Уэлч до­стиг р. Миссисипи в районе устья р. Арканзаса — это было первое появление англичан на берегах «Отца вод». В 1699-1700 гг. англи­чане из Каролины вышли к р. Миссисипи другим путем — по ре­кам Теннеси и Огайо; оттуда они спустились по р. Миссисипи до уже знакомого им Арканзаса. Правда, проводником в этом походе служил французский «лесной бродяга» Жан Кутюр, хорошо осве­домленный об открытиях своих соотечественников (ранее он был торговым агентом Анри де Тонти — одного из ближайших помощ­ников и соратников Ла Саля)^[95].

Территория среднеатлантических колоний (Нью-Йорка, Нью- Джерси, Пенсильвании) в первой половине — середине XVII в. ис­следовалась, в основном, голландцами. Именно они первыми подня­лись по рекам Гудзон, Делавэр, Коннектикут (экспедиции Г. Гуд­зона^[96], А. Блока, К. Хендриксена и др.). Лишь в 1664 г. под кон­троль англичан перешли Новые Нидерланды с Новым Амстерда­мом (Нью-Йорком) и фортом Оранж (Олбани), а в 1682 г. было положено начало колонии Пенсильвания.

Колонии Новой Англии, располагавшиеся на северо-востоке ны­нешних США, также были весьма малоактивны в плане исследо­вания новых земель. На всем протяжении XVII в. выходцы из этих колоний действовали в пределах узкой полосы территории от зали­ва Мэн до гор Уайт-Маунтинс и долины р. Коннектикут.

Наиболее интенсивным продвижение англичан в глубь конти­нента было на далеком канадском севере, побережье которого они

начали исследовать еще в XVI в. Позднее, после основания в 1670 г. Компании Гудзонова залива, англичане начали строить небольшие укрепленные фактории (для скупки пушнины у индейцев) в устьях рек, впадающих в этот самый залив. Уже в 1670-е годы там были основаны торговые посты Олбани, Черчилл, Руперт, Мус (все в устьях одноименных рек), а также форт Йорк (в устье рек Хейс и

I Ісльсон). Правда, вплоть до 1713 г., когда по условиям Утрехтского мира побережье Гудзонова залива было окончательно закреплено nt Англией, французы оспаривали права англичан на этот район.

II конце XVII — начале XVIII в. они не раз захватывали английские фактории и строили свои собственные. Тем не менее еще в первые десятилетия существования компании англичане начали исследо­вать вышеназванные реки, которые служили основными торговы­ми путями индейцев, поставлявших им пушнину. Наиболее выдаю­щимся английским достижением здесь следует считать экспедиции Генри Келси. В 1688-1690 гг. он первым посетил район, располо­женный к северу от р. Черчилл, а в 1690-1692 гг., передвигаясь по северным канадским рекам, достиг оз. Виннипег, оттуда вышел на р. Саскачеван и поднялся по ней, а затем по ее притоку р. Кэр- рог добрался до района канадских прерий (приблизительно до то­го места, где сейчас находится городок Норт-Батлфорд, провинция Саскачеван). Правда, на этом продвижение англичан в глубь Севе­роамериканского континента со стороны Гудзонова залива остано­вилось более чем на полстолетия (до середины XVIII в.).

• Относительно медленное и «неглубокое» проникновение англи­чан во внутренние районы Северной Америки в XVII в. было обу­словлено несколькими причинами. Во-первых, основной поток ан­глийской колонизации шел чрезвычайно широким (более 3000 км) фронтом на Атлантическое побережье нынешних США и Канады от Флориды до Ньюфаундленда. При этом в отличие от русских и французов англичане не ограничивались только речными путями, а двигались «сплошной» стеной (той самой непрерывной подвиж­ной границей, которую позднее и назвали «Фронтиром» в узком смысле этого слова). В этой ситуации первой задачей, стоявшей перед англичанами в Северной Америке, безусловно, было освое­ние побережья. К концу XVII в. они вполне успешно с ней справи­лись, создав цепочку поселений от Каролины до Мэна, попутно по­глотив голландский «эксклав» (Новые Нидерланды), разделявший южные плантационные колонии и колонии Новой Англии. Столь большая «ширина» (и очень высокая «плотность», о которой речь

пойдет далее) компенсировались относительно небольшой «глуби­ной».

Во-вторых, свою роль сыграл географический фактор. В распо­ряжении английских поселенцев не оказалось таких удобных вод­ных путей, ведущих в глубь континента, как те, которыми смог­ли воспользоваться русские землепроходцы и французские путе­шественники. Соответственно англичане на первых порах смогли продвинуться только на то расстояние, которое им позволяли пре­одолеть реки, впадающие в Атлантический океан, т. е. от берега до Аппалачей. Иначе говоря, «естественные» границы Английской Америки оказались существенно более тесными, чем «естествен­ные» границы Новой Франции и Русской Сибири.

В-третьих, сказывался экономический фактор. И русские в Си­бири, и французы в Канаде придавали очень большое значение пушному промыслу и стремились к поиску новых источников дра­гоценных мехов. Для этого и тем и другим нужно было постоян­но уходить все дальше и дальше в поисках новых пушных угодий и поставщиков «мягкого золота»: в первом случае — ясачных ино­родцев, во втором — кочевых индейцев-охотников. В английских ат­лантических колониях мехоторговля не имела особого значения — прежде всего потому, что пушной зверь водился там в более огра­ниченном количестве (и не отличался высоким качеством меха). Исключением можно считать колонию Нью-Йорк, где скупка пуш­нины была налажена еще голландцами и от них перешла к англи­чанам, и отчасти Южную Каролину. Кроме того, в приатланти- ческой полосе у англичан было мало надежных торговых парт­неров среди индейских племен (основное исключение составляли ирокезы); да и в целом индейское население там уже в XVII в. стало стремительно сокращаться (причин этого было много, но все они так или иначе были связаны с появлением «бледноли­цых»). Зато на севере, на побережье Гудзонова залива, т. е. там, куда англичане пришли именно ради мехов, они достаточно быст­ро— всего за несколько десятилетий — освоили (пусть и поверх­ностно) обширную территорию, площадь которой превышает пло­щадь всех колоний на Атлантическом побережье вместе взятых (см. рис. 2).

На все три рассматриваемых нами случая территориальной экс­пансии влиял (правда, в разной степени) и фактор, который можно назвать фактором конкуренции. Иначе говоря, те или иные терри­тории порой захватывались просто для того, чтобы они не попали в

Рис. 2.Сфера французской экспансии на Североамериканском континенте в XVII — первой половине XVIII в.

«чужие» руки, либо для того, чтобы создать препятствие для экс­пансии других держав, либо для того, чтобы создать своего рода «буфер» на границах своих владений. Так, англичане уже в кон­це XVII в. стали опасаться того, что французы, закрепившись во внутренних районах Североамериканского континента (на линии Миссисипи—Великие Озера —р. Св. Лаврентия), смогут выйти в «тыл» их поселений. Соответственно это в определенной мере под­хлестывало продвижение самих англичан за Аппалачи. В свою оче­

редь, французы начали освоение Большой Луизианы не в послед­нюю очередь из-за опасений, что на Миссисипи могут закрепиться англичане.

Что касается Сибири, то там русские сталкивались с иностран­ной конкуренцией в двух зонах. Первой было северное побере­жье Евразии, где эпизодически появлялись западноевропейские мо­реплаватели, пытавшиеся найти «северо-восточный проход» (экс­педиции X. Уиллоби — Р. Ченселора, С. Барроу, В. Баренца и др.). Всерьез конкурировать здесь с русскими ни англичане, ни гол­ландцы, конечно, не могли; однако определенное стимулирующее воздействие на русских их деятельность все же оказывала. Более серьезной была ситуация на южной границе, где России противо­стояли Китай и различные кочевые объединения, также стремив­шиеся к расширению своих владений и сферы своего влияния. По­этому можно сказать, что первоначально русские стремились за­крепиться на тех или иных территориях (например, на Дальнем Востоке) в определенной степени для того, чтобы не пустить туда конкурентов и/или обезопасить уже имеющиеся поселения^[97]. А то, что конкуренты туда стремились, подтвердили последующие кон­фликты вокруг Албазина, история заключения Нерчинского дого­вора и т. д.

На скорость продвижения русских, французов и англичан вли­ял и такой субъективный фактор, как моральный настрой перво­проходцев. Безусловно, подавляющее большинство из них так или иначе стремились к поиску богатства, материальной выгоды — будь то «реальная» пушнина или «призрачные» драгоценные металлы и камни («золото» и «бриллианты» якобы найденные Картье в до­лине р. Св. Лаврения, мифическая «золотая руда», обнаруженная Фробишером на Баффиновой земле, или ценные металлы, которые надеялись найти в Забайкалье русские землепроходцы). В то же время, на наш взгляд, ошибочно сводить побудительные мотивы всех без исключения путешествий только к жажде наживы. Людь­ми вполне могли двигать такие чувства, как любопытство, честолю­

бие, религиозное рвение, по-своему понимаемый государственный интерес и т. п.

Характер сочетания этих чувств, сила их проявления были обу­словлены не только индивидуальными особенностями каждой от­дельной личности, но и всем складом того или иного националь­ного характера, особенностями менталитета, присущего конкрет­ной стране и эпохе. Так, еще в середине XVI в. Николя Ле-Шаллё, участник одной из вышеупомянутых французских экспедиций во Флориду, писал, что он и его товарищи отправлялись в путеше­ствие за своей удачей, но при этом они также были «проникну­ты благородным и похвальным желанием продвинуться в познании вселенной»^[98].

Многие исследователи, изучавшие французские экспедиции, об­ращали и продолжают обращать внимание на то, что их стимулы носили «неэкономический» и «непрагматический» характер, в от­личие от английских колониальных предприятий, где на первом ме­сте всегда стояли поиски какой-либо конкретной осязаемой выгоды. Гак, еще в XIX в. Ж. Дюваль отмечал, что французы унаследовали от древних галлов и средневековых норманнов «инстинкт авантюр­ной экспансии»^[99]. В конце XX в. другой исследователь, Э. Таймит, отметил, что подходы французов и англичан к экспансии на Се- нероамериканском континенте различаются так же, как действия двух великих народов-мореплавателей античности: греков и фини­кийцев. Если последние (как и англичане) всегда думали только о выгоде, то первые (как и французы) были воодушевлены «страстью к исследованиям»^[100].

В свою очередь, многие английские и американские авторы, сравнивая темпы и масштабы экспансии Англии и Франции, рас­ставляют акценты несколько иначе. Они предпочитают заявлять о том, что французами двигала легкомысленная «любовь к при­ключениям», тогда как англичане, как настоящие «строители импе­рии», «продвигались дюймами», но зато «стройными сомкнутыми рядами»^[101].

Движение русских «встречь солнцу», по своим побудитель­ным мотивам, конечно, прежде всего перекликается с путеше­

ствиями французов в поисках «Западного моря». Еще в XIX в. П. Н. Буцинский писал, что русскими землепроходцами «помимо материальных интересов руководили необыкновенный дух предприимчивости, страсть к рискованным предприятиям, жаж­да знания —что таится в неведомых местах»^[102]. Уже в наше время замечательный писатель В. Г. Распутин отметил, что действия зем­лепроходцев соответствовали «русскому характеру», «русской сти­хии», которые не давали «усидеть в спокойствии, ожидая указа­ний», не давали «быть благоразумными и осмотрительными, оста­вив родное “авось”. Можно быть уверенным, что не только корысть направляла казаков и не только, что уже благородней, дух сопер­ничества в первенстве двигал ими, но и нечто большее Тут немалой частью энергии для столь могучего порыва явилось на­родное самолюбие»^[103].