Дихотомия социально-экономического развития Востока и Запада

Начиная со времени «неолитической революции», как было показано, происходило формирование и раскрытие возможностей двух основных (вос­точного и западного) типов (путей, линий) социокультурной эволюции, пронизывающих всю историю последних десяти тысячелетий.

Восточный путь становления и развития раннецивилизационных систем определяется неизменным повышением роли надобщинных органов власти и управления во всех сферах жизнедеятельности. В большинстве случаев это было связано с необходимостью организации коллективного труда больших масс людей, прежде всего при выполнении ирригационно-мелиоративных работ, террасирования горных склонов и пр., а также при возведении мону­

ментальных сооружений погребально-культового назначения (пирамиды, зиккураты и пр.).

Однако, независимо от того, какие в каком случае факторы имели реша­ющее значение, суть дела состоит в том, что складывается такая социокуль­турная система, в пределах которой отдельный человек (домохозяйство, се­мья) лишается автономии самообеспечения по отношению к отчужденной от общества власти. Носители последней выполняют не только администра­тивно-политические, но и верховные собственнические (прежде всего, по отношению к земле, воде и прочим природным ресурсам) и организацион­но-хозяйственные функции, что хорошо прослежено на примерах Шумера (А. И. Тюменевым), Египта (И. А. Стучевским), Китая (Л. С. Васильевым), кам­боджийской империи Ангкор (Л. А. Седовым), инкского Перу (Ю. Е. Берез­киным) и других раннецивилизационных обществ. При таких условиях госу­дарство тотально доминирует над обществом, организуя и контролируя все ос­новные сферы его жизнедеятельности, в том числе и средствами религиозно­культового воздействия.

Накануне и в течение «осевого времени» ситуация, однако, несколько меняется благодаря определенным, связанным с возникновением элементов частнособственнической деятельности (преимущественно торговой и ростов­щической, а также ремесленной в городах), социокультурным изменениям. Эти сдвиги юридически зафиксированы уже в своде законов вавилонского царя Хаммурапи (XVIII в. до н. э.), в целом стоящем на страже государства и его служащих во главе с монархом. Появление элементов частнособственни­ческих, товарно-рыночных отношений на Ближнем Востоке уже во II тыс. до н. э. не затрагивало самих основ восточного общества, поскольку госу­дарство (будь это Старовавилонское или Нововавилонское царства, Асси­рия, держава Ахеменидов, Арабский халифат, Османская империя или им­перия Великих Моголов, могущественные империи древнего и средневеко­вого Китая и пр.) оставляло за собой общий контроль над политической, экономической и религиозно-культурной жизнью в целом. Представители легализированного частного сектора находятся в почти бесправном положе­нии по отношению к всесильной бюрократии. Товарно-рыночные отноше­ния существуют, но не являются системообразующими. Они как бы внедре­ны в государственно-общинную хозяйственную жизнь, составляют некото­рую ее часть, пользуются теми или иными правами, но не определяют жиз­недеятельность социального целого.

Такая система периодически оказывается в кризисном состоянии, одна­ко в большинстве случаев способна преодолевать его собственными силами (хотя есть и исключения — например, гибель Хараппской цивилизации во И тыс. до н. э. и пр.). Настоящей опасностью для нее оказывается только вы­зов со стороны буржуазно-индустриального Запада. Очень похоже, что в на­чале II тыс., с крахом Багдадского и Кордовского халифатов, среднеазиат­ской державы Саманидов, китайских империй Тан и Сун, восточный путь развития объективно исчерпал свои продуктивные возможности. Усугубили ситуацию опустошительные монгольские и прочие, последовавшие за ними, завоевания (турецкие на Ближнем Востоке, тюркско-монгольское в Индии,

маньчжурское в Китае).

Основой западной социокультурной системы является принципиальная (естественно, выступавшая в различных исторических формах) автономия семейных домохозяйств, наличие которых образует основу социально-эко­номической независимости, полноценного гражданского статуса и личного достоинства его хозяина-собственника. Община (полисная, особенно гер­манского типа, наиболее раскрывшаяся у скандинавов раннего средневеко­вья) здесь выступает как объединение таких самостоятельных в социально- экономическом отношении субъектов, связанных между собой множеством горизонтальных отношений. По отношению к такой общине государствен­ные институты служат «надстройкой» (в марксистском понимании этого термина), призванной работать для обеспечения интересов сообщества хо­зяев-собственников.

В таком случае государство (если оно не устанавливает фактической дик­татуры над обществом, как это, скажем, произошло в фашистской Италии и нацистской Германии) не выступает стержнем и системообразующей осно­вой жизнедеятельности соответствующего социума, а предоставляет более- менее полную свободу действий составляющим его группам. Однако по­скольку возможности реализации этой свободы у различных социальных групп неодинаковы, то на первый план выступает антагонизм между полно­правными гражданами-собственниками и не имеющими собственности, пол­ноты прав, а зачастую и личной свободы работниками-рабами, крепостны­ми, наемными рабочими и пр.

Исторически такой тип общества формировался там, где еще на перво­бытном уровне (даже до начала железного века) было возможным ведение хозяйства силами отдельной семьи, а потому не складывались такие социо­культурные системы, которые жестко подчиняли бы домохозяйства надоб­щинным, в перспективе — раннегосударственным институтам. Наилучшие условия для реализации такой возможности были, как отмечалось выше, в древней Европе, где сельскохозяйственная деятельность не требовала посто­янной организации коллективного труда, а потому раннеполитическим ор­ганам власти и управления трудно было жестко упорядочивать социально- экономическую жизнь общества.

Цивилизационный процесс в Европе, особенно в ее Средиземноморс­ких областях, начинался и практически до позднего средневековья проходил при наличии мощных импульсов с Востока. Эгейская цивилизация II тыс. до н. э. типологически во многом соответствует восточносредиземномор- ско-переднеазиатским обществам того времени, что также справедливо в из­вестной степени и относительно этрусков Средней Италии и, по всей види­мости, Тартеса на юге Испании. Однако по своему духу и Минойский Крит (как о том можно судить по его удивительно реалистичному изобразитель­

ному искусству, в центре которого — интерес к человеку), и, тем более, соз­данная воинами-индоевропейцами Микенская Греция (как и близкая ей во многих отношениях Хеттская политическая система) все же заметно отлича­лись от социокультурных систем типичных ближневосточных деспотий брон­зового века.

Рост товарности производства (с чем было связано и развитие морской торговли) создавал предпосылки для привлечения подневольной, в частнос­ти — рабской, рабочей силы, что наблюдалось и в наиболее развитых поли­сах Греции, и в Карфагене, и в некоторых других местах. Менее всего это от­носится к Риму, где появление большого количества рабов было обусловле­но не потребностями развивавшейся экономики, а победами в многочис­ленных войнах и, как следствие, дешевизной «живого товара».

Дальнейшее развитие Античной цивилизации в эллинистическое и рим­ское время имело выразительные тенденции к ее ориентализации. Государ­ственность поглощала самоуправление. Связано это было, прежде всего, с созданием обширных военно-бюрократических держав, сперва эллинисти­ческих царств — Птолемеев в Египте, Селевкидов в Передней Азии и пр., а затем — Римской империи.

В течение всего античного времени варварский, преимущественно кельт­ско-германский мир сохранял и до определенной степени реализовывал свои частнособственническо-индивидуалистические потенции, чему спо­собствовало и воздействие со стороны греко-римских центров Средиземно­морья. Грандиозный романо-германский синтез времен падения Западно- Римской империи и создания раннесредневековой системы «варварских ко­ролевств», на смену которым приходит империя Карла Великого (отдален­ный прообраз нынешней Объединенной Европы), определил полное раскры­тие потенциальных возможностей западного пути развития в течение недав­но минувшего тысячелетия.

Реализация «скрытых возможностей» западного пути развития, при творческом восприятии античного (а также некотором влиянии арабского и византийского) наследия, и привела к тому обновлению Западнохристиан­ского мира, которое произошло в канун Нового времени и привело вскоре к победе принципов рационализма и индивидуализма, утилитаризма и мер­кантильности, буржуазных отношений и парламентаризма, индустриально­го производства и пр. А поскольку капиталистическая экономика по своей природе ориентирована на расширенное воспроизводство, экспансия Запа­да, особенно со времен промышленного переворота в Англии, выглядит со­вершенно естественной и закономерной. Полное раскрытие возможностей западного пути развития в прошедшем столетии произошло в США.

Однако не следует игнорировать тот очевидный для второй половины XX в. факт, что индустриально-частнособственническая природа Запада постепенно меняется именно в сторону усиления элементов бюрократизма и государственного патернализма, относительно чего еще в начале назван­ного столетия предостерегал М.

Как справедливо отмечает А. А. Зиновьев, идея конвергенции отразила объективную тенденцию западного общества к усилению сферы коммуналь­ное™, выразившейся в возрастании роли государства в экономике, в созда­нии класса менеджеров, в усилении элементов планирования, расширении общественного сектора и увеличении социальной роли государства^[46]. Все это объективно ведет к всесторонней бюрократизации современного западного общества. Насколько далеко зайдет этот процесс в наступившем столетии, предугадать трудно. Однако наличие глобальной тенденции бюрократиза­ции, при безусловном сокращении удельного веса частнособственнических отношений в их классической форме, дает повод задуматься над перспекти­вами западного пути развития. К. Маркс оказался прав в прогнозе относите­льно грядущего обобществления производства, однако протекание этого процесса пошло по совершенно иному, чем ему казалось, пути — и на Запа­де, и там, где были предприняты попытки «построения коммунизма».

Не лишне было бы задуматься над тем, имеет ли западный путь развития с отмеченными выше его базовыми характеристиками потенции для даль­нейшего саморазвития на прежних частнособственническо-индивидуа­листическо-рационалистических основаниях, или же его ждет перерожде­ние в государствоцентрическую, проще — государственно-тоталитарную, структуру в духе антиутопий Дж. Оруелла, О. Хаксли и Р. Бредбери? В таком случае крах национал-социализма вовсе не перечеркивает возможности его повторения, причем на принципиально более высоком организационно-тех­ническом уровне.

Сказанное позволяет если не утверждать, то, по крайней мере, предпо­лагать, что на рубеже II и III тыс. под вопросом оказывается возможность дальнейшего удержания прежних приоритетов развития не только восточ­ных, государствоцентрических, но и западных, индивидоцентрических об­ществ. Эта проблема, как кажется, не случайно совпадает с окончанием эпо­хи существования отдельных региональных цивилизаций и формированием

глобальной мировой макроцивилизационной системы. В ее рамках, даже при нынешнем западном доминировании, в качестве основных структурных блоков, преображаясь и модифицируясь, сохраняются традиционные циви­лизационные миры.

Восточный и западный пути развития пронизывают историю ранних и зрелых (традиционных) цивилизаций. При этом восточный явно исчерпыва­ет потенции саморазвития приблизительно к средневековью (еще до эпохи монгольских завоеваний), тогда как второй лишь с недавнего времени начи­нает раскрывать свои скрытые возможности, в полной мере реализующиеся в последние два-три столетия. Остается открытым вопрос: в какой степени можно говорить об исчерпании возможностей развития обществ западного пути на их собственных традиционных основаниях (индивидуализм, рацио­нализм, утилитаризм и пр.)? Похоже, что эти потенции исчерпались уже во второй четверти XX в., с чем и можно соотносить великие мировые потрясе­ния 1929—1945 гг. — от начала Мирового экономического кризиса до конца Второй мировой войны.

Аналогичным образом правомерно задаться вопросом: возможна ли для восточных, государствоцентрических структур (без отрицания их собствен­ной сущности) эффективная адаптация к складывающимся под эгидой гло- балистической квазивестернизации условиям жизни в современном мире? Опыт СССР склоняет к негативному ответу, однако Китай в своем дальней­шем развитии, возможно, сумеет найти способы решения этой проблемы.

Господство государственно-бюрократического способа производства (достигавшее своих ужасающе гипертрофированных масштабов в Древнем Египте, Шумере времен III династии Ура, средневековой камбоджийской империи Ангкор, инкском Перу, сталинском СССР и маоистском Китае) в большинстве древних и средневековых цивилизаций Востока так или иначе дополнялось частным сектором с присущими ему товарно-рыночными от­ношениями. Соответственно, и Запад не обходился без государственного вмешательства в регулирование экономической жизни. Во многих случаях правительство брало на себя и собственно организационно-хозяйственные функции, как, скажем, создание системы королевских мануфактур во Фран­ции при Генрихе IV или, в куда более масштабных формах, подчинение эко­номики в воюющих странах Европы (прежде всего — Германии) милитари­зованным государственным программам во время Первой и, тем более, Вто­рой мировой войны.

XX век продемонстрировал и крайнюю поляризацию как западного, то­варно-рыночного, так и восточного, государственно-планового принципов организации экономической жизни (США с Великобританией в первой тре­ти столетия, с одной стороны, и СССР с КНР в периоды после коллективи­заций — другой). Однако, доведенные до своего логического предела, обе эти системы оказались в тяжелейшем кризисе

Недостаточность государственного участия в экономических процессах капиталистического общества со всей очевидностью продемонстрировал кризис 1929 г. и последующие годы «великой депрессии». Его преодоление

было связано с решительным дополнением рыночных регуляторов государ­ственными, с элементами планирования. Приатлантический Запад, прежде всего США, но также Великобритания и Франция, ориентировались в этом деле на концепцию Дж. Кейнса, ставшую идейной основой «нового курса» Ф. Рузвельта. Та же направленность на установление государственного кон­троля над частным капиталом при взаимодополнении принципов рыночной и плановой регуляции определяла, в сущности, и экономический курс наци­онал-социалистов в Германии. Концептуально этот подход опирался на раз­работки немецкой экономической школы XIX в. с ее идеей социальной со­лидарности в пределах государственного целого. Однако политика нацио­нал-социалистов основывалась на расистско-националистической, преступ­ной квазимифологической идеологии и привела соответствующие режимы к неизбежному краху.

В результате разгрома нацизма и утверждения в Западном мире гегемо­нии США основанный на кейнсианстве атлантический вариант реорганиза­ции глубинных основ буржуазного общества полностью возобладал и обес­печил стремительный экономический взлет послевоенной Западной Евро­пы. Тяжелейший кризис Западной цивилизации, потрясший ее основы между 1914 и 1945 годами, был в социально-экономическом отношении преодолен в кратчайшие сроки. Из полосы жестоких испытаний Западный мир вышел обновленным. Его основы не были поколеблены и распадом колониальной системы. Наоборот, устаревший колониализм британско-французского об­разца был заменен выработанной в США политикой неоколониализма. Ку­да большую опасность для Запада представлял СССР, стремившийся (по идеолого-политическим мотивам) к мировому господству в не меньшей ме­ре, чем сам Запад (где эта страсть питалась, прежде всего, экономическими интересами крупного капитала).

«Холодная война» с ее беспрецедентной гонкой вооружений и пропаган­дой принципиально различных «образов жизни» истощила СССР, ослаблен­ный резкой конфронтацией с коммунистическим Китаем в 60—70-е годы. Однако коренной причиной краха СССР и провала попытки построения ком­мунизма советского образца были внутренние пороки его общественной системы.

Советский опыт показал, что новую цивилизацию невозможно постро­ить на атеистическом идейном фундаменте. Советское общество не имело внутренней духовной основы. К тому же коммунистический строй не сумел создать эффективной системы трудовых мотиваций. Когда репрессивная машина начала сбавлять обороты, стало очевидным, что во имя эфемерных лозунгов за мизерные зарплаты добросовестно работать мало кто станет. По­этому можно только удивляться, как самоотверженно трудились люди, заве­домо знавшие, что их усилия не принесут ни финансового, ни морального удовлетворения. Объяснить это можно только инерцией заложенного в ге- нокоде человека отношения к труду как к необходимому условию выжива­ния. Однако силу этой инерции не стоит переоценивать — человеку свойст­венен поиск возможностей максимальной самореализации, поэтому труд, обеспечивающий только биологическую жизнедеятельность, не может удовлетворять всегда.

Как отмечает Ю. Н. Пахомов, существеннейшим моментом было то, что советский коммунизм, общественно-экономический строй которого осно­вывался на государственно-плановом регулировании всего народно-хозяй­ственного механизма, вовремя не сумел соединить командно-администрати­вные регуляторы с рыночными механизмами *. Такие попытки предпринима­лись, в больших или меньших масштабах, неоднократно (НЭП, неуклюжие хрущевские преобразования, попытка проведения реформы А. Н, Косы­гиным в середине 60-х годов). Однако каждый раз они оборачивались прова­лом.

Крах всех попыток реформирования советской системы определялся не только некомпетентностью партийных лидеров, но, в еще большей степени, их незаинтересованностью выпускать из своих рук какие-либо секторы хо­зяйственной, общественной и культурной жизни, предоставив их дальней­шее развитие частным инициативам. Не усматривая в проведении рыноч­ных реформ острой необходимости, они не хотели рисковать, не будучи уве­ренными в том, что в условиях экономической либерализации сумеют сох­ранить над обществом всю полноту прежнего контроля.

Иная ситуация характерна для Дальнего Востока. Уже великие преобра­зования в Японии, начавшиеся сразу после революции 1868 г., продемонст­рировали сознательное, целенаправленное стремление правительства во главе с императорским домом создать систему, опирающуюся на инвариант­ные основы национально-цивилизационной идентичности, при широкой, но продуманной, избирательной, сепарированной адаптации к ним запад­ных передовых достижений, необходимых для выживания в мире колони­альных захватов. Конечно, как показала история, не все было сделано верно с самого начала. Япония впала в соблазн милитаризма и поплатилась за это разгромом во Второй мировой войне. Однако кардинально программа была определена правильно, что подтвердил экономический взлет Японии (а за­тем и опиравшихся на ее опыт Южной Кореи и Тайваня) в послевоенные де­сятилетия.

Еще большее всемирно-историческое значение приобретает модерниза­ция Китая в 80—90-х гг. XX в., демонстрирующая умелое и эффективное со­единение государственно-плановых и рыночных механизмов регуляции экономической жизни в масштабах огромной страны. Благодаря включению рыночных механизмов-, но при сохранении политической стабильности жес­ткими методами, страна в считанные годы преодолела экономическую раз­руху и обеспечила устойчивый высокий рост производства.

Таким образом, в современном мире мы видим две конкурирующие мо­дели экономического роста — Западную (Североатлантическую) и Дальне­восточную. Обе они основаны на разнодолевом сочетании государственно­плановых и рыночных механизмов. Однако их принципиальное отличие состоит в том, что в первом случае к кризису приводит гипертрофия част­но-рыночных отношений и его преодоление связано с включением механи­змов централизованной регуляции кейнсианского образца. Во втором же,

¹Пахомов Ю. Н., Крымский Ю. В., Павленко Ю. В. Пуги и перепутья современной ци­вилизации. — К., 1998. — С. 239—246.

наоборот, кризис определяется доведением до абсурда принципа государст­венного управления народным хозяйством, а его преодоление обеспечивает­ся включением рыночных механизмов, компенсирующих однобокость ко­мандно-административной системы.

Если же рассматривать модели цивилизаций в масштабах всемирно-ис­торического процесса, то нетрудно заметить, что XX в. продемонстрировал исчерпание возможностей как традиционно восточного, так и традиционно западного типов социально-экономического развития и предложил две фор­мы их синтеза: Североатлантическую и Дальневосточную. Первая, реализо­ванная на Западе в течение второй трети уходящего века, с крахом СССР обеспечила себе планетарное преобладание. Но вторая, раскрывающая свои широкие возможности в течение двух последних десятилетий, при дальней­шем сохранении той же тенденции, обеспечивает себе в обозримом будущем не менее важную роль в цивилизационном развитии наступающего века.