Поливариантность исторического движения

Появление различных способов социокультурного развития человечест­ва относится к первобытности ^[39]. Оно заметно уже в эпоху верхнего палеоли­та, когда в различных природно-климатических зонах складываются общес­тва тропических собирателей, коллективных охотников открытых, в первую очередь, приледниковых тундро-степных пространств и охотников-собира­телей закрытых горных и лесных ландшафтов.

С переходом к мезолиту, по мере распространения оружия дистанцион­ного боя, тип охотников-собирателей закрытых ландшафтов становится ве­дущим во всемирном масштабе. В его системе складывается способствую­щий раскрытию творческих потенций человека, оптимальный для условий того времени баланс между индивидуальным, семейным и коллективным (общинным) началами, стимулирующий процесс совершенствования не только средств производства (добычи) материальных благ и социо-культур­ных форм, но и личных качеств отдельных людей. Именно этот тип ранне­первобытного общества стал основой дальнейшего поступательного разви­тия человечества.

Переход к неолиту был связан с освоением новых, гораздо более проду­ктивных форм хозяйственной деятельности, в первую очередь, специализи­рованного сетево-челнового рыболовства, с одной стороны, и ранних форм земледелия и животноводства — с другой. По всем основным показателям (возможности обеспечения общества продуктами питания, развитости форм деятельности, направленных не на добычу пищи, прироста и плотности на­селения, формам социальной организации, культурно-культовой жизни и пр.) общества ранних земледельцев и высокоспециализированных рыболо­вов стадиально синхронны. Однако первые содержат потенциал дальнейше­го развития, тогда как вторые, чье благосостояние зависит, в первую оче­редь, от наличия в природе используемых ими ресурсов, вскоре утрачивают внутренние стимулы саморазвития.

На стадию поздней первобытности выходят собственно земледельчес­ко-скотоводческие общества, в системе которых уже с позднего неолита от­

четливо намечаются тенденции размежевания восточного и западного путей развития, а также скотоводческо-кочевнической линии, выводящей на уро­вень раннеклассовых обществ, однако далее не способной к самостоятель­ному развитию.

В нео-энеолитические времена на пространствах Старого Света наблю­дается постепенное расхождение земледельческо-животноводческой и ско­товодческо-земледельческой линий социокультурной эволюции. Последняя из этих двух линий достигает своего максимального проявления, полноты раскрытия заложенных в ней потенций в кочевнических обществах скотово­дов зоны Евразийских степей и полупустынь Афразии (Аравия, Сахара), ис­тория которых начинается с последней трети II тыс. до н. э.

Кочевничество демонстрирует предел оптимизации потенций обществ скотоводческой ориентации, выше которого соответствующие социумы соб­ственными силами, не изменяя принципиально основ своей жизнедеятель­ности, подняться не могут. При наличии налаженных контактов с соседни­ми цивилизациями и подчинения оседлоземледельческого населения кочев­ники способны создавать раннеполитические объединения типа «кочевых империй» (как Великая Скифия или держава Чингис-хана), однако послед­ние не отличаются устойчивостью и процес такого рода консолидации имеет обратимый характер. Поэтому несмотря на то, что в определенных регионах (Казахстан, Монголия, Аравия, Сахара) кочевнические общества дожили почти до нашего времени, нет оснований говорить о том, что по сравнению с номадами раннежелезного века они достигли сколько-нибудь существен­ного социально-экономического уровня развития.

Кочевнический путь развития исчерпывает свои возможности уже в древности, и в этом смысле его следует признать тупиковым. Предпосылок для выхода на следующую ступень эволюции в обществах подобного типа не складывается. И хотя кочевники могут заимствовать отдельные элементы социокультурного комплекса соседних цивилизаций, в частности, принять одну из мировых религий (как казахи или киргизы — ислам, а монголы или калмыки — буддизм), однако на базовые показатели их экономики, соци­альных отношений, форм политической организации и пр.

Совершенно иные перспективы открывались перед нео-энеолитически- ми обществами земледельческой ориентации. Некоторые из них (преимуще­ственно связанные с типом тропического клубне-корнеплодного огородни­чества — к примеру, папуасы) достаточно быстро исчерпали возможности развития, предоставлявшиеся их хозяйственно-культурным типом, и не по­дошли к созданию раннецивилизационных систем. Однако другие, прежде всего связанные с зерновым земледелием, вышли на цивилизационный уро­вень двумя основными путями, которые, применив традиционную термино­логию, можно называть восточным и западным.

Эпохе поздней первобытности присуща возможность получения все бо­лее возрастающих объемов излишков материальных благ, становящихся ма­териальной основой перехода к цивилизации. При этом увеличение общей продуктивности труда в земледелии достигалось, как уже писалось ^l, преи­мущественно либо за счет усовершенствования организации производства, либо самих орудий труда, что, естественно, во многих случаях происходило параллельно и во взаимосвязи.

Организационный способ повышения производства сельскохозяйствен­ной продукции был преимущественно связан с проведением широкомасш­табных акций по сооружению и ремонту ирригационно-мелиоративных систем и террасирования горных склонов, что предполагало наличие специального административно-организационного аппарата в пределах племен-вождеств (чифдомов). Общественная потребность в централизованной организации производственного процесса (не говоря уже о доставке минеральных ресур­сов, деятельности по обороне и расширению территорий, обеспечению нор­мальной жизнедеятельности социума ритуально-магическими методами и пр.) укрепляет верховную власть-собственность правящей родо-племенной верхушки, осуществляющей редистрибуцию материальных благ и услуг в пределах соответствующего социального организма.

Движение в указанном направлении начинается уже в неолитических обществах Сирии, Северной Месопотамии и Восточной Анатолии, достигая полной реализации в Египте, Шумере, Эламе и Хараппской цивилизации долины Инда в конце ΓV — начале III тысячелетий до н. э. Выход названных, как и позднее других обществ восточного типа на цивилизационный уро­вень обеспечивался:

• возрастанием объемов производства методами усовершенствования организации коллективного труда и централизации перераспределения (ре­дистрибуции) его плодов;

• концентрацией прибавочного продукта (благодаря власти-собственно­сти правящей верхушки на материальные и трудовые ресурсы и ее контролю над редистрибутивной системой) в руках правящей знати административ­но-хозяйственными (по преимуществу) методами;

• трансформацией сконцентрированного таким образом натурального прибавочного продукта в престижные ценности и монументальные соору­жения вследствие организации соответствующих ремесленных производств и широкомасштабного строительства (пирамиды, зиккураты, дворцы и пр.) при развитии широкой торговли с варварской периферией с целью получе­ния дефицитного сырья.

Этот древневосточный путь становления цивилизации не мог быть реа­лизован на большей части Европы прежде всего потому, что природные условия, в частности, достаточное количество выпадаемых атмосферных осадков,, не стимулировали развитие широких коллективных форм органи­зации труда, которые здесь попросту были не нужны. Однако в эпоху брон­зового и в особенности раннежелезного веков, на прежней организацион­но-хозяйственной базе, до технического перевооружения достичь роста про­дуктивности земледельческого производства было невозможно, и поэтому общества умеренного пояса Евразии с конца IV — начала III тыс.

Древневосточный тип раннеклассовых обществ, таким образом, в реша­ющей степени связан с выполнением государственным аппаратом важней­ших, жизненно необходимых для всего социального организма, экономиче­ских функций по организации производства и редистрибуции материальных благ. Производство организуется в масштабах всего социального организма, а концентрация прибавочного продукта осуществляется, главным образом, хозяйственно-редистрибутивным способом.

Распространение обществ с ирригационно-централизованной системой аграрного производства происходило в III—I тыс. до н. э. преимущественно в зоне сухих субтропиков от Египта, Сирии и Месопотамии через Иранское нагорье в Среднюю Азию и Индостан, где имелся и свой раннецивилизаци­онный центр. В то же время цивилизации подобного, древневосточного, ти­па формировались в Восточной и Юго-Восточной Азии (особенно на базе ирригационного, часто предполагавшего террасирование горных склонов рисоводства), а также в Мезоамерике и в областях Перу — Боливии. Однако в отличие от азиатско-североафриканских обществ цивилизации доколум­бовой Америки так и не переступили рубеж, отделяющий раннеклассовые общества древневосточного типа от соответствующих сословно-классовых.

В древневосточных обществах выполнение государством организацион­но-сельскохозяйственных функций является важнейшим условием всей со­циально-экономической жизни. Поэтому, несмотря на то, что возможность увеличения производства прибавочного продукта за счет усовершенствова­ния организации труда была быстро исчерпана (в Египте и Месопотамии уже во второй половине III тыс. до н. э.), роль государства в обеспечении ор­ганизации коллективных работ оставалась неизменной. Что, в свою очередь, делало невозможным экономическое обособление крестьянского домохо­зяйства от властных структур даже при усовершенствовании орудий труда, что определяло отсутствие достаточных условий для развития частнособст­веннических отношений в системе землепользования.

Несмотря на ограниченное развитие товарно-рыночных отношений (главным образом, в крупных городах и их предместьях, начиная преимуще­ственно с Вавилонии и Финикии середины I тыс. до н. э.), объективные условия сельскохозяйственного производства не допускали ликвидации до­минирующей роли бюрократического аппарата. Львиная доля общественно­го прибавочного продукта изымалась государственной системой у налогопла-

телыциков и расходовалась на в значительной мере не имеющие никакого от­ношения к росту экономики цели: войны, престижное потребление и пр.

Многие характерные для предыдущего этапа феномены (государствен­ная власть-собственность, всесильная бюрократия и т.д.) в несколько моди­фицированном виде сохраняются и на стадии сословно-классовых обществ. Более того, в целом ряде позднесредневековых обществ (Китай периода пра­вления династий Юань или Цин, Индия при Великих Моголах, Иран Сефе- видов или Османская империя) наблюдается даже определенная примити­визация по сравнению с предыдущими эпохами: например, Китая времен династий Тан или Сун, равно как и Багдадского халифата или среднеазиат­ской державы Саманидов. По терминологии К. Н. Леонтьева это означает пе­реход от «цветущей сложности» к «вторичному смесительному упрощению».

Понятно, что в такой ситуации человек, несмотря на некоторую (по сра­внению с раннеклассовой эпохой) партикуляризацию его деятельности, и в социально-экономическом, и в общественно-культурном отношении остае­тся вполне подчиненным государственно-бюрократическим структурам. Он уже начинает ощущать ограниченность своей свободы тотальностью власти, однако ему еще не на что опереться в достаточной степени для деятельно­духовного самоутверждения во внешнем мире. Поэтому ему остается до­вольствоваться религиозной мистикой, спиритуалистической философией или изысканной поэзией^[41]. В таком состоянии Восток доживает до Нового времени, когда его базовые структуры начинают подвергаться быстрой и бес­церемонной деформации со стороны капиталистического Запада.

Таким образом, мы проследили в самых общих чертах путь развития, условно говоря, восточных обществ от их позднепервобытного состояния, когда фиксируется утверждение соответствующих типов социально-эконо­мических структур, через раннеклассовую стадию, на которой принципы централизованной организации всех форм жизнедеятельности достигают в известном смысле (на доиндустриальной стадии технологии) своего апогея, до восточных сословно-классовых обществ, для которых характерно некото­рое развитие товарно-рыночных отношений при удержании государствен­ным аппаратом ведущей и определяющей роли во всех сферах, включая, в конечном счете, и экономическую. Утвердившийся на позднепервобытной стадии феномен власти-собственности достигает своего максимального проявления в раннеклассовую эпоху, претерпевая затем некоторую транс­формацию (собственность, особенно финансовый и торговый капитал, не­сколько обособляется от государства), однако государство продолжает гос­подствовать над оформившейся прослойкой частных собственников и выс­тупать верховным собственником главного средства производства — земли (и воды).

Совершенно понятно, что в различных регионах, в разное время и на разном технологическом уровне эти процессы происходили неодинаково. Не вдаваясь в подробности, отмечу лишь некоторые, самые общие, хроноло­гические ориентиры, относящиеся к наиболее динамично развивавшемуся в

соответствии с вышеописанной моделью Ближневосточно-Переднеазиат­скому региону («ближневосточному локомотиву», как удачно его назвал В. В. Чубаров). Здесь явные контуры классического восточного пути разви­тия заметны уже вскоре после победы «неолитической революции», то есть не позднее, чем с VI тыс. до н. э. Утверждение раннеклассовых отношений в ведущих центрах опережающего развитая, Шумере и Египте, происходит к рубежу IV—III тыс. до н. э., а их кризис в Передней Азии начинает ощу­щаться с первой трети II тыс. до н. э., затягиваясь как минимум на тыся­челетие.

Приблизительно с середины I тыс. до н. э. Ближний Восток, а вскоре и другие ведущие регионы Азии (Передняя и Средняя Азия, Индия, Китай) выходят на уровень сословно-классовых отношений. На их основе соответ­ствующие цивилизации достигают предельного развития в середине—вто­рой половине I тыс. н. э. (Китай эпохи Тан, Индия времен Гуптов, Мусуль­манский мир на стадии Багдадского халифата, среднеазиатской державы Са- манидов и мавританской Испании), исчерпывая творческий потенциал в первых веках II тыс. и оказываясь в состоянии глубокой стагнации в после- монгольское время, особенно с середины II тыс., после Тимура, Сулеймана Великолепного и Акбара. Из этого состояния «сонной самодостаточности» Восток был выведен экспансией капиталистического Запада.

Теперь рассмотрим становление и развитие обществ западной модели. Их формирование также было следствием «неолитической революции». Од­нако основой будущего западного пути развития становятся нео-энеолити- ческие общества неполивного земледелия, позволявшего утверждаться отде­льному домохозяйству в качестве самостоятельной социально-экономичес­кой ячейки. Первичные интенции в данном направлении ощущаются уже в период неолита в Западной Анатолии, Западном Закавказье и обширном Балканско-Дунайско-Карпатском регионе, где соответствующие общества на уровне энеолита (культуры Сескло, Караново, Винча, Боян, Гумельница, Кукутени-Триполья) демонстрируют высокий уровень экономического бла­госостояния и бытовой культуры, не уступая в V — первой половине IV тыс. до н. э. Ближневосточно-Переднеазиатскому региону.

Однако здесь организация производства, как, очевидно, и другие, менее ясные нам пока факторы, не обуславливала формирование и обособление от общества мощного и самодовлеющего административно-бюрократического аппарата, как то имело место в течение IV тыс. до н. э. в Египте и Шумере. Повышение же продуктивности сельскохозяйственного производства за счет усовершенствования орудий труда, с учетом высокой себестоимости металлических изделий в эпоху меди и бронзы, примерно до конца II — на­чала I тыс. до н. э. практически не могло реализовываться. Так что качест­венный скачек в этом отношении по всей умеренной зоне Евразии осущест­вляется уже в раннежелезном веке, преимущественно в пределах первой по­ловины — середины I тыс. до н. э.

Определенным исключением из этого правила были лишь общества Эгеиды IV—II тыс. до н. э., прежде всего, культура Киклад и Минойская ци­вилизация на Крите. Первичные интенции этих обществ были подобны в общих чертах тем, которые имели место во всем Эгейско-Балканско-Дунай- ско-Карпатско-Правобережноукраинском ареале распространения культур расписной керамики (от Хаджилара и Сескло до Триполья включительно). Однако специфические условия, проанализированные К. Ренфрю, прежде всего, возможность развития многоотраслевого сельскохозяйственного про­изводства благодаря разнообразию природных условий на небольших пло­щадях (гористый остров, горная долина с выходом к морю) при наличии собственной металлургической базы и морского судоходства способствова­ли раннему возникновению здесь самостоятельной Эгейской или Крито- Микенской цивилизации. Она, как и синхронные ей раннецивилизацион­ные общества Ближнего Востока, также основывалась на централизованной организации производства и редистрибуции произведенных продуктов.

При условии четкой организации труда в пределах небольших социаль­ных организмов (несколько общин во главе с дворцом-храмом в качестве организационно-редистрибутивного центра) можно было обеспечить и произ­водство, и концентрацию, и трансформацию в престижные ценности необхо­димого для выхода на уровень раннеклассового общества объема прибавоч­ного продукта. Соответствующих условий севернее Эгеиды не было и потому носители высокоразвитых культур энеолита Балканско-Дунайско-Карпат­ского региона, а несколько позднее и Правобережной Украины, остановив­шись в своем развитии, оказались в состоянии глубокого кризиса, так и не достигнув цивилизационной планки ранее железного века.

Раннеклассовые общества Эгеиды бронзового века по всем основным параметрам вписываются в один непрерывный ряд с современными им «дворцовыми» городами-государствами Малой и Передней Азии — хеттски- ми, хурритскими, финикийскими или ханаанейскими, в конечном счете, периферийными по отношению к цивилизационным центрам Египта и Дву­речья. Ничего специфически «западного» в них пока еще нет. Более того, как и в раннеклассовых обществах Ближнего Востока, во II тыс. до н. э. в Эгеиде развитие земельных отношений шло по пути становления и укрепле­ния не частновладельческих хозяйств индивидов в ущерб прав общины, а по пути становления и укрепления прав государства (дворца) на землю. При этом дворцовая администрация, как и в цивилизациях древневосточного ти­па, контролировала все сферы жизнедеятельности, ведала организацией ра­бочей силы, выдачей продовольствия и материалов, организацией военного дела, контролем за распределением земель между поселениями, организаци­ей податной системы, учетом запланированных и реальных поступлений.

Однако «сдвиг» Эгейского общества на этапе его становления в сторону восточной модели (возможно, определенную роль в этом сыграло и влияние со стороны ближневосточных цивилизаций) не подавил изначально зало­женных в нем возможностей дальнейшего развития по западному пути. Не будучи органически присущими и внутренне необходимыми для такого об­щества, дворцовые военно-бюрократические структуры Ахейской Греции оправдывали себя в эпоху бронзового века, но с началом железного объекти­

вно становились лишь тормозящим фактором дальнейшего поступательного движения. Поэтому после их крушения в результате массовых переселений народов в Средиземноморье в конце II тыс. до н. э., в частности — вторже­ния дорийцев, они в Греции уже более не возрождались.

Несмотря на общий упадок, наступивший в Эгеиде после падения Кри- то-Микенской цивилизации, возможности экономического и социо-культур­ного развития здесь не только не были утрачены, но и получили новые перс­пективы реализации. Последнее было в первую очередь вызвано сочетанием трех основных обстоятельств.

Во-первых, в условиях наступившего железного века, при появлении общедоступных металлических орудий труда, при уже имевшемся у населе­ния хозяйственно-культурном опыте, в мягком климате Эгеиды стало не только возможным, но и наиболее целесообразным и рентабельным разви­тие системы автономных, самостоятельных в производственном отношении семейных домохозяйств в рамках полисных общин. Во-вторых, возможность такого развития была обеспечена устранением сдерживавшего эти тенден­ции государственно-дворцового бюрократизма в ходе разрушения замков династий Микенской эпохи. В-третьих, общее состояние Восточного Сре­диземноморья конца II — первой трети I тыс. до н. э. обезопасило Грецию от вторжения или даже сколько-нибудь сильного, деформирующего внутрен­ние тенденции, воздействия со стороны Востока. От него греки брали лишь то, что считали нужным, что органически вписывалось в создававшуюся ими новую социокультурную систему полисного строя. Постигшая Эгеиду в конце II тыс. до н. э. катастрофа как бы расчистила путь реализации тенден­ций собственно западного пути развития, вполне реализовавшего себя на цивилизационном уровне уже в греческой архаике.

Новые, предполисные общины, возникавшие в условиях политической деструкции, анархии и массовых переселений, формировались в ходе пере­оформления и консолидации разрозненных элементов погибшего микенс­кого общества — экономически и социально автономных, вырванных из прежней, рухнувшей, системы отношений индивидов. Объединяясь в новые социальные организмы в целях безопасности и взаимопомощи, они с самого начала выступали как экономически и социально самостоятельные субъек­ты общественных отношений — хозяева и воины, что определяло и их граж­данский статус. Складывающиеся в условиях полисной общины «античного способа производства» отношения между людьми не подавляли их личност­ного начала и не препятствовали самореализации. Они (общины) являлись производными от взаимодействия на принципиально равноправных началах свободных, хозяйственно и политически самостоятельных граждан.

Конечно, и здесь было множество своих вариантов и модификаций, о чем уже приходилось писать^[42]. Однако сейчас важно зафиксировать тот ре­шающий сдвиг, или «общественную мутацию», как иногда метафорически высказываются, которая демонстрирует утверждение на цивилизационном уровне общества собственно западного типа, пусть пока в еще древнем, ан­

тичном варианте. Важно еще раз подчеркнуть, что внутренние интенции движения европейских обществ по такому пути в общих чертах имелись уже на стадии неолита-энеолита, однако тогда в силу указанных выше обстоя­тельств не могли привести к появлению цивилизации. Последняя складыва­ется лишь к началу II тыс. до н. э. в Эгеиде, во многом на организационно­экономических принципах Востока. Однако последние здесь быстро исчер­пали свои возможности и стали тормозом, в то время как в других частях Ев­ропы общественное развитие в это время происходило весьма медленными темпами.

Утверждение в Эгеиде «полисной» цивилизации, при бурном подъеме в прочих частях Европы в эпоху раннежелезного века, определило раскрытие уже в первой половине I тыс. до н. э. возможностей западного пути развития во всемирном масштабе. Сложился новый тип общества «индивидуально свободных людей», что осознавалось как иной, альтернативный Востоку (с его «поголовным рабством» подданных) путь уже греками архаического пе­риода. Об этом свидетельствует, среди прочего, осмысление действий героев в гомеровском эпосе. Его характерной чертой является идеал гармоничного, свободного в своем выборе человека, действующего вне рамок иерархически организованной системы власти, однако бессильного перед Судьбой, Роком — как извне предзаданной цепи событий, необъяснимой с точки зрения досту­пных пониманию причинно-следственных связей.

Уже в эпоху архаики грек представляет социальные отношения как го­ризонтальные — как отношения в принципе (хотя и не всегда по существу) равных людей, а не как вертикальные, нисходящие с высот власти до отдель­ных исполнителей царственных повелений. Основой таких социальных от­ношений стало рождение (на руинах микенской дворцовой системы) полис­ной общины как союза экономически равноправных домохозяйств, главы которых и образуют высший коллективный орган власти — народное собра­ние. Избираемые ими из своей же среды лица, которым на определенное время доверяется выполнение общественных дел, во-первых, подотчетны гражданской общине, а во-вторых, не имеют в своих руках рычагов эконо­мической власти над прочими членами общества.

Иными словами, гражданское общество как союз собственников — глав частных домохозяйств — порождает государственные институты, деятель­ность которых призвана служить интересам равноправных граждан-собст­венников. В такой системе каждый гражданин полиса обладает широкими возможностями самореализации не только в духовной и творческой, но и в социально-экономической и политической сферах, может разбогатеть или стать политическим лидером. Преградой на этом пути оказывается только сам Гражданский коллектив, который, впрочем (как показывают случаи с Анаксагором, Протагором и Сократом), может в своем демократизме быть не менее деспотичным, чем любой восточный монарх или античный тиран.

Не вызывает сомнения, что, как отмечает Л. С. Васильев, в результате уникального стечения обстоятельств в Древней Греции на основе микенс­кой системы возникла принципиально иная цивилизация — с общеприз­нанным господством частной собственности в социально-экономических (производственных) отношениях. Тем самым была заложена основа евро­

пейского пути развития — того самого, что привел позднесредневековую Ев­ропу к капитализму. И далее исследователь продолжает: «Эпохи Возрожде­ния и Реформации создали новые благоприятные условия для дальнейшего быстрого и успешного развития античного наследия, а первоначальное на­копление капитала после Великих географических открытий создало мате­риальную базу для вызревания на этой основе капитализма. Капитализм в этом смысле — детище европейского городского хозяйства с его экономиче­скими нормами, политической автономией и правовой культурой, а все это восходит... к наследию античности» ¹.

Однако, соглашаясь в целом с таким пониманием сущности и этапов за­падного пути развития, важно не упускать из виду, что общество средневе­ковой Западной Европы складывается, как известно, в результате синтеза позднеантичных и варварских, «германских» (не столько даже в этническом, сколько в социально-экономическом смысле слова, в плане «германского способа производства» К. Маркса) структур.

В советской медиевистике было принято разграничивать два основных типа становления общественных отношений в средневековой Европе: «синтезный», характерный преимущественно для бывших провинций Запа­дной Римской империи, оказавшихся в руках варварских королей и их дру­жин, и «бессинтезный», реализовывавшийся вне территорий бывшей Римс­кой империи в процессе самостоятельного (хотя и не без воздействия постантичного Средиземноморья) исторического развития народов Восточ­ной и Северной Европы.

Варварский мир позднеантичной эпохи, в том числе и благодаря мощ­ному воздействию со стороны Римской империи, развивался весьма дина­мично и, согласно А. Я. Гуревичу ^[43][44], уже в первые века нашей эры древнегер­манское общество, основываясь на развитой системе индивидуальных домо­хозяйств, в своей социальной структуре имело «королей» — военачальников, «нобилей» — представителей родо-племенной знати, дружинников, вполне самостоятельных в экономическом отношении свободных общинников, во­льноотпущенников и рабов. Такую картину мы наблюдаем как в собственно Германии, так и у варваров юга Восточной Европы того времени, не только готов, но и антов, которых М. Ю. Брайчевский убедительно соотнес с лето­писными полянами ^[45]. Производственная самостоятельность обеспечивала высокую степень личной свободы позднеантичных варваров средней поло­сы Европы севернее Дуная, от Рейна до Дона, при том, что знать реальной экономической властью над рядовыми общинниками не располагала и экс­плуатировать их сколько-нибудь существенным образом не могла.

В этом отношении заслуживает внимания вывод А. И. Фурсова о том, что основой утверждения отношений Новоевропейской цивилизации стала, в конечном счете, не «романская», а более северная, «германская» Европа, в

значительно меньшей степени несущая в себе наследие римских времен: «Капиталистический рывок» произошел именно там, где практически не было античного наследия и где не получили классического выражения сред­невековые городские традиции. Не Фландрия, а Голландия стала средоточи­ем раннекапиталистического развития, не итальянские города XIV в., а анг­лийские города, не игравшие заметной роли в европейской экономике и по­литике. Не из свободных и развитых городов (Италия, Германия, Фландрия) вырос капитализм, а из городов, более зависимых от короля и королевской власти (Англия)»’.

Складывается впечатление, что и без античного наследия, пусть и более длительным, гораздо более сложным путем, в Западной Европе в I тыс. мог­ла сложиться своя цивилизация западного пути развития, общие контуры которой намечались в раннесредневековом обществе викингов. С общетео­ретической точки зрения условия, сложившиеся здесь с утверждением желе­зного века, обеспечивали для этого все необходимое. Однако в реальности западноевропейское средневековье в целом определялось органическим вза­имодействием постантичных (коммунально-муниципальных, церковных и пр.) и постварварских (королевско-дружинных и пр.) начал.

Как видим, более глубокое понимание движения общества по Западно­му, равно как и по Восточному, пути развития предполагает рассмотрение соответствующего круга проблем уже в иной, цивилизационной, плоскости. Однако, прежде чем перейти к ней в следующей главе, рассмотрим два раз­личных аспекта разграничения «Востока» и «Запада»: социально-экономи­ческий и общественно-политический, с одной стороны, и религиозно-ми­ровоззренческий, идейно-ценностный — с другой.