Стадии исторического процесса

Идея стадиальности исторического процесса, уходящая своими корня­ми в ветхозаветно-древнехристианскую линейную (с эсхатологической пер­спективой) парадигму восприятия времени, является для новоевропейской философии традиционной и широко варьируемой в различных концепциях.

В середине XIX — начале XX веков концепция стадиальности разраба­тывалась не только марксистами, но и многочисленными представителями позитивистского эволюционизма — как философами, такими, в первую оче­редь, как О. Конт и Г. Спенсер, так и этнологами и культуролога­ми — Г. Морганом, Э. Тайлором, Дж. Фрезером, Ю. Липпертом и др. В ка­честве основополагающей идея стадиальности присутствует и в неоэволю- ционистских построениях англо-американских исследователей середины — второй половины XX в. — таких, к примеру, как археолог Г. Чайлд, культу­ролог Л. Уайт, экономисты У. Ростоу и К. Поланьи и др. Таким образом, идея стадиального развития человечества вовсе не является чем-то специфи­чески присущим именно марксистскому пониманию истории. Отличитель­ной чертой последнего есть не мысль о том, что в процессе своего движения человечество проходит определенные ступени (формации), а то, что само

это движение, в конечном счете, детерминируется саморазвитием экономи­ческого базиса и осуществляется через классовую борьбу.

Однако установку экономического детерминизма нельзя принять хотя бы потому, что первопричиной каких-либо изменений в экономической, как и любой другой, субсистеме является творческая деятельность людей, связанная с самыми разнообразными областями реальности (информацион­ная база, моральные ценности, степень комфортности жизни и многое дру­гое).

Но уже в первой половине XX в. монистический детерминизм полнос­тью исчерпал свои эвристические возможности, и сегодня придерживаться положения о том, что материальные условия производства определяют, в конечном счете, все многообразие и богатство социокультурных феноменов, бы­ло бы по крайней мере наивно. Синергетическая парадигма предполагает отказ от классического детерминизма в пользу вероятностного стиля мышления.

Выделение стадий социокультурного движения человечества предпола­гает определение критерия периодизации всемирной истории. Как отмеча­лось, любая концепция исторического процесса, ориентированная на нахо­ждение некоей одной «движущей силы» развития человечества, не может рас­сматриваться в качестве конструктивной. Поэтому следует отказаться и от попыток построения периодизации истории в соответствии с каким-либо одним критерием, будь-то степень индивидуальной свободы или общест­венной интеграции, уровень развития производительных сил и производст­венных отношений, степень и качество технической оснащенности, объем позитивных знаний, мера общественного благосостояния и пр.

Существенным же представляется тот, по-видимому, не вызывающий возражений факт, что в процессе социокультурного развития наблюдается устойчивая корреляция между явлениями экономической, социальной, по­литической, культурной, религиозной и пр.

Выделение узловых моментов всемирной истории как целостного про­цесса, как и ее периодизация, должно базироваться на определении тех ее точек, в которых наблюдаются взаимосвязанные принципиальные транс­

формации основных (экономической, социальной, политической, культур­ной и пр.) сфер жизнедеятельности людей. Последовательное применение такого принципа приводит к достаточно существенному пересмотру тради­ционных представлений о периодизации мировой истории.

При таком подходе следует, прежде всего, разграничивать два наиболее значительных периода в истории, а именно — до и после так называемой «неолитической революции»: перехода от присваивающих к производящим формам хозяйства. Именно с этого момента начинается поступательный процесс социокультурной эволюции отдельных человеческих сообществ в пределах более-менее компактных регионов, выводящий со временем на уровень возникновения первых цивилизаций (начиная с Египетской и Шу­меро-Аккадской). На их основе, используя терминологию А. Дж. Тойнби, формируются уже вторичные региональные цивилизационные системы (ти­па Античной, Индийской, Китайской и пр.) и следующие за ними с рубежа древности и средневековья в пределах Европейско-Афразийского макроре­гиона цивилизации третьей генерации: Мусульманская, Восточнохристиан­ская и Западнохристианская. В конечном итоге, в течение Нового времени ранее мало связанные между собой региональные цивилизации земного ша­ра интегрируются вокруг вышедшей на буржуазно-индустриальный уровень развития Западной цивилизации в глобальную всемирную макроцивили- зационную систему, оказывающуюся вскоре после возникновения — в XX в.

Само единство социокультурного процесса, его внутренняя логика и са- моопределенность от «неолитической революции» до современности дают возможность включать в цивилизационный процесс не только общества, на­ходящиеся на ступени цивилизации (в ее традиционном фергюсоновско- моргановско-энгельсовском понимании), но и многотысячелетний период развития родо-племенных социумов древних земледельцев и скотоводов по­зднепервобытной эпохи. Иначе говоря, в понятие «цивилизационный про­цесс» представляется целесообразным включить не только историю уже сформировавшихся цивилизаций, охватывающую приблизительно послед­ние пять тысячелетий, но и период формирования древнейших цивилизаци­онных систем, занявший приблизительно такой же отрезок времени.

В таком случае эпоха раннепервобытных охотничье-собирательских об­ществ (которые, возможно, стоило бы называть собственно первобытными) может рассматриваться как «доистория» или «предыстория» цивилизации, длившаяся многие десятки тысячелетий от возникновения человека совре­менного типа (Homo sapiens) около, вероятнее всего, 200 тыс. лет назад, до «неолитической революции», начавшейся на Ближнем Востоке 10—12 тыс. лет назад на гребне климатических изменений, связанных с окончанием ле­дникового периода, при переходе от плейстоцена к голоцену.

Раннепервобытное человечество верхнего палеолита еще не знало само­развития как определенного поступательного процесса. Оно не преобразо­вывало окружающую среду, а приспосабливалось к ней. Поэтому изменения природно-климатических условий автоматически приводили к общему кри­зису соответствующей социокультурной системы, представители которой далеко не всегда могли эффективно адаптироваться к новым условиям. Ис­

тория раннепервобытных обществ представляется, таким образом, историей небольших, связанных между собою в пределах широких природно-геогра­фических ареалов кровно-родственных общин с общими формами адапта­ции, а значит, и всего хозяйственно-культурного облика в целом.

Поэтому периодизация истории раннепервобытных обществ представ­ляется необычайно сложной, до сих пор не получившей убедительного ре­шения. Отдельные охотничьи коллективы достигали высокого культурного уровня и исчезали, не оставляя достойных продолжателей своих традиций. Примером может быть взлет и упадок верхнепалеолитических обществ при- ледниковой Европы с их блестящим изобразительным искусством. Также известно, что предки южноафриканских бушменов и аборигенов Австралии несколько тысячелетий назад обладали более развитой культурой, чем в бо­лее позднее время — к моменту встречи с европейцами.

Собственно же цивилизационный процесс может быть разделен на две основных ступени: формирование основ цивилизационных структур и соб­ственно историю цивилизации. Водоразделом между ними выступает время формирования первых цивилизаций, начиная с рубежа IV— III тыс. до н. э., на Ближнем Востоке.

Период формирования основ цивилизации, в свою очередь, может быть разделен на две стадии, соответствующие временам родового (в смыс­ле времени существования общественных структур, основанных на верти­кальном, многопоколенном генеалогическом родстве) и племенного строя. Рубежом между ними выступает процесс формирования надобщинных структур власти и управления — племенных институтов, со временем при­обретающих преимущественно вид чифдомов-вождеств, хорошо проанали­зированных западными этнологами (М. Сахлинс, Э. Сервис и др.). Если «неолитическая революция» закладывает, прежде всего, хозяйственные ос­нования будущей цивилизационной истории, то формирование племенных органов власти и управления — основания будущих государственно-адми­нистративных структур.

Принципиальные отличия между позднепервобытными предцивилиза- ционными и цивилизованными обществами фиксируются по всем основ­ным параметрам их сопоставления.

ных ценностей, тогда как на уровне цивилизации это осуществляется при помощи семиотических систем.

Первобытное общество на каждом из этапов своего развития демонст­рирует принципиально однотипный характер поселений, тогда как цивили­зация предполагает разделение города и деревни как ведущего и ведомого компонентов территориально-поселенческой структуры. Отметим также и то обстоятельство, что на стадии первобытности в силу относительно низ­кой плотности населения и небольшой численности личного состава функ­ционирующих в качестве жизнеспособных социальных организмов челове­ческих сообществ плотность информационных связей является принципи­ально более низкой, чем в эпоху цивилизации.

Важным шагом в вопросе осмысления всемирно-исторического процес­са была предложенная в начале 80-х годов Л. С. Васильевым концепция ста­новления раннеполитических структур, опиравшаяся на последние на то время достижения мировой науки (работы К. Поланьи, Р. Карнейро, М. Сахлинса, Е. Сервиса и др.), но выдвигавшая в качестве смыслового ядра новую идею «феномена власти-собственности»^[31].

Смысл ее состоит в том, что в архаических обществах (а также при соци­ализме, о чем раньше говорилось только в кулуарах) собственность и власть суть не самостоятельные, рядоположенные по отношению друг к другу нача­ла (как то имеет место при капитализме), а представляют собою два аспекта, две условно выделяемые стороны одного явления.

Сущностью «феномена власти-собственности» является фактическое право власть имущих распоряжаться коллективным достоянием в ходе орга­низации общественного производства и централизованного перераспределе­ния (редистрибуции) материальных благ. Как убедительно показал Л. С. Ва­сильев, представления о собственности как об особой сфере отношений в об­ществах архаического типа фактически не существовало. Регулярное присвое­ние правящей верхушкой фиксированной доли труда и доходов населения осуществлялось благодаря выполнению ею ведущих социально-экономичес­ких, административно-политических, военных и культовых функций. Из это­го следует, что раннеэксплуататорские общества возникают в процессе моно­полизации знатью организационно-управленческой сферы, определяющей возможность присвоения части совокупного общественного прибавочного продукта при отсутствии или крайней неразвитости частной собственности на основные средства производства, в первую очередь, на землю.

Сегодня можно считать твердо установленным, что не появление част­ной собственности на средства производства повлекло за собой рождение эксплуатации и социального неравенства, а усложнение общественной орга­низации, связанное с усилившейся дифференциацией сфер деятельности, привело к делению людей на две основные группы: управляющих и управля­емых. Первые, монополизирующие власть-собственность на общественные ресурсы, организуя производство и перераспределение материальных благ, концентрируют в своих руках прибавочный продукт и расходуют его, в зна­

чительной степени, в целях укрепления престижа. Общественное разделе­ние труда ведет к социальному расслоению, эксплуатации и имущественно­му неравенству.

Общество, в системе которого власть-собственность на основные ресур­сы коллектива сосредоточена в руках наследственной социальной знати, ор­ганизующей общественную жизнедеятельность и концентрирующей в своих руках (благодаря праву редистрибуции) совокупный прибавочный продукт, является раннеклассовым. Такое понимание раннеклассового общества в целом соответствует тому, что Л. С. Васильев определяет в качестве ранне­политических структур, а В. П. Илюшечкин называл сословными раннего­сударственными обществами. Такая общественная структура характерна для ранних цивилизаций и поэтому с таким же успехом может быть названа ран­нецивилизационной, раннегосударственной или раннеполитической.

На следующем этапе социально-экономического развития, по мере пар- целляризации производства и развития частного предпринимательства, в обществе формируется прослойка лиц, владеющих средствами производства на частнособственнических основаниях и, соответственно, сословие, ли­шенное средств производства. При этом верховная государственная (адми­нистративно-бюрократическая или сеньйорально-вассалитетная) власть- собственность (в античном мире выступавшая в виде власти-собственности гражданской общины-полиса) по сути сохраняется, хотя и в несколько огра­ниченном объеме.

В результате между власть имущими и рядовым населением, ведущим в рамках общин мелкое натуральное хозяйство, вклинивается прослойка раз­богатевших собственников, эксплуатирующая разоряющихся соплеменни­ков (через арендаторство, долговое кабальничество, наем и пр.) и/ или ино­племенников-рабов. Однако эта прослойка собственников, особенно в тра­диционных обществах восточного типа, остается подчиненной, нередко фа­ктически бесправной, по отношению к классу-сословию государственной бюрократии (например, китайских «шеньши»).

Правящая бюрократия эксплуатирует рядовое население через налого­вый аппарат (в который постепенно трансформируется редистрибутивная система), тогда как более или менее активная прослойка предпринимате­лей-собственников и (или) как правило принадлежащих к слою правящей знати землевладельцев, в свою очередь, эксплуатируют труд так или иначе зависимого от них круга лиц. Таким образом, государственно-бюрократиче­ской эксплуатации подвергаются как объединенные в общины мелкие прои­зводители — непосредственно, так и вовлеченные уже в частный сектор, не имеющие собственных средств к существованию лица — опосредованно, че­рез налоговый прессинг на предоставляющих им работу предпринимателей. Подобное типично и для постсоциалистических, и для постколониальных стран.

При этом если на Востоке в силу экономической необходимости в цент­рализованной организации общественных (особенно сельскохозяйственно­ирригационных) работ господство государственной власти над «собст­венностью» в любых ее формах неизменно сохранялось веками и тысячеле­тиями, вплоть до экспансии западного капитализма, то в Западной Европе,

в силу целого ряда причин, о которых обстоятельнее будет сказано ниже, «собственность» постепенно не только обособляется от «власти», но и ста­новится в оппозицию к ней, противополагает себя ей, а затем, в ходе буржу­азных революций, побеждает и подчиняет «власть», превращая государст­венную машину в орудие своего классового господства.

Общество, в системе которого верховная государственная власть-собст­венность на основное средство производства (землю) сохраняется в руках административно-бюрократического аппарата, эксплуатирующего осталь­ное население посредством изъятия ренты-налога, однако допускающего в некоторых пределах развитие частного предпринимательства (предполагаю­щего эксплуатацию труда людей, лишенных средств производства, а то и лич­ной свободы), является сословно-классовым. Этим понятием В. П. Илюшеч- кин определял ступень общественного развития, следующую за «сословным» обществом поздней первобытности и ранних цивилизаций и предшествую­щую капитализму. В концепции Л. С. Васильева (в которой он рассматрива­ет только общества Востока, западные им специально не анализировались) этому соответствует вторая (следующая за первой, раннеполитической) ста­дия развития «государственного способа производства».

Такого рода разграничение «раннеклассовых» и «сословно-классовых» обществ в пределах эпохи традиционных, докапиталистических цивилиза­ций ставит закономерный вопрос о фиксированной временными рамками границе (при всем понимании ее условности) между ними. В этой связи сле­дует вспомнить работы Г. А. Меликишвили¹, показавшего, что принципи­альные изменения в социально-экономической жизни переднеазиатских об­ществ относятся не к эфемерному рубежу между «древностью» и «средне­вековьем», к которому обычно приурочивали переход от «рабовладения» к «феодализму», а приблизительно ко второй половине II — первой половине I тыс. до н. э., при том, что с середины I тыс. до н. э., где-то с начала Ахеменид- ского периода вплоть до Нового времени, их строй уже не претерпевал прин­ципиальных изменений. К близкому выводу (при соответствующих хроноло­гических коррективах: первая половина — середина I тыс. до н. э.) на основе исторического анализа китайской государственной системы пришли Л. С. Васильев ^[32][33]и В. П. Илюшечкин ^[34].

Обобщение этих результатов с учетом данных по другим регионам по­зволило сделать вывод, что в широкой полосе Старого Света, почти уклады­вающейся в субтропический пояс, в основных центрах цивилизационного развития (Восточное Средиземноморье, Передняя и юг Средней Азии, Ин­дия и Китай) до последней трети I тыс. до н. э. в основных чертах завершил­

ся процесс трансформации архаических раннеэксплуататорских обществ, обычно именуемых раннеклассовыми, в те, которые В. П. Илюшечкин на­зывал сословно-классовыми, а Л. С. Васильев — традиционными. При этом если цивилизации доколумбовой Америки в рассматриваемый период так и не преодолели собственными силами соответствующий рубеж и в полной мере соответствовали характеристикам раннеклассовых обществ, то перифе­рийные по отношению к первичным цивилизационным центрам Старого Света варварские общества, начиная с последней трети I тыс. до н. э., благо­даря стимулирующему воздействию со стороны последних, изначально со­четали не вполне реализовавшиеся раннеклассовые отношения со все более укоренявшимися сословно-классовыми.

Совершенно ясно, что как в общечеловеческом масштабе, так и в отде­льно взятом регионе, в рамках каждой, достигшей соответствующего уровня развития цивилизации, этот переходный период занимал не одно столетие. Однако менее очевидно, в какой мере трансформация раннеклассовых об­ществ в сословно-классовые была связана с изменением самого качества че­ловека, постепенно обретающего пусть пока еще весьма относительную, но все же свободу от жестких нормативных рамок консервативных обществ раннеклассового типа. Поэтому еще раз вернемся к определению социаль­ной природы раннеклассового и сословно-классового обществ, но уже под углом зрения места и роли в них индивидуальности.

Под раннеклассовым представляется целесообразным понимать всякое эксплуататорское общество доиндустриальной эпохи, в системе которого отсутствует частная собственность на основное средство производства тех времен — землю — и на основную массу отчуждаемого у земледельцев нату­рального прибавочного продукта и в котором, соответственно, весьма нераз­витым является товарно-рыночное производство и существует эксплуатация человека человеком в рамках отдельных домохозяйств. Для такого общества характерна власть-собственность социальной (раннегосударственной) вер­хушки на природные и трудовые ресурсы социального организма, реализую­щаяся, по преимуществу, в централизованной организации производства и отчуждении, перераспределении (редистрибуции) и трансформации приба­вочного продукта.

При таких условиях социальный статус индивида, строго коррелирую­щийся с местом последнего в системе общественного разделения труда и выполнением определенных общественных функций, в решающей степени определяет его имущественное положение. Власть-собственность, система редистрибуции и, следовательно, совокупный общественный прибавочный продукт со всеми связанными с его обладанием формами подчинения одних групп людей другими находятся в руках лиц, венчающих пирамиду раннего­сударственной власти.

Принципиальное отсуствие возможности выбора между различными ценностными ориентирами (стремлением к богатству, или знаниям, или ключевым постам в системе управления и т.д. — что, естественно, верно лишь на самом абстрактном срезе рассмотрения), при том, что продвижение по социальной лестнице (так или иначе ограниченное, впрочем, изначаль­ной клановой или кастовой принадлежностью) определяло комплексное

удовлетворение разнообразных индивидуальных запросов, делало невозмо­жным противоположение индивидом себя тотальной власти-собственности. В раннеклассовом обществе человек мог самореализовываться лишь через предзаданные социо-культурные формы по мере приобщения к власти и продвижения по ее ступеням. Это относится не только к чиновникам, жре­честву, военным или даже ремесленникам архаических цивилизаций, но и в ничуть не меньшей степени к работникам «творческих сфер» — архитекто­рам, живописцам и ваятелям, сочинителям художественно или информаци­онно значимых текстов.

Само многообразие становившихся все более специализированными видов деятельности, заставлявших порою действовать и в нестандартных си­туациях, стимулировало проявление активных творческих и интеллектуаль­ных сил человека. Уже тогда, реализовывая свои познавательные и творчес­кие потребности, человек ощущает необходимость осмысления своего внут­реннего мира и систематизации мира внешнего, о чем, к примеру, можно судить по шедеврам древнеегипетской лирики, вавилонским поэмам или по сложнейшей, детальнейшим образом разработанной календарной сис­теме майя.

Однако проблески личностных форм культуры по сути своей выступали как вариативная деятельность в рамках традиционных канонов и в качестве альтернативы таковым не воспринимались ни авторами, ни современника­ми. Аналогичным образом следует, очевидно, понимать и по существу уже новаторские, выходящие за рамки традиционных канонов действия таких выдающихся политических фигур, как Урукагина (Уруинимгина) и Саргон Аккадский в Месопотамии или Аменхотеп IV Эхнатон в Египте.

Сословно-классовое общество — как вторая стадия развития докапита­листического эксплуататорского общества — характеризуется уже заметным развитием частнособственнических отношений, лимитированных, впрочем, все еще сохраняющейся, но становящейся уже кое-где почти номинальной, государственной властью-собственностью на землю и другие ресурсы. С этим непосредственно связано появление индивидуальной трудовой деяте­льности, оказывающейся вне государственно-редистрибутивных структур, что ведет к начальному развитию товарно-рыночных отношений и права ин­дивида на определенную часть (оставшуюся после уплаты ренты-налогов, взносов и пр.), производимого в его хозяйстве прибавочного продукта. Это, естественно, стимулирует развитие частных форм эксплуатации человека человеком в рамках отдельных домохозяйств. При этом редистрибутивная система постепенно трансформируется в налоговый аппарат. Параллельно усиливается расхождение между социальными статусами, политическими позициями и имущественным достатком отдельных людей.

На стадии раннеклассовых обществ формы самореализации индивида были почти всецело предзаданы его местом в системе общественного разде­ления труда (обычно передававшимся по наследству), связанным с ним ста­тусом и положением в иерархии власти, что в целом и определяло его мате­риальный достаток. На сословно-классовой стадии, благодаря некоторому (в большей или меньшей степени) сужению экономических функций госу­дарства при развитии частнособственнических отношений и дальнейшем

усложнении всех сфер общественной и культурной жизни, индивидуальное, творчески-деятельное начало в человеке получает возможность более глубо­кого и полного раскрытия.

Теперь от человека, от его способностей, ловкости и решимости дейст­вий в конкретных жизненных коллизиях, в которых он нередко оказывается вопреки своим намерениям, зависит его положение (и возможность саморе­ализации) в обществе. А это, с одной стороны, определяет появление в об­щественном сознании идеи о самоценности отдельно взятого индивида и его усилий, а с другой — способствует укоренению представления о личнос­тном, не опосредованном формами общественного культа, характере отно­шений отдельных («избранных») индивидов и высших сакральных сил, определяющих ход мировых событий.

Иерархически соподчиненные ранее компоненты системы «мир богов» — «сакрализованная державность» — «отдельные люди» перегруппировыва­ются и выстраиваются уже не по вертикали (согласно которой отношения конкретных индивидов и богов неизбежно опосредуются государственным культом), а во взаимосвязи и взаимооппозиции друг к другу (по образцу вер­шин и сторон треугольника). Похоже, что развитие личных форм религиоз­ного мироощущения, прямое обращение верующего (как частного лица) к богам или даже, начиная с древнего Израиля, к единому Богу прямо корре­лируется с осознанием обществом оппозиции «человек — власть».

В социально-экономическом плане это соответствует появлению негосударственных форм собственности, в нравственно-идеологическом — признанию за человеком морального права на оппозицию к освященному авторитетом предков общественному мировоззрению (досократики и софи­сты в Греции; не признававшие святость Вед сторонники «неортодок­сальных» учений древней Индии — адживики, чарваки, джайны и буддис­ты; в известном смысле ранние даосы в Китае; первые поколения зороаст- рийцев на юге Средней Азии и пр.) и даже выступить с открытым осуждени­ем «власть придержащих» (пророки Израиля и Иудеи).

Такое положение дел стимулирует рост личностного самосознания, об­ратной стороной которого выступает все возростающее (пока лишь у еди­ниц) ощущение противоположности, даже противостояния индивидуально­го «Я» окружающей социальной, в значительной мере обезличенной, «огосударствленной» реальности. Отсюда вытекает религиозно-философ­ская проблема личностного бытия-в-мире и человеческого отчуждения. Именно поиски ее решения, со всеми связанными с ней этическими, мета­физическими, гносеологическими и прочими вопросами определила сущ­ность той переломной в духовном развитии человечества эпохи, которую К. Ясперс назвал «осевым временем».

Под «осевым временем» К. Ясперс понимал период между VIII и III вв. до н. э., когда в разных частях Старого Света практически одновременно действовали греческие философы, иудейские пророки, проповедники зоро­астризма в Иране, основоположники важнейших религиозно-философских течений Индии и Китая. Конкретный человек, личность была осмыслена ими в качестве самоценного, сопричастного сущностным основам бытия (Бога, Брахмы, Дао и пр.) начала как субъект, несущий личную отвествен-

ность за свои помыслы, слова и деяния перед неким персонифицированным (иудаизм, зороастризм) или деперсонифицированным (буддизм, веданта, даосизм) духовным Абсолютом ^[35]. В этом смысле ясперсовское «осевое вре­мя» является по сути тем этапом развития человеческого духа, на котором личность впервые осознает себя самоценным субъектом культурно-истори­ческого творчества, противопоставляя себя внешнему миру социальной ре­альности и государственной власти.

В общественном сознании появляется антитеза «пророк и власть», «поэт и власть» или «мудрец (отшельник) и власть», что, особенно в контексте ан­тичной культуры, дополняется противопоставлением мудреца, прорицателя или поэта невежественной, неустойчивой в своих симпатиях и антипатиях толпе (Пифагор и италийские греки, Анаксагор, Протагор или, особенно, Сократ и афиняне и пр.).

Ясперсовская интерпретация «осевого времени» отражает только один, хотя и чрезвычайно существенный, а в метафизическом смысле важнейший, аспект глобальной трансформации системы ранних цивилизаций в традици­онные социокультурные системы цивилизационных ойкумен середины I тыс. до н. э. — середины II тыс.; трансформации, которая в Египте и Месо­потамии началась уже во II тыс. до н. э., однако разворачивалась в этих древ­нейших центрах цивилизационного процесса весьма медленно. Сегодня вполне ясно, что новое понимание места и значимости человека в мирозда­нии, связанное с идеей непосредственной, внутренней, глубинной его при­частности к первоосновам бытия, было сопряжено с кардинальными изме­нениями во всех других сферах жизнедеятельности.

В технологическом отношении оно соответствовало переходу к широко­му использованию железных орудий труда и иным, качественно улучшив­шим производительность труда практически во всех сферах, изменениям в производственном процессе. Благодаря использованию железных орудий производительность сельскохозяйственного труда вне аллювиальных долин великих рек субтропической полосы (Нила, Тигра и Евфрата, Инда и пр.), в предгорьях и на каменистых плато, в зоне умеренных и тропических лесов качественно возросла; стало возможным использование дополнительных сил в ремесленном производстве, в армейских структурах и пр.

В социально-экономической области это время знаменательно началом полномасштабного утверждения частнособственнических отношений. Это происходило при условии, когда, как это показал Л. С. Васильев, прежняя нераздельная власть-собственность раннегосударственного аппарата на ма­териальные и трудовые ресурсы коллектива утрачивает свою самодостаточ­ность и рядом с государственным сектором легализируется сектор частный. Все большее развитие получают товарно-рыночные отношения, свидетель­ством чего является начало денежного обращения (монета начинает чекани­ться в Лидии в VII в. до н. э.).

Все это, как и многое другое, ведет к нарушению жесткой (характерной для позднепервобытных и раннеклассовых обществ) корреляции между со­циальным, политическим и имущественным статусом индивида и в опреде­

ленной степени раскрепощает его внутреннюю творческую активность. Это служит толчком к зарождению философии, религиозно-мистических иска­ний и поэзии, в изобразительном искусстве появляется индивидуальный портрет и пр. Конечно, отдельные из названных явлений мы встречаем в Египте и Месопотамии и ранее, однако в системном виде — в пяти отмечен­ных К. Ясперсом регионах третьей четверти I тыс. до н. э.

Более того, как справедливо отмечал в свое время В. И. Вернадский, именно с этого времени в качестве профессиональной сферы занятий выде­ляется область получения нового знания, а само знание начинает связывать­ся с личными достижениями отдельных философов и ученых. С этого мо­мента человек начинает осознавать свободу как сущностный аспект личнос­тного бытия, что выражается в фундаментальных принципах высших рели­гий, исходящих из наличия свободы воли и выбора у человека, а, значит, и его ответственности за свои деяния.

Положение о богоданности, метафизической определенности человече­ской свободы впервые встречаем в учении Заратуштры и в библейском Вто­розаконии. В таком контексте человек осознает себя автономным контр­агентом не только экономической, общественно-политической и культур­ной жизни, но и во взаимоотношениях с трансцендентной первореальнос- тью бытия (вспомним хотя бы вызов Иова Богу). Это выражается во многих из тех религиозных и философских учений, которые возникают в Греции, Палестине, Иране, Индии и Китае в течение второй трети I тыс. до н. э.

Именно в это время оформляются базовые идеи высших религий, к ко­торым, кроме трех мировых (буддизма, христианства и ислама), относят так­же иудаизм, зороастризм, индуизм и традиционный китайский даосско- конфуцианский мировоззренческий комплекс. Тогда же закладываются ос­новы системы региональных империй — начиная с Новоассирийской и Но­вовавилонской держав, империи Ахеменидов на Ближнем и Среднем Востоке, затем Нандов и Маурьев в Индии, Цинь и Хань в Китае, эллинистических царств и Рима в Средиземноморье. Впрочем, прообразы таких держав встреча­ем и ранее — Аккадская держава Саргона, Египет эпохи Нового царства.

История до «осевого времени» — это история локальных раннецивили­зационных систем, тогда как с названного периода начинается этап тради­ционных региональных цивилизаций доиндустриального типа с присущими им надэтническими религиозно-культурными формами духовной жизни: индуистской, конфуцианско-даосской и пр., а позднее — восточнохристи­анской, мусульманской, западнохристианской в их многочисленных моди­фикациях и разновидностях.

Более того, к финалу «осевого времени» и в последующие столетия ос­новные цивилизационные миры Старого Света (в пределах Средиземномо­рья, Передней и Центральной Азии, Индостана, а с рубежа эр и Китая) всту­пают в непосредственные контакты друг с другом, что ведет к их взаимообо- гащению, главным образом, в области культуры. Примечательно, что имен­но в последние столетия до н. э. в целом уже складывается трансевразийская система трасс Великого шелкового пути, а каботажные плавания вдоль бере­гов Азии, Восточной и Северной Африки и Европы охватывают все прост­ранство от Приатлантической Европы до Кореи и Японии.

Необходимо подчеркнуть значение «осевого времени» еще в одном от­ношении. До него, как уже отмечалось В. А. Коротаевым ¹, социокультур­ный процесс раскрывается именно как процесс, на ход которого в принци­пиальном отношении воля и деятельность отдельных людей практически не влияет (исключение составляют единичные случаи — например, Саргон Ак­кадский, впервые в истории сумевший ярко реализовать принцип «кто был никем, тот станет всем». Однако начиная с «осевого времени» так называе­мый «субъективный фактор» постепенно приобретает все большее значение. Если попытку религиозно-общественных преобразований Аменхотепа IV (Эх- натона) в Египте постигла неудача, то возникающие вскоре после этого дви­жения Моисея и Заратуштры уже имели принципиальные последствия для дальнейшей истории человечества.

Из сказанного следует, что дихотомия индивида и социума на стадии раннеклассовых обществ осознавалась в аспекте не противопоставления или, тем более, взаимного неприятия, а, скорее, в смысле необходимости оптимального «вписывания» индивида в предзаданные ему рождением или иными социальными рамками наличествующие общественные структуры. Крушение последних, как показал в свое время В. Н. Топоров, воспринима­лось людьми раннеклассового общества в качестве космической катастрофы и личной трагедии не только в силу связанных с этим бедствий для отдельно взятых людей, но и ввиду того, что распад традиционных структур осознава­лся как гибель всего и вся, как крах мироздания и его порядка ^[36][37]

С утверждением же сословно-классовых отношений человек ощущает за собой свободу и моральное право, санкционированные сакральными сила­ми бытия, на несогласие с публичной властью, на нравственное осуждение государственного режима, а то и на открытое неповиновение ему. Он начи­нает распрямляться и впервые противопоставляет себя и государственности, и системе социальных институтов, и комплексу традиционных установок и представлений. Ветхозаветные пророки обличают своих и чужих царей, гре­ческие философы отвергают традиционную религию, зороастрийцы подчер­кивают свободу выбора каждого между добром и злом, джайны и буддисты не признают сакральный характер варнового, провозглашаемого Ведами, деления общества, а даосы иронизируют над государственными церемония­ми и ритуалами.

По отношению же к стадиям всемирно-исторического процесса «осевое время» — эпоха духовного преодоления системного идейно-мировоззренче­ского кризиса, обусловленного болезненной трансформацией раннеклассо­вой системы отношений в сословно-классовую. Переход от раннеклассовой стадии развития общества к сословно-классовой в духовной плоскости соот­ветствует тем фундаментальным мировоззренческим изменениям, которые выразились в идейных течениях «осевого времени». Поэтому понятно и хро­нологическое соответствие между завершением утверждения основ сослов-

но-классового общества в основных цивилизационных центрах Старого Света и появлением религиозно-философских учений нового типа, исследу­ющих человеческую личность и ее сущностную причастность основам трансцендентного бытия.

Аналогичным образом происходило утверждение раннебуржуазных от­ношений в Западной Европе, ознаменовавшее в плоскости социально-эко­номических отношений переход к новой эпохе, а в духовно-мировоззренче­ской — формирование новой, протестантской установки, прежде всего — кальвинистски-пуританского плана, утвердившей религиозные основы ин­дивидуализма, рационализма и ориентации на капиталистическую систему производства. Разумеется, дух Новоевропейской цивилизации выразился далеко не в одном протестантизме. Он проявился и в реформированном ка­толицизме эпохи барокко и особенно в западной философии, начиная с Ф. Бекона, Р. Декарта и Г. В. Лейбница (прагматизм первого, принципиаль­ный рационализм второго, монадология третьего), через абсолютизацию гно­сеологического субъекта И. Кантом, взгляды С. Кьеркьегора и Ф. Ницше, и до экзистенциально-персоналистических течений XX в.

К. Маркс и М. Вебер четко противопоставляли докапиталистическое (традиционное) общество капиталистическому; У. Ростоу в концепции «ста­дий экономического роста» — традиционные доиндустриальные общества ин­дустриальным, с высоким уровнем массового потребления; А. Дж. Тойнби и К. Ясперс разграничивали эпохи существования и обособленного развития от­дельных цивилизаций (Египетская, Китайская, Античная и пр.) и становле­ния вокруг Новоевропейской цивилизации Всемирной, в чем к ним весьма близок П. Тейяр де Шарден. При этом совершенно ясна корреляция между утверждением буржуазных отношений, победой (прежде всего, в Северо-За­падной Европе) «духа капитализма» на основе базовых принципов протестант­ской этики, промышленным переворотом и переходом к «индустриальному обществу», решительным установлением преобладания Новоевропейской (вскоре ставшей Североатлантической) цивилизации над всеми остальны­ми, их «стягивание» ею вокруг себя и образование в результате этого совре­менной глобальной макроцивилизации.

Переход от традиционного мира региональных цивилизаций к буржуаз­но-индустриальному миру, начавшийся в XVI в., имел системный характер, охватывал все сферы человеческой жизнедеятельности и обусловил качест­венную трансформацию человечества как такового. Поэтому эпоху традици­онных (докапиталистических, доиндустриальных) цивилизаций мы имеем все основания рассматривать в качестве отдельной длительной стадии в раз­витии человечества, датируемой в пределах рубежа ΓV-III тыс. до н. э. (ког­да возникли древнейшие в мире цивилизации, Шумерийская и Египетская) — середины ІІ тыс. н. э. (когда в Западной Европе утвердилась буржуазная Новоевропейская цивилизация, ставшая катализатором последующей транс­формации человечества в целом).

Для понимания духа Новоевропейской цивилизации, равно как и пред­шествовавших ей Западнохристианского Средневековья и Античности, од­ной лишь парадигмы стадиальности и неравномерности социо-культурного развития явно недостаточно. Для решения такой задачи большими эвристи­

ческими возможностями располагает концепция поливариантности движе­ния человеческого общества, которая будет рассмотрена ниже. Сейчас же важно подчеркнуть то обстоятельство, что сдвиги «осевого времени» проис­ходили параллельно, независимо друг от друга, в нескольких ведущих цент­рах цивилизационного развития, и уже в силу этого могут считаться законо­мерными, тогда как изменения, обусловившие появление Новоевропейской социокультурной системы, аналогов в истории не имеют, и вопрос о том, могло ли в принципе где-либо что-либо подобное повториться, остается отк­рытым. Ясно лишь, что в современном мире этого произойти уже не может.

Стадию цивилизации можно подразделять на историю отдельных, хотя и связанных так или иначе между собой, локальных и региональных циви­лизаций (с формирующимися вокруг них цивилизационными ойкуменами типа Китайско-Дальневосточной и пр.), с одной стороны, и историю всемир­ной макроцивилизационной системы, которая в общих чертах складывается к рубежу XIX—XX вв., — с другой. Становление последней (его можно рассма­тривать в плоскости реализации тенденций глобализации, ярко проявивших себя на исходе XX в.) в решающей степени было определено промышлен­ным переворотом, произошедшим на рубеже XVIII—XIX вв. в передовых, уже ставших капиталистическими, странах Запада, ранее всех — в Англии.

Стадия обособленных, или автономных (локальных и региональных) цивилизаций соответствует, таким образом, временам доиндустриальных эксплуататорских обществ, тогда как стадия всемирной макроцивилизапи- онной системы — индустриальному обществу с его дальнейшими модифи­кациями в сторону, выражаясь уже ставшей общепринятой терминологией Дж. Белла, общества постиндустриально-информационного, или, точнее, по М. Кастельсу, информационального ^[38].

На первой стадии мы, как уже говорилось, наблюдаем так называемые раннеклассовые и сословно-классовые общества или, в другой системе по­нятий, ранние и зрелые (развитые, традиционные) доиндустриальные циви­лизации. Они соответсвуют двум четко просматривающимся этапам социо­культурной эволюции, разделяемым обозначенным К. Ясперсом (к подоб­ному выводу пришел и А. Вебер) периодом «осевого времени». Тогда были заложены основы нового этапа духовного развития человечества, связанно­го с идеей достоинства и самоценности каждой отдельной личности, ее пра­ва на свободный выбор и нравственной ответственности за этот выбор.

Развитие всемирной индустриально-постиндустриальной макроцивили­зационной суперсистемы охватывает пока слишком короткий отрезок вре­мени для того, чтобы имело смысл ставить вопрос о его периодизации. В су­щности, мы живем в переходную эпоху, сопоставимую по масштабам преобт разований с «осевым временем», неизмеримо превышающую его в произ­водственно-техническом отношении, однако разительно уступающую ему в духовном обновлении человечества.

Если XIX в. — время объединения человечества под эгидой Западной буржуазно-индустриальной цивилизации, то XX в. — пора поисков форм

сосуществования в рамках этой макросистемы различных цивилизаций и народов, поисков, отмеченных трагедиями двух мировых войн, установле­нием и падением тоталитарных режимов, бесчисленных региональных кон­фликтов. С этих пор человечество обречено функционировать как единое, но противоречивое целое, и нам не дано предугадать, какими последствия­ми это обернется уже в ближайшие десятилетия.

С учетом сказанного, обоснованной и удобной представляется следую­щая периодизация:

I. П р и с в а и в ающее общество (ранняя первобытность).

Узловая точка — возникновение производящего хозяйства.

П.Произв одящее общество (поздняя первобытность и время цивилизации, рассматриваемые вместе как цивилизационный процесс).

1. Ступень становления основ цивилизации (в традиционной терминоло­гии — поздняя первобытность).

а) Стадия родового строя (родовые и гетерогенные общины без надоб­щинных органов власти и управления).

Узловая точка — становление племенных органов власти и управления (структур чифдомов-вождеств).

б) Стадия племенного строя (чифдомов-вождеств).

Узловая точка — возникновение раннецивилизационных систем.

2. Ступень развития и интеграции отдельных цивилизаций (или собствен­но цивилизационная история).

а) Стадия ранних (локальных) цивилизаций (раннеклассовых обществ).

Узловая точка — «севое время», переход от локальных к региональным ци­вилизациям.

б) Стадия сформировавшихся, традиционных (региональных) цивили­заций и цивилизационных ойкумен (сословно-классовые общества).

3. Ступень развития индустриальных обществ с быстрым (по историчес­ким меркам) переростанием их ведущей части в общество постиндустриаль­но-информационное

Узловая точка — возникновение глобальной информационной цивилизации III. Информациональное общество.

В настоящее время мы подходим к завершению некоего десятитысяче­летнего всемирно-исторического цикла, соответствующего периоду станов­ления и развития мировой цивилизации в ее привычных для нас формах. Не зная будущего, не рискнем утверждать, вслед за Г. В. Гегелем, что «Абсо­лютная идея» уже воплотилась в своем конкретно-историческом бытии или, вместе с К. Марксом, смотреть на прошлое как на «предысторию», полагая собственно историей человечества лишь то, что начинается сейчас. Ограни­чимся констатацией того, что человечество, благодаря усилиям Западной цивилизации, впервые за всю свою историю в течение последних столетий превратилось в глобальную структурно-функциональную систему. В ее рам­ках Запад выступает в качестве локомотива мирового развития. Он занял до­минирующее положение и, благодаря своим специфическим цивилизацион­ным особенностям (сочетающим капитализм как форму общественно-эко­номических отношений, рационализм, индивидуализм и прагматизм в каче­стве духовно-мировоззренческой основы и опору на высокие технологии

как условие дальнейшего развития), в течение двух столетий (с момента промышленного переворота в Англии) развил немыслимые для предшеству­ющих эпох производительные силы. Он создал всемирную финансовую сис­тему и (в результате тотальной компьютеризации) всемирное информацион­ное поле. Это поле становится основой функционирования всей глобальной системы.

На планете сложилась жесткая иерархия, покоящаяся на трех формах доминирования Запада: финансовой (транснациональные компании, бази­рующиеся преимущественно в США), военно-политической (превращение НАТО, под главенством США, в единственного «мирового жандарма») и ин­формационной (благодаря бесспорному лидерству США в соответствующей сфере технологий). Информационная гегемония в настоящее время начина­ет играть ведущую роль по отношению к двум первым.

Информационная сфера начинает доминировать над производственной и определять характер последней точно так же, как производственная в зем­ледельческо-скотоводческо-ремесленных обществах определяла характер присвоения природных богатств. Поэтому (с учетом наметившейся в после­днее время перспективы) всемирно-исторический процесс можем разделить на три основные эпохи: присваивающую, производящую и информацион­ную. Они достаточно четко кореллируются с фазами климатического и еко- логического состояния Земли (поздний плейстоцен и голоцен), в частности, в плоскости известной концепции ноосферы В. И. Вернадского и П. Тейяра де Шардена.

Появление человека знаменовало собою первый шаг на пути формиро­вания ноосферы, однако вплоть до возникновения производящего хозяйства воздействие человека на природу носило сугубо негативный характер (поджо­ги степной растительности, массовое истребление промысловых животных и пр.).

С возникновением земледелия начинают появляться первые «островки» искусственных экосистем. В период поздней первобытности и на протяже­нии всей истории цивилизации они разрастаются, сливаются друг с другом и постепенно образуют огромные массивы искусственных ландшафтов (горо­да, поля, дороги, в известном смысле пастбища и пр.). Постепенно массивы естественной природы оказываются охваченными искусственными экосис­темами различного цивилизационного облика, сохраняясь в первозданном виде преимущественно в труднодоступных для освоения местностях.

В течение XX в. массивы естественной природы приобретают все более рекреационный характер, стремительно сокращаясь до немногочисленных островков в различных местах земного шара среди преобразованного чело­веком пространства планеты. Само «естественное» состояние этих остров­ков теперь непосредственно зависит от целенаправленных усилий человека для поддержания их в таком качестве. Человечество определяет состояние природы на планете, все более приобретающей характер искусственной эко­системы.

Очевидно, в планетарном масштабе рубеж XX—XXI веков можно счи­тать временем вступления человечества (в лице группы наиболее развитых, правящих бал в мировом масштабе стран) в информационную эпоху. Конеч­

но, большинство государств еще всецело относятся (и неопределенно долгое время будут продолжать относиться) к предшествующей стадии развития. Однако поскольку протекающие в них процессы все более определяются во­здействием со стороны наиболее развитых стран (в том числе и в форме реа­кций на это воздействие), то и они оказываются невольно сопричастными началу информационной эпохи — точно так же, как охотничье-рыболовчес- кие этносы Сибири и Дальнего Востока были сопричастны производящему обществу царской России и СССР. Однако темпы развития лидирующих на мировой арене стран таковы, что разрыв между уровнем жизни в наиболее развитых и отстающих странах с каждым годом все более возрастает.