Дискретность и единство человеческой истории

В философско-исторической традиции известны слу­чаи отрицания единства развития человечества. Среди крупных мыслителей, не признававших единства все­мирно-исторического процесса, следует, прежде все­го, назвать Н.

Особое внимание теме внутреннего единства че­ловеческой истории уделяла русская философия на­чиная с В. С. Соловьева, придававшего идее всечелове­ческого единства (в контексте философии всеединст­ва) выразительный религиозно-мистический смысл. По убеждению этого мыслителя, «смысл существова­ния наций не лежит в них самих, но в человечестве», при том, что с момента явления Христа «великое чело­веческое единство, вселенское тело Богочеловека, ре­ально существует на земле. Оно несовершенно, но оно существует; оно несовершенно, но оно движется

к совершенству, оно растет и расширяется вовне и развивается внутрен- но» ^l.

В таком контексте сама цель индивидуального человеческого существо­вания определяется В. С. Соловьевым как «образование всецелой общечело­веческой организации в форме цельного творчества или свободной теургии, цельного знания или свободной теософии и цельного общества или свобод­ной теократии» ^[23][24].

С новой остротой тема единства человеческой истории зазвучала в запад­ной философии после трагического опыта Второй мировой войны, в частно­сти, в вышедших во второй половине 40-х годов работах П.

Рассматривая человеческую историю в контексте космической, направ­ляемой божественным первоначалом эволюции, П. Тейяра де Шарден по­нимает первую в аспекте постепенной интеграции человеческих групп. Если в палеолите общины представляли собою лишь довольно слабо связанные друг с другом группы бродячих охотников, то в неолите, по его справедливому заключению, между человеческими элементами начинает возникать боль­шая спаянность и этот процесс уже не останавливается. Человечество было представлено отдельными, часто разделенными большими пространствами почти незаселенных территорий небольшими группами охотников и собира­телей, затем рыболовов, ранних земледельцев и скотоводов. В определен­ных, благоприятных для жизни, районах они образовывали как бы сгустки человеческих масс, все более интенсивно контактирующих друг с другом. В их среде, после перехода к производящему хозяйству, при наличии благо­приятных условий происходило становление первых цивилизаций.

Абстрагируясь от цивилизации доколумбовой Америки, не сыгравшем самостоятельной роли в процессе становления современной мировой циви­лизации, обратимся к оценке рассматриваемых П. Тейяром де Шарденом трех центров цивилизационного развития Старого Света: Китайского, Ин­дийского и Ближневосточного, изначально представленного автономными, но контактирующими друг с другом Египтом и Месопотамией, и ставшего основой последующего развития всего Переднеазиатско-Средиземномор- ского макрорегиона.

По мнению французского мыслителя, Китай (в котором он, кстати, проработал много лет), представляя собою «невероятно рафинированную цивилизацию» с многочисленным высокоспециализированным населением, демонстрирует в то же время невероятно архаическое, почти не изменивше­еся с момента своего цивилизационного оформления общество. Такую же застойную картину, по его мнению, дает и цивилизация Индии, с той лишь разницей, что в ней необычайного развития и влияния достигает религиоз­но-философская метафизика, уводящая человеческий дух в сторону от ре­альной деятельности и потому не способная направить вперед человеческую эволюцию.

«Итак, мало-помалу, — пишет П.

Именно здесь, в частности — в Западной Европе, и начался «глубокий вираж мира» XVI—XVIII вв., который преобразовал Землю как таковую, связав человечество в реально функционирующую социокультурную сверх­систему. Более точен А. Дж. Тойнби, усматривавший в пределах Передне- азиатско-Североафриканско-Европейского круга народов последних полу­тора тысячелетий по крайней мере три равномасштабные и опирающиеся на, в принципе, одно антично-ближневосточное основание цивилизации: Западнохристианскую, Восточнохристианскую и Мусульманскую. Они род­ственны между собою, однако, вместе с тем, и вполне самостоятельны.

В этом смысле сегодня с новой силой актуальности звучат слова В. С. Соловьева о том, что Западная цивилизация не стала общечеловечес­кой. Она «оказывается бессильной против целой культуры — мусульманско­го Востока», при том, что «силы древнего Востока, сначала совершенно па­рализованные христианством, снова оживают в виде ислама, который не только не поддается перед христианским Западом, но и с успехом наступает на него»^[25][26]. Своей экспансией Запад вывел из, казалось бы, безнадежной ста­гнации высокие цивилизационные миры Востока — Мусульманско-Афра­зийский, Индийско-Южноазиатский и особенно демонстрирующий дина­мическое и эффективное развитие Китайско-Дальневосточный цивилиза­ционные миры.

Во многом сходным образом всемирно-историческое развитие челове­чества осмысливал и выдающийся немецкий философ XX в. К.

«Мир Передней Азии и Европы, — пишет К. Ясперс, — противостоит в качестве относительной целостности двум другим мирам — Индии и Китаю. Запад являет собой взаимосвязанный мир — от Вавилона и Египта до наших дней. Однако со времен греков внутри этой культурной сферы Запада прои­

зошло внутреннее разделение на Восток и Запад, на Восточный и Западный миры» *. Он безусловно прав в том, что в духовном, религиозно-философ­ском отношении культуры христианских и мусульманских народов между собою значительно ближе, чем с цивилизациями Южной и Восточной Азии. Западнохристианский, Восточнохристианский и Мусульманский миры до­статочно близки, если сравнивать их с мирами Южной и Восточной Азии в их традиционном понимании.

За фазой «истории» как истории отдельных цивилизационных миров в концепции К. Ясперса следует собственно «мировая история», подготовлен­ная эпохой Великих географических открытий. Философ констатирует, что около 1400 г. жизнь Европы протекала примерно на одном уровне с цивили­зациями Азии, и задается закономерным, и, в сущности, по сей день нере­шенным вопросом о том, чем был вызван ее последующий стремительный рывок. Этот вопрос становится для него основной проблемой всемирной ис­тории, поскольку на Западе произошел тот единственный, значимый, суще­ственный для всего мира прорыв, чьи следствия привели к ситуации наших дней. Однако, при всей ценности последующих рассуждений относительно роли научно- технического прогресса (вполне укладывающиеся в понима­ние М.

Из приведенных выше материалов следует, что вопрос о целостности человеческой истории может рассматриваться в двух плоскостях: умозрите­льной и эмпирической.

Первый, философский, подход предполагает, что человеческая история едина как целостный процесс, охватывающий существование вида Homo sa­piens с момента образования первой маленькой группы его представителей до завершающей фазы глобализации, переживаемой нами сегодня. Мы видим путь от единства первичной, занимающей ограниченный ареал популяции через раскрытие вариативной множественности народов и цивилизаций к единству как взаимосвязи и взаимодействия последних в пределах глобализи­рующегося современного человечества. Мы можем предполагать подобие ес­ли не законов, то, по крайней мере, тенденций развития, присущих отдален­ным, не связанным между собой общностям людей, наиболее ярко выразив­шееся в независимом переходе к земледелию и цивилизации в Старом и Но­вом Свете.

Констатация такого факта позволяет допустить наличие неких общих для всего человечества таинственных сил, стоящих за человеческой истори­ей и под различными углами зрения осмысливающихся как Судьба (Фатум, Рок), Божье Провидение (Божественная Воля), сплетение кармических ли­ний бессчетных душ (монад), образующих единый поток эволюции, общие законы исторического развития, общечеловеческие архетипы коллективно­го бессознательного и (или) культуры и пр. Как бы это единство не объясня­лось, движение различных групп человечества в сходном направлении от охотничье-собирательного состояния через неолитическую революцию, ло­кальные и региональные цивилизации к некоему глобальному структурно­

функциональному единству сомнений не вызывает. Мы, таким образом, имеем дело с эмпирическим, наличным единством человечества как гло­бально-цивилизационной макросистемы, сформировавшейся при решаю­щем участии Западной Европы, в Новое время.

Но такой подход дает возможность увидеть лишь одну сторону реально­сти.

Это вполне согласуется и с более ранним, разработанным К. Марксом и Ф. Энгельсом на страницах «Немецкой идеологии», положением, согласно которому сменяющие друг друга исторические эпохи демонстрируют после­довательное углубление дифференциации и кооперации трудовых усилий все больших масс людей, определявшееся ими через идею об обобществле­нии труда и капитала. Подобные мысли можно встретить и ранее — у Г. В. Гегеля и А. Сен-Симона. Они органически согласуются и с духом ми­ровой экономической мысли — от А. Смита и Д. Рикардо до современных, ориентированных на глобализм направлений. Так что сегодня отказываться от понимания эволюции как единства интеграционно-дифференциаци- онных процессов нет никаких оснований.

Такая позиция (если сравнивать с теориями современных российских мыслителей) наилучшим образом согласуется со взглядами Г. С. Померан­ца, отмечающего, что дифференциацию сфер человеческой деятельности, при их последующем автономном, но взаимосвязанном и скоординирован­ном в рамках интегрального целого развитии, чрезвычайно удобно рассмат­ривать в качестве лейтмотива исторического процесса ^[27].

Это не означает, что развитие средств производства утрачивает значение маркирующего знака определенной ступени развития. Для древнейших, из­вестных лишь благодаря археологическим исследованиям эпох, у нас, как правило, просто нет иных индикаторов. Однако с того момента, когда в ру­ках ученых оказывается больше источников информации, в особенности же, когда они (с появлением письменных источников) становятся качественно более разнообразными, появляется возможность параллельного и взаимокор- релируемого исследования нескольких переменных: развития форм хозяйст­ва, общества, религии, искусства, позитивных знаний и пр. Соответственно, возникает проблема координации этих переменных с целью выделения ста­дий исторического процесса.

Г. С. Померанц предлагает положить в основу периодизации степень дифференцированности социокультурной системы как таковой. Тогда сос­тояние отдельных ее сфер (субсистем) следует выводить не одно из другого, а из целостности самой структуры, в которую они входят. При этом развитие целого не опережает развития частей. Наоборот, что-то новое, как правило, возникает в какой-то отдельной сфере и из нее воздействует на все прочие субсистемы (а те, в свою очередь, и на породившую первоначальный им­пульс) так, что со временем вся система как таковая восходит на новую сту­пень развития. Центральной переменной может быть любой параметр, кото­рый в данное время отчетливо выражен. Но дело, в сущности, не в нем как таковом, а в трансформации системы, взятой в ее структурно-функциональ­ной целостности.

Исходя из вышесказанного, становится вполне понятным, что социаль­ные, культурные или экономические феномены вовсе не являются непос­редственно производными от каких-либо «базовых» (определяемых в качес­тве таковых в соответствии с мировоззрением исследователя, т. е. априори- субъективно) явлений. Более того, одинаковым реалиям одной сферы в раз­ных обществах соответствуют различные, в достаточно широком диапазоне, формы проявления других. Так, к примеру, верхнепалеолитические охотни­ки приледниковой зоны Западной Европы и Северо-Восточной Азии прак­тиковали приблизительно одинаковый образ жизни, однако в первом случае мы видим высокие образцы изобразительного искусства, почти отсутствую­щего во втором. Или, с другой стороны, как показала О. Ю. Артемова, при подобных формах хозяйственных занятий и одинаковом уровне материаль­ной обеспеченности аборигены Австралии имели чрезвычайно сложную си­стему социальных (в особенности брачных) отношений, тогда как бушмены отличались их простотой^[28].

Поэтому следует признать, что определенной ступени развития произ­водительных сил (как и уровню социальной интеграции или степени творче­ской активности) соответствует не один определенный тип, а целый спектр возможных типов общественных отношений, форм культурной ЖИЗНИ И Т.Д. Раннепервобытные охотники и собиратели могут быть и вполне эгалитар­ными, как бушмены, и сильно ранжированными, подобно аборигенам Авст­ралии. Они могут иметь развитые формы тотемизма, как вторые, или вовсе не знать его, как первые. Однако система научных знаний или парламента­ризм, индустриальное производство или кинематограф на их стадии разви­тия появиться не могут.

С другой стороны, мировые религии могут исповедовать и кочевники, и представители современной городской культуры, однако среди их адептов не может быть раннепервобытных охотников и собирателей (кроме, естест­венно, тех, кто кардинально изменяет весь свой жизненный строй под вне­шним воздействием цивилизации). Точно так же философия или авторская лирическая поэзия, возникающие в условиях духовного сдвига «осевого вре­мени», имеются и в наше время, т. е. соотносимы с реалиями последних двух

с половиной, максимум трех тысячелетий. Однако на более ранних стадиях человеческой истории они не встречаются.

Иными словами, отказываясь от моноопределенной детерминации эко­номических, общественных и культурных феноменов, следует признать на­личие между ними корреляции поливариантной, однако по-своему не менее жесткой. Коррелируются определенные спектры стадиально «совозможных» (по терминологии Г. В. Лейбница) экономических, социальных, политичес­ких, религиозных, интеллектуальных, художественных и прочих форм. Та­кие сгустки «совозможных» феноменов соответствуют определенным уров­ням реализации культур-цивилизационного процесса. В соответствии с ни­ми мы и можем выделять отдельные ступени и стадии развития человечест­ва. А переходные этапы между этими периодами, связанные с системными трансформациями соответствующих социо-культурных общностей, будут выступать, пользуясь терминологией синергетики, «бифуркационными точ­ками» цивилизационного процесса.

Как уже говорилось, до эпохи Великих географических открытий челове­чество не представляло собой единой глобальной макросистемы. Однако в по­зднепервобытных (протоцивилизационных) образованиях, отдельных цивили­зациях и цивилизационных ойкуменах происходили эволюционные сдвиги в этом направлении: появление государственности, городских форм жизни и пи­сьменности при становлении цивилизаций как Старого, так и Нового Света, а также системная трансформация «осевого времени», охватившая прерывистую полосу ранних цивилизаций от Средиземного до Желтого морей, но происхо­дившая в каждой из них, в сущности, за счет собственных потенций.

Рассматриваемая в феноменальной плоскости, под углом зрения орга­нически взаимосвязанных процессов дифференциации и интеграции чело­вечества всемирная история в самом общем плане может быть разделена на два основных периода.

В первом из них, связанном с процессом расселения раннепервобытно­го человечества по планете, в ходе освоения различными группами новых, пригодных для жизни пространств, преобладали дифференциационные про­цессы. В то же время, как бы на заднем плане, уже тогда были заметны едва уловимые, если не интеграционные, то, по крайней мере, свидетельствую­щие о связях между отдаленными друг от друга частями человечества тенден­ции — в виде распространения из отдельных центров передовых идей и изо­бретений (скажем, лука и стрел), установления длинных, в тысячи километ­ров, цепочек обмена, в результате которых высокоценимые раковины каури в верхнем палеолите попадают с берегов Индийского океана во внутренние районы Евразии и пр.

На втором этапе, при сохранении и углублении процессов социокульту­рной дифференциации, все большее значение приобретает интеграционное взаимодействие между различными группами человечества, заселяющими различные ландшафтные зоны, являющимися носителями определенных расовых признаков и представляющими первичные праязыковые общности, от которых происходят современные языковые семьи.

Рубежом между двумя отмеченными периодами является эпоха «нео­литической революции» и соответствующего ей широкого расселения рыбо-

ловческо-раннеземледельческо-скотоводческих общин из центров опережа­ющего развития (начиная с протонеолитического Ближнего Востока) на со­седние территории. К этому времени — отстоящему от нас приблизительно на 10 тысячелетий — практически все сколько-нибудь пригодные для жизни человека участки суши (за исключением, разве что, островов Океании), от Крайнего Севера до Австралии и южной оконечности Южной Америки, уже были заселены. Поэтому расселение носителей передовых на то время форм хозяйства вело к интенсификации взаимодействия представителей различ­ных этноязыковых и социокультурных общностей, причем на предельно широких пространствах, включая глубины Евразии и океанические побе­режья.

Как видим, этот рубеж полностью соответствует определенному ранее времени окончания собственно первобытности (эпохи, обычно именуемой ранней первобытностью) и началу цивилизационного процесса, понимае­мому в предельно широком смысле слова. Как уже отмечалось, в геологиче­ской периодизации это соответствует окончанию последнего ледникового периода и переходу от плейстоцена к голоцену, а по археологической шка­ле — завершению финального этапа верхнего палеолита (эпипалеолиту Бли­жнего Востока, раннему мезолиту в лесной зоне Европы) с переходом к нео­литическим (через протонеолит в Восточном Средиземноморье и близлежа­щих территориях) и энеолитическим формам.

Иными словами, в истории человечества со стартом цивилизационного процесса, истоки которого прослеживаются на Ближнем Востоке приблизи­тельно с десятитысячелетней давности, тенденции интеграции начинают уравновешивать полностью преобладавшие ранее процессы дифференциа­ции. Со временем интеграционные тенденции начинают преобладать^[29]. Здесь мы можем выделять свои особые этапы.

На первом этапе, соответствующем отрезку времени от победы в очагах опережающего развития «неолитической революции» до появления первых цивилизаций, тенденции к дифференциации еще весьма сильны, тогда как интеграционные процессы только начинают разворачиваться. Но дифферен­циация происходит уже главным образом не за счет расселения и, прежде всего, пространственного отрыва одних групп людей от других, а благодаря конституированию в отдельных областях собственных социокультурных, а в перспективе — цивилизационных оснований.

Это мы видим в долинах Нила и Инда, бассейне Тигра и Евфрата, в Эге- иде, Центральной Мексике и пр. В свою очередь, относительная интеграция в пределах Определенных регионов обеспечивается, в первую очередь, благо­даря непосредственному расселению отдельных групп людей, связанных с передовыми хозяйственно-культурными типами подвижных скотоводов (пастухов) и менее мобильных, но зато более основательно обживающих осваиваемую территорию земледельцев.

На такой, предцивилизационной, фазе развития общества (традицион­но идентифицируемого в качестве позднепервобытного) мы наблюдаем

постепенное вызревание нескольких цивилизационных ойкумен. Со всей определенностью по отношению к Старому Свету мы можем говорить об од­ной изначально полицентричной — Средиземноморско-Переднеазиатской (с автономными очагами опережающего развития в Египте, Месопотамии, Эгеиде, отчасти в Анатолии и Эламе) и двух явно моноцентрических (Ин­дийско-Южноазиатской и Китайско-Восточноазиатской).

При этом, похоже, параллельно складывались и особые протоцивилиза- ционные ойкумены, не получившие дальнейшего самостоятельного развития. Примером может быть особый рисоводческий мир народов Юго-Восточной Азии (в треугольнике между низовьями Янцзы и Ганга и о. Ява) неолита — бронзового века или Полинезия. Свои цивилизационные ойкумены не­сколько позднее сложились в Мезоамерике и области Перуанско-Боливийс­ких Анд с примыкающей к ним полосой тихоокеанского побережья.

Второй этап всемирной интеграции, уже начинающей приобретать не­которые черты глобализации, относится к ПІ—I тыс. до н. э. и завершается приблизительно к рубежу эр, когда в рамках Старого Света три великих и вполне автономных цивилизационных ойкумены — Средиземноморско-Пе­реднеазиатская (или, точнее, уже Средиземноморско-Афразийская), Ин­дийско-Южноазиатская и Китайско-Восточноазиатская, по трассам Вели­кого Шелкового пути вступают между собой в непосредственное взаимодей­ствие.

Зоной такого стыка цивилизационных ойкумен становятся просторы Центральной Азии и Среднего Востока, причем если в пределах Средней Азии (в ее прежнем понимании) мы видим межцивилизационное взаимо­действие на местной цивилизационной основе (Бактрии, Согдины, Маргиа- ны, Хорезма), то в широком поясе Евразийских степей эти контакты осуще­ствляются при посредничестве мобильных скотоводов, во многом осуществ­ляющих миссию посредников.

Таким образом, уже на рубеже эр Центральноазиатский регион начина­ет приобретать своего рода статус «сердца земли», впоследствии отмеченный классиками геополитической доктрины (от X. Макиндера и К. Хаусховера до 3. Бжезинского). Ведущие политические силы тех отдаленных эпох, чув­ствуя стратегическое значение этого пространства, всеми силами стреми­лись там закрепиться. Это относится уже к Ахеменидам и Александру Маке­донскому, а затем и к попыткам Китая (во времена династий Хань и Тан) утвердиться здесь. Однако с начала VIII в. этот регион на многие столетия становится органичной частью Мусульманского мира, пока его не завоевы­вает Россия.

К этому следует добавить, что при всех внешне благоприятных обстоя­тельствах империи, зарождавшиеся на собственно центральноазиатской по­чве (Кушанское царство, гуннская политическая система, Тюркский кага­нат, государства Саманидов, Сельджукидов и Хорезмшахов, империя Чин­гисхана и Чингизидов, держава Тимура) вскоре оказывались нежизнеспосо­бными и распадались. Похоже, что внутренние интеграционные процессы в Центральной Азии были неизменно слабее, чем силовые поля Средиземно­морско-Афразийской, Индийско-Южноазиатской и Китайско-Дальневос­точной ойкумен.

При этом немаловажно, что к этому времени вдоль побережий Европы, Северной и Восточной Африки, Южной, Юго-Восточной и Восточной Азии, от Британии и Мавритании до Японии и Индонезии складывается единая зона мореплавания и параллельно происходит заселение предками по­линезийцев островов Океании и устанавливаются первые спорадические кон­такты между обитателями Старого Света и аборигенами Америки и Австралии.

К рубежу эр в Новом Свете уже явно вошли в соприкосновение Мезо- американский и Перуанско-Боливийский центры цивилизационного разви­тия, однако контакты между ними, осуществлявшиеся преимущественно вдоль тихоокеанского побережья, были малоинтенсивными и практически не влияли на характер развития каждого из двух очагов цивилизаций Доко­лумбовой Америки.

В течение первых полутора тысячелетий новой эры (третий этап всемир­ной интеграции) мы наблюдаем в целом (при некоторых недолговременных отступлениях) нарастающий процесс интеграции в пределах всего цивилиза­ционного пространства Старого Света, от Исландии (и даже Восточной Ка­нады, куда викинги добрались около 1000 г.), империй Западного Судана (Гана, Мали, Сонгай) и негритянского государства Монопотапа на террито­рии соврменной Зимбабве до Индонезии с Молуккскими и Японии с Кури­льскими островами.

При этом, особенно во времена Чингисхана и ранних Чингизидов, была предпринята почти достигшая своей цели попытка создания единой в орга­низационном отношении общеевразийской политической системы. Однако после того, как ее опорные столпы на востоке (династия Юань в Китае) и на западе (династия Ильханов в Иране) Азии рухнули, а попытка восстановить евразийскую сверхдержаву потерпела фиаско со смертью Тимура в 1405 г., с противоположных концов Старого Света, из огромного Китая раннего пе­риода династии Мин и крохотной Португалии в течение первой четверти XV в. началось объективное (безотносительно к личным намерениям таких его ве­дущих участников, как флотоводец Чжэн Хэ и принц Генрих Мореплава­тель) движение к мировой интеграции. Оно разворачивалось через южный океанический простор с широким охватом Юго-Восточной Азии и Индии, с одной стороны, и Африки с другой. Сперва первенство китайцев в этом про­цессе было неоспоримым, однако к середине XV в. политика династии Мин резко меняется в сторону изоляционизма, тогда как достигшие к этому вре­мени Гвинейского залива португальцы вскоре выходят на стартовые пози­ции в своем стремлении к Индии.

В результате с рубежа XV—XVI вв., ознаменовавшегося великими отк­рытиями X. Колумба, Васко да Гамы и Ф. Магеллана, человечество вступило в четвертый этап всемирной интеграции, уже непосредственно предшеству­ющий созданию глобальной сверхцивилизации современности. Его прин­ципиальное отличие от предыдущего, кроме прочего, заключалось в двух моментах.

Во-первых, на этот раз в реальное взаимодействие вступили все основ­ные части человечества, включая население Америки, внутренних областей Африки и Австралии с Океанией. Следовательно, процесс приобрел дейст­вительно глобальный характер. Это дает основания говорить о процессе гло­

бализации (и уже не метафорически, а конкретно) во временных рамках по­следних пяти столетий.

Во-вторых, если на предшествующем началу глобализации этапе мы на­блюдали полицентрический характер межцивилизационного взаимодейст­вия при равенстве и автономности участвующих в нем цивилизационных миров, при, так сказать, более или менее партнерских и паритетных отно­шениях между ними, то, условно говоря, с 1500 г., при еще длительном сох­ранении и даже нарастании мощи Китая и Османской империи, с каждым столетием все более явственно ощущалось утверждение всемирной гегемо­нии Запада. Последний становится инициатором и локомотивом глобализа­ции, осуществляющейся не только под его эгидой, но и в целях его собст­венного обогащения.

В соответствии с выделяемыми Л. С. Васильевым двумя этапами коло­ниализма (до и после начала промышленного переворота) ^[30], в истории гло­бализации четко различаются, во-первых, период XVI—XVIII вв., и, во-вто­рых, период XIX — начала XX вв., завершивший превращение мира в еди­ную структурно-функциональную систему.

В этом отношении весь XX в., с начала Первой Мировой войны (кото­рой предшествовали Русско-японская, две Балканские и пр. войны) до рас­пада Варшавского блока и краха СССР, представляет собой отдельный, за­вершающий период глобализации. Его содержанием была борьба сперва враждовавших, а затем объединившихся ведущих стран Запада и ближайших к ним в плане военной мощи незападных государств (России-СССР, Осман­ской империи, Японии) за мировое господство. Вехами на этом пути были:

• Первая Мировая война с последующим образованием тоталитарных монстров в виде коммунистического СССР и нацистской Германии, а также милитаризированной Японии;

• Вторая Мировая война с образованием биполярного мира борющихся за господство на планете Советского и Западного блоков (так называемое мировое противостояние социальных систем) и последующим распадом ко­лониальной системы;

• Холодная, или даже, в некотором смысле, Третья Мировая война, в хо­де которой (при мировом противостоянии США и СССР) ряду важных незапа­дных стран (Индии, Индонезии, Китаю, Ирану, отчасти Японии и пр.) удалось занять автономную, а то и вовсе (как Китай) самостоятельную позицию.

В результате Холодной Войны Запад (прежде всего, в лице США и бази­рующихся преимущественно в них транснациональных компаний) одержал триумфальную, почти (по меркам мировой истории) бескровную победу, от­бросив обломки своего не так давно еще столь грозного соперника в сторону группы слаборазвитых и малоперспективных государств. Казалось бы, Сое­диненным Штатам на рубеже тысячелетий удалось реализовать давнюю меч­ту Саргона Аккадского и Тутмоса III, Кира и Ксеркса, Александра Македон­ского и Юлия Цезаря, Чингисхана и Тимура, Карла V и Наполеона I, А. Гитлера и И. Сталина — подчинить человечество, создать «новый миро­вой порядок» на выгодных для себя условиях. Устами Ф. Фокуямы победи­

тели провозгласили счастливый для них «хеппи энд» — «конец истории». Действительно, раз цель Западом достигнута, то для чего истории продолжа­ться дальше?!

Однако при более пристальном взгляде на реалии нашего дня оказалось, что «покойник жив» и история продолжается. Более того, Дальний Восток разрабатывает эффективную альтернативу «западноцентричному» мировому устройству. Экспериментальные наработки относительно синтеза элементов дальневосточных цивилизационных оснований и передовых западных тех­нологий, осуществлявшиеся в Японии, Южной Корее и на Тайване, сегодня в широком масштабе применяются в Китае. И пока ничто не мешает пред­полагать, что Китайский рывок вперед (конечно, не без трудностей и перио­дических кризисов) будет продолжаться и дальше.

В результате мир в обозримом будущем снова может стать дуальным, биполярным. На его полюсах встанут Западный (разделенный на Северную Америку и Объединенную Европу) и Восточный (при ведущей роли Китая и Японии) центры опережающего развития. При этом иноцивилизационные (по отношению к обоим центрам) крупные региональные державы (типа Индии, России, Ирана и пр.) должны будут искать себе место в новом двух­полюсном мире, вступая в разнообразные отношения со США и Китаем, а также Европой (разумеется, без большинства бывших республик СССР), Японией и между собой.