Отечественный парадокс в цивилизационном измерении

Существенно уступает Западу в возможностях успешного развития по рыночным и демократическим категориям и наша, Восточнославянская (Восточнославянско-Православная) цивилизация. Почему? Возможно пото­му, что здесь, так же, как и в других незападных цивилизациях, погоня за

богатством не является смыслом жизни.

На мой взгляд, один из источников наших рыночно-реформаторских неудач (за более чем 10 лет трансформаций мы не достигли даже стартового уровня) — ослабленность способности вести себя расчетливо и рационально.

О том, что мы, восточные славяне, иррациональны, говорилось давно. Вы­сказывались на сей счет не только историко-социологические, но даже психо- лого-физиологические аргументы. Так, великий физиолог И. Павлов в одной из своих публичных лекций, размышляя о балансе свободы и механизмах тор­можения, заметил, что славяне, в отличие, к примеру, от англосаксов, обделе­ны способностью торможения, а значит — осмотрительностью, взвешеннос­тью, расчетливостью при принятии решений. При этом сам факт свершившей­ся революции (напомню — это был 1918 год) он относил к безудержному буйс­тву как следствию ослабленности психофизиологических механизмов тормо­жения. «Тормоза», согласно И. Павлову, имеют свое воплощение в религии, законах, контроле, воспитании, обычаях, привычках. «Вы видели, господа, — напутствовал слушателей И. Павлов, — что самые передовые нации — англи­чане и германцы — в принципе придают такое же значение торможению, узде, как и проявлению лояльности, свободы...» И далее: «русский человек (сюда, на мой взгляд, следует отнести и многих украинцев. — Авт.) еще не дожил до той истины, что жизнь состоит из двух половин, из свободы и дисциплины, раз­дражения и торможения.

Если считать, что великий ученый прав, то остается сделать вывод, что на­ши катастрофичные для судеб страны реформы есть во многом результат пере­возбуждения. К этому надо добавить, для верхушки страны — небескорыстного.

Говоря об иррациональности восточных славян, я вовсе не хочу сказать о них плохое. В сугубо человеческих отношениях холодный и расчетливый запад­ный рационализм отталкивает. Иррациональное, в отличие от него, обычно ближе к доброте, эмоциям, а это — источник счастья. Но в деле государствен­ного устройства, особенно в выборе пути радикальных реформ, это вредит.

Весьма показательной иллюстрацией к сказанному является опыт на­чальных лет нашего рыночного реформирования. Известно, что для постсо­ветских стран рыночно-реформаторская модель т.н. Вашингтонского кон­сенсуса была заведомой ловушкой. Об этом тогда уже свидетельствовал ла­тиноамериканский опыт; о том же предупреждали не только российские и украинские ученые, но и западные корифеи, вт.ч. нобелевские лауреаты. Но мы, несмотря на факты и предупреждения, в ловушку эту бросились безо­глядно, и стали жертвой своей неспособности осуществить рациональный выбор. Напомню, что высокие инстанции навязанную извне шоково-взрыв­ную реформаторскую рецептуру с позиций рисков не оценивали, да и стра­на, поддавшись эйфории и бешено нагнетаемому психозу в одно мгновение соблазнилась; достаточно было, что это модно и что за этим стоит Запад.

Возникает, однако, естественный вопрос: уж если мы, восточные славя­не, ведем себя столь нерасчетливо и иррационально, то откуда у нас перио­дически бывают столь поражающие мир успехи?

Основа этого — свойство славянского характера, способного в отдель­ные периоды, как правило, после очередной катастрофы, мощнейшим обра­зом (из-за непереносимости обиды и позора) мобилизоваться и взять исто­рический реванш. В свое время великий русский историк В. Ключевский (1841—1911) писал, что ни один народ мира не способен в такой мере, как русский человек, развить в короткие периоды величайшую энергию.

Периоды взлета, осуществленные на такой основе, не были и не могли быть продолжительными, причем во многом потому, что не было опоры на самонастраивающиеся рыночно-институциональные механизмы, ведущие в перспективе к демократии, которые могли бы «перехватить» инициативу по­сле исчерпания экстенсивного и властного потенциала. Произойдет ли что- то обнадеживающее в России сейчас — поживем — увидим.

Несколько иначе обстоит дело в Украине. Украина, имея много общего с Россией (особенно в части иррационального поведения), является вместе с тем более демократической.

Казалось бы, подобная продвинутость, а равно и генетическая склонность к частнособственническим устремлениям как раз и позволяют (аналогично с Венгрией и Польшей) одновременно начать и с рынка, и с демократии.

Однако такая возможность оказалась иллюзорной, и не случайно. И не только потому, что, в отличие от Венгрии и Польши, Украина — страна все же посттоталитарная, что в ней не было рыночных сегментов, а демократи­ческие традиции были лишь зачаточными.

Известно, что эффективное регулирование экономики бывает двух видов: либо тоталитарное или жестко авторитарное (как ныне Китай), либо жестко либеральное, т.е. опирающееся на диктатуру права (например США). Украина же, успешно отойдя от одного (авторитаризма), что ей делает честь, не сумела даже близко подойти к другому — к доминированию права. В итоге ее эконо­мика оказалась, в отличие от Китая, а также от Венгрии и Польши, в регуляти­вном вакууме. Уход от авторитаризма, который, казалось бы, должен был обер­нуться плюсом, — обернулся (из-за правовой незрелости) минусом. Получает­ся, что ситуация «ни то, ни се» — не лучшая.

Конечно, и в условиях уродующего страну регулятивного вакуума в ры­ночной сфере действуют довольно мощные регуляторы иного рода. Но это, особенно на старте, регуляторы криминогенное™ и клановости. Имен­но они, эти регуляторы, предопределяя рыночную несостоятельность, вы­талкивают из страны интеллектуальные силы, побуждают миллионы искать заработки за рубежом, формируют группировки. Что же касается власти, то она, как показал наш многолетний опыт, может управлять ситуацией в нуж­ном ей (но не всегда народу) направлении в основном с помощью админист­ративных давлений, различных соблазнов, а также интриг, подрывающих авторитет высших эшелонов власти. Похоже, что без всего этого, в условиях

неправедности судов и правового нигилизма, власть была бы вообще бесси­льна. Причем не только как носитель добра, но и как носитель зла.

Попытаемся еще раз осмыслить то, что объединяет русских и украин­цев. У меня нет сомнения, что успех развития Украины и России может быть достигнут на основе их взаимодействия. И для этого взаимодействия имеется благодатная основа.

Н. В. Гоголь, розмышляя об особенностях русских и украинцев, отмечал, что оба эти народа, щедро одаренные талантом, как бы рождены друг для друга. Он писал, «что никогда бы не дал преимущества ни малоросиянину перед рус­ским, ни русскому перед малоросиянином. Обе природы слишком щедро ода­рены Богом и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой, — явный знак, что они должны дополнять одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве»^[20].

Конечно, бракоразводный процесс, вывернувший прошлое страны на­изнанку, осложнил отношение стран друг к другу. Но есть все основания считать, — я их здесь не касаюсь, — что уже сейчас в отношениях Украины и России ослабевают, отходят на задний план те причины взаимных отторже­ний, в том числе исторические обиды, которые сопровождали «бракоразвод­ный процесс» в начале 90-х.

Решающее значение как для позитивов, так и для негативов во взаимоот­ношениях народов двух наших стран имеет то обстоятельство, что при объеди­няющем народы сходстве Украина и Россия вместе с тем имели (в рамках их общей и, тем более, раздельной истории) весьма различную судьбу. Эти судь­боносные отличия касались и экономики, и социальных процессов, и, естест­венно, нравственно-духовной сферы жизнедеятельности. Они и предопредели­ли поведенческую и ценностную взаимодополняемость.

Обратимся к некоторым сопоставительным характеристикам народов Рос­сии и Украины и к тому потенциалу взаимодействия на почве взаимодополне­ния, который просматривается через эти черты.

Известно, что на облике русского народа решающе сказались необъят­ные, малозаселенные пространства, их необычная суровость — как факто­ры, провоцирующие общинность, крепостничество, разбой и властную дес­потию, а также порождающие, в виде реакции и противовесов, порыв к во­ле, выливающийся эпизодически в пассионарные взрывы, во всесокрушаю­

щие бунты и революции. Здесь каждый вызов — и внутренний, и внеш­ний, дает мощнейший отклик, а унижение народа, откуда бы оно ни исходи­ло, оборачивается затем демонстрацией его силы и величия.

В Украине, в противоположность России, веками формировался инди­видуализм, но индивидуализм особого рода, вкорне отличный от западно­го, — провоцирующий разобщение.

Интенсивным, как и в России, было взаимодействие украинской куль­туры и других культур. Но, на мой взгляд, здесь, в отличие от России, имел место не столько синтез и эффект синергии, сколько конформизм и приспо­собленчество, что уязвляло, с другой стороны, самолюбие, порождало про­тест и, вместе с отторжением, формировало комплекс неполноценности.

Отмеченные и многие другие несходства, осложняемые обидами и тяже­лыми воспоминаниями, периодически (как в этом десятилетии) давали вспы­шки раздоров и противостояния. Но это пласт поверхностный, во многом сформированный на подмене причин и следствий, а также на идеологических спекуляциях (ведь режим, калечивший украинцев, калечил и русских). В глу­бинах же генетики заложены восходящие к нашим дням токи того взаимного тяготения, которое, при условии опоры на взаимодополняемость, может дать импульс высокоэффективному взаимодействию. Именно во взаимодополняе­мости черт характера, а не только лишь в разорванных и под лежащих восстано­влению научных и технологических связях, заложен неиспользуемый пока что интеграционный потенциал, который восполнить (особенно Украине) нечем. Причем речь может идти об особенностях, которые, будучи неприметными в обычной жизни, могут на деле, при благоприятной общей обстановке, опреде­лять успех на многих важнейших трансформационных направлениях.

В данном случае, поскольку акцент я делаю на экономике, я не фикси­рую общее и особое, в том числе естественно взаимодополняемое в сфере культуры, социальной и духовной жизни. Буду прослеживать явления из экономики. Возьмем немаловажный для обеих стран процесс формирова­ния бизнеса. Украинец, конечно же, уступает русскому в размахе и в способ­ности концентрировать энергию на малом отрезке времени. Но зато он выи­грывает в малом, а также в отладке уже состоявшихся трансформаций, в хо­зяйственной дисциплине, тщательности, методичности.

Существенно сказывается на судьбе Украины отсутствие в течение ве­ков собственной государственности. Это обстоятельство является одним из источников невостребованности в Украине стратегии, в том числе по при­чине, как уже отмечалось, восприятия времени как феномена цикличного (от урожая до урожая; от бюджета до бюджета), а не сценарного, как в Рос­сии, воплощающего стратегические замыслы. Вместе с тем не меньшее, а может и большее значение для объяснения причин дефицита в Украине кру­пномасштабных замыслов и дел имеет недоверие украинцев друг к другу, сложившееся в качестве черты национального характера ’.

Российский бизнес, на мой взгляд, не только более масштабен, но и стра- тегичен сравнительно с украинским. Значение имеет обилие в России ликвид­ных ресурсов; но не только это. Ведь опыт многих стран, особенно Японии и Южной Кореи, доказывает, что крупные, подчас гигантские корпоративные структуры создаются не только независимо от ресурсной базы, но и в условиях ее отсутствия, и даже вопреки этому, казалось бы, тормозящему обстоятельст­ву. А с другой стороны, имеются страны (к примеру Нигерия), богатые природ­ными ресурсами, но лишенные способности создать крупный бизнес. В рос­сийском варианте нацеленный на стратегию крупный бизнес во многом есть результат иной, чем в Украине, ментальности. И это, при отлаживании взаимо­действия, может дать соответствующий импульс экономике Украины.

Казалось бы, Украина, с учетом ее большей частнособственнической продвинутое™, должна по части бизнеса опережать Россию. Но дело в том, что в случае формирования именно крупного бизнеса срабатывает не столь­ко частнособственнический (индивидуалистический) инстинкт, сколько фе­номен корпоративности, т.е. способности «сбиваться в стаи», а значит, склонности доверять друг другу. По моему мнению, именно этих черт укра­инцам недостает. У русских же они, похоже, в избытке; тут вероятно сказы­вается и общинная генетика россиян.

Мне могут возразить, что в Украине, сравнительно с Россией, процесс формирования бизнеса в значительно большей степени блокируется влас­тью. Признаем, что это так. Но разве власть, — скажем в ответ, — не есть вы­разитель свойств народа?! Как видим, круг замыкается, и от специфики черт национального характера нам деться некуда. Ибо во власть мы выдвигаем именно себе подобных. К слову сказать, Восток Украины, теснее связанный с Россией, не только в части бизнеса более масштабен, но и более стратегичен.

Вывод напрашивается сам собой: процесс формирования в Украине крупных корпораций (а именно они являются локомотивами развития и ка­чественного роста) вне связи и взаимодействия с российским бизнесом мо­жет неоправданно затянуться или же просто не успеть состояться ^[21]. Не ус­

петь потому, что транснациональные компании не дремлют. Ведь без собст­венных крупных корпораций Украина как успешная страна просто не состо­ится: не с малым же обомжевшим бизнесом, и не с потайными, весьма «застенчивыми» доморощенными богачами включаться Украине на иннова­ционной основе в глобальное пространство. А без такого вхождения в гло­бальную экономику страна, какие бы приросты она не давала, теряет глав­ное — возможности осуществления структурных сдвигов и использования плодов экономического роста для повышения жизненного уровня народа. Опыт разбухающих по критериям ВВП, но по прежнему нищенствующих стран Латинской Америки здесь весьма поучителен.

Создание, а вернее, форсированное развертывание совместных (украинс­ко-российских) транснациональных компаний отражало бы не только соци­ально-психологическую, но и организационно-технологическую нашу совмес­тимость и взаимодополняемость. Прошедший в Харькове в конце 2001 г. эко­номический форум буквально выплеснул соответствующую информацию. Причем намеченные совместные проекты все в большей мере демонстрируют намерения совместно интегрироваться в глобальную экономику не на сырье­вой, а на высокотехнологичной основе. И что еше важнее, все четче просмат­ривается возможность не только реанимирования и обновления технологий, но и возрождения фундаментально-научного и научно-технологического потен­циала наших стран. А тут без России Украине вообще не состояться. Ведь Украина как таковая развивать фундаментальную науку и форсировать на этой основе наукоемкие технологии в одиночку вообще не сможет. Большая нау­ка — это удел лишь нескольких стран, в том числе России.

Научно-технологическое взаимодополнение тем более важно, что за годы независимого существования мы сполна убедились, что ни высокие техноло­гии, ни, тем более, фундаментальную науку никто из западных партнеров с на­ми развивать не будет. Так что мы, — Украина и Россия, — кроме как друг дру­гу во всех этих смыслах никому больше не нужны. Причем дело здесь не только в естественном стремлении высокоразвитых стран удержать в своей орбите вы­сокие технологии во имя усиления конкурентных преимуществ. Значение име­ет и сохраняющаяся несовместимость наших и западных научных школ и тех­нологических под ходов. Ведь до сих пор в российско-украинских взаимодейст­виях дает себя знать та уникальность, которая была следствием прорывов в условиях закрытости и изоляционизма. Поэтому движение Украины к модерни­зации с опорой на лучшее прошлое (научные школы, научно-технологические заделы) реально лишь при взаимодействии (и взаимодополнении) с Россией.

Такое взаимодействие (для Украины — только оно) способно также обе­спечить масштабный выход наших крупных бизнес-игроков в глобальное пространство. Причем похоже, что делать это нужно именно сейчас, по­скольку впервые в глобальной экономике ситуация на мировой арене для нас складывается сравнительно благоприятно.

Во-первых, появился шанс эксплуатации эффекта «проложенной лыж­ни». Ведь первопроходцы, при всех их колоссальных преимуществах, теперь уже испытывают на себе «эффект» неуправляемости, они попали в иннова­ционную ловушку первоначально легкого успеха, увязли в ими же воссоз­данных дисбалансах и асимметричных шоках.

Во-вторых, можно воспользоваться в наших интересах заметным тормо­жением (прежде всего в США) процессов обновления традиционных отрас­лей. Торможение это (а то и отставание) также связано с чрезмерной эйфо­рией насчет возможностей получения сверхдоходов в отраслях т.н. новой (информационной) экономики. В США под воздействием ажиотажа прои­зошла настолько интенсивная и ажиотажная перекачка средств в сферу ин­формационных технологий, что все остальное, дававшее обычные доходы, было в какой-то мере оголено^[22]. Что же касается спекулятивно раскрученных отраслей новой экономики, то они многих надежд не оправдали; форсиро­ванное их развитие не дало ожидаемого прироста производительности труда.

Конечно, маятник погони за прибылью затем в высокоразвитых странах качнется в иную сторону, и баланс затрат и результатов оптимизируется. Од­нако не исключено, что можно воспользоваться заминкой, прицельно фор­сировать успех и вырваться вперед на наиболее конкурентоориентирован­ных (например, космос и авиация) направлениях.

В-третьих, новые, отсутствовавшие ранее возможности для наших эко­номик открываются в связи с происходящим в последние годы сужением зо­ны импортно-экспортной и инвестиционной экспансии стран Запада. По­лучается, что страны Запада на этих направлениях все больше обслуживают друг друга, как бы теряя интерес к странам третьего мира. Показательными здесь являются следующие данные. Высокоразвитые страны направляли друг другу в разные годы возрастающую долю экспорта: 1953 г. — 38 %; 1963 г. — 44 %; 1973 г. — 54 %; 1990 г. — 76 %. Доля же экспорта, направляе­мого в развивающиеся страны, уже к середине 90-х годов снизилась до 1,2 % от ВВП этих (высокоразвитых) стран. Та же тенденция наблюдается в отно­шении инвестиций. К настоящему времени 90 % инвестиций идут в США из Германии, Великобритании, Японии, Канады, Франции, Швейцарии, Ни­дерландов. А эти страны, в свою очередь, являются получателями более 60 % всех американских капиталовложений. Как видим, наши страны получают возможность осваивать расширяющееся «ничейное» пространство. Ясно, что с позиций партнерства, основанного на взаимодополняемости и совмес­тных крупных проектах, это делать легче.

Препятствий на этом пути, конечно, много. Тем более, в Украине нали­цо колебания власти в отношении интеграционного выбора в ситуации, ког­да именно вхождение в многострановые региональные сообщества стало способом зашиты от глобальных неурядиц и источником преодоления от­ставания конкурентоспособности. Причем в Украине неопределенность и метания касаются и вектора ориентации, и представлений о ее глубине. Но подобные вопросы отложим, на них остановимся в другом случае.