Мировые цивилизации: проблемы и перспективы

Важнейшая черта XX — XXI столетия — цивилизационный ренессанс. Причем феномен этот вначале казался неожиданным. Еще в первой трети XX в. крупнейший исследователь цивилизаций Арнольд Тойнби писал, что из семи сохранившихся цивилизаций шесть сходят с арены; «живой» и вос­ходящей являлась, согласно мнению ученого, лишь западная, т.

Действительно, ценности Запада, а также освоение его достижений выг­лядели не только победоносными, но и безальтернативными. Технологичес­кая динамика, высокоэффективная экономика, социальная защита челове­ка, благополучие, свобода и бытовой комфорт, — все это, казалось бы, дол­жно восприниматься «на ура». И поэтому воцарение западного образа жиз­ни на всей планете считалось лишь делом времени.

Уверенность в универсальности всего, идущего от мирового западного авангарда, внушало и мессианство Запада, а также его роль как локомотива прогресса на всей планете. Ведь где-то до 70-х годов происходило реальное подтягивание стран третьего (развивающегося) мира к высокоразвитому ми­ру Запада. Причем эффект «догоняющего» развития проявлялся не только в

экономике, но и в ценностной ориентации, в стиле жизни многих незапад­ных стран. Так, по пути вестернизации, начиная с 20-х годов, уверенно шла Турция, становясь светским, динамично развивающимся государством. То же самое происходило в ряде стран Восточной Азии. Так, образцовыми по западным меркам становились Сингапур, Гонконг. В послевоенные годы прозападным виделся путь вырывавшейся в мировые лидеры Японии. Уско­ренно вестернизировался Иран и т.д.

Однако все эти процессы (что вначале казалось чем-то нелогичным) постепенно стали не только оттесняться, но и преодолеваться мощнейши­ми, подчас сотрясающими планету цивилизационно-ренессансными сдви­гами.

Конечно, определенную роль в отторжении западных ценностей сы­грало осознание самим Западом невозможности (и опасности для экологии и ресурсной базы планеты) всеобщего распространения высоких стандартов жизни (так называемого синдрома «Золотого миллиарда»). В том же направлении, то есть в направлении сдерживания прогресса незападных стран, влияли (особенно начиная с 70-х годов) процессы глобализации. Так, использование Западом на волне глобализации экспансионистского потен­циала финансово-информационных технологий предопределило не только переток финансов в страны авангарда, но и убыстряющийся разрыв между уровнями жизни первого и третьего миров. Причем разрастание пропасти между этими мирами усугублялось активным использованием откровенно прозападной монетаристской концепции, заменившей собой кейнсианство, которое ранее давало шанс на успех всем странам.

Нет сомнений, что конкурентное поражение незападных стран (исклю­чение составляют страны конфуцианства) вносило свою лепту в процессы отторжения западных ценностей, а также содействовало столкновениям ци­вилизаций. В конце XX столетия появились даже так называемые «конченые страны». И этот общий и, тем более, локальный неблагоприятный фон стал питательной средой не только масштабного антиглобализма, но и антизапад­ного экстремизма, включавшего терроризм.

И все же не эти, а совсем другие обстоятельства вызвали к жизни циви­лизационный ренессанс. Главным было то, что, во-первых, постколониаль­ное оживление всех сторон жизнедеятельности ранее порабощенных наро­дов дало импульс к восстановлению достоинства и гордости за свой народ, побудило ценить «все свое», в том числе историю; и главное, — дало простор никогда не отмиравшему (ранее лишь угнетенному) общему мировосприя­тию, существенно отличному от западного.

Оказалось, что известные слова Р. Киплинга:

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут, Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень суд

— не есть простое оригинальничанье. В этих строках отражена не просто специфика уходящей в глубину веков культуры, но и нечто более прочное — различия этнопсихологические, которые во многом непреодолимы.

Кстати, к выводу о наличии неустранимых различий между представи­телями разных цивилизаций пришли и великие психологи XX века, напри­мер Карл Юнг. Он, в частности, обосновал существенные различия в миро­восприятии западного человека как экстраверта и восточного человека как интроверта. А это различие «перекидывает» мостик к пониманию особенно­стей традиций, обычаев, поведенческих стереотипов и даже религий.

Наличие таких различий должно служить для западного человека предо­стережением против попыток искусственного (как ранее со стороны СССР) навязывания своих ценностей. Недопустимо, например, подталкивать от­сталые народы (как в странах Африки южнее Сахары) к ускоренному «внедрению демократии», поскольку это оборачивается межэтнической рез­ней, деградацией и тотальной криминогенностью ^[7].

Все это, вопреки мнению С. Хантингтона (книга «Столкновение циви­лизаций), вовсе не означает неизбежность в перспективе межцивилизацион­ного противостояния, к примеру, Запада и стран ислама. На данном этапе западные ценности радикально отвергаются обычно в условиях бедности и связанной с ней социальной деградации. Характер межцивилизационных отношений зависит от того, как будет меняться общая ситуация на планете. Ведь ныне мир ислама в целом потерпел всемирно-историческое пораже­ние, оказавшись глобально неконкурентоспособным. А поскольку ислам, по определению Макса Вебера, — это религия воинов, то реакция возмездия (причем солидарного, захватывающего и относительно успешные (как Сау­довская Аравия) страны) была вполне предсказуемой.

В то же время многие из наиболее благополучных и социально «про­двинутых» стран незападных цивилизаций демонстрируют лояльность к За­паду и его ценностям.

Вместе с тем само возрождение в большинстве незападных цивилизаций весьма иррациональных (с точки зрения Запада) обычаев и традиций вовсе не есть какая-то зряшная самоидентификация. Ведь даже в возрождении не­коей архаики (как, например, японского патриархального патернализма) имеется (причем именно на начальном этапе развития) рациональное зерно. В условиях затяжной бедности и деградации (на которую пока обречены многие десятки незападных стран, особенно Азии и Африки) рассчитывать

на приверженность демократии и правам человека не приходится. Целям достижения устойчивости и выживания здесь могут содействовать жесткие режимы власти. А от них один шаг к неприемлемым для мирового сообщест­ва кровавым диктаторским режимам. Такое перерождение столь же логично, как криминальное и хаотическое перерождение тех бедных и социально дегра­дирующих стран, которые попытались искусственно насадить демократию.

Конечно, можно презрительно фыркать на то обстоятельство, что, к примеру, все постсоветские среднеазиатские республики (как и большинст­во стран ислама) как по команде после распада СССР возродили диктатор­ские режимы (куда менее демократичные, чем бывшие советские), но счи­тать эти процессы отклоняющимися от логики истории нельзя. И не исклю­чено, что выбор этих стран в пользу демократии вызвал бы кровавый хаос, а также криминально-олигархическое и нравственное перерождение почище нашего. Так что американцам, которые фанатично меняют «плохие» дик­таторские режимы на «хорошие» демократические, надо опасаться, что многие из них станут после этого еще хуже.

Из сказанного вовсе не следует, что в основе успеха на старте перемен лежит лишь жизненный уровень и развитие производства. Россия и Украина имели в этом отношении куда лучшие стартовые предпосылки, чем Китай, Тайвань или Южная Корея. Но успешнее, причем уже на старте рыночных реформ, оказались не мы, а они. Так что здесь бывает по-разному. И исто­ки успехов или неудач в конечном счете определяются не технологиями и не финансами (ибо и то, и другое в конечном счете вторично), а системой ценностей, состоянием духа, дающего (или не дающего) импульс созидате­льной энергии, а также зависящим от всего этого характером взаимоотно­шений стран и цивилизационных миров с другими мирами (и соответст­венно странами).

Решающее значение в сугубо экономическом успехе имеет, конечно же, сама по себе нацеленность на обогащение. И в этом отношении страны, представляющие разные цивилизации, ведут себя по-разному.

Так, бешеная энергия в стремлении обогатиться, заложенная в соцэко- генетике и демонстрируемая США, а также другими странами Запада, имеет источником рыночную мотивацию высшего предела, — когда погоня за день­гами является не только способом обустроить жизнь, но и постепенно ста­новится смыслом жизни. Не случайно в США — наиболее успешной запад­ной стране — критерием оценки человека является сленг: «он стоит столь­ко-то». Причем подход этот является (по меньшей мере в США) буквально всепроникающим, определяющим не только неутолимую жажду обогаще­ния, но и ажиотажное, постоянно подстегивающее погоню за доходом по­требительство. В Соединенных Штатах (в первую очередь) сполна реализо­ван тот «эффект», против которого активно выступает Дж. Сорос своим пре­дупреждением о том, что рыночной должна быть экономика, но никак не общество. Гипертрофированным и опасным (особенно в условиях глобали­зации) является господствующее в США представление, что алчность в от­ношении наживы является лишь добром, и ни в коем случае не злом.

но сейчас, из-за тесноты связей в современном мире, а также прямых и об­ратных взаимодействий в нем становится очевидно, что неудержимая алч­ность оборачивается возмездием, становясь не только разрушительной, но и все больше саморазрушительной силой.

Ни в одном из других цивилизационных миров стремление обогатиться до столь высокого предела (смысл жизни!) не доходит. Поэтому-то Запад и в мотивах, и в энергии обогащения не знает себе равных. А соответственно и конкуренция с Западом со стороны незападных цивилизаций на поприще такого рода мотиваций бесперспективна. Тем более, что и в своем ажиотаж­ном обогащении Запад сохраняет все же достаточно высокую нравственную устойчивость; он не подвержен тому стремительному нравственно-духовно­му разрушению, которое произошло (почти как у чукчей по причине пьянс­тва) при первом же соприкосновении с соблазнами свободного рынка в Рос­сии и у нас. От растлевания в ловушке рыночно-потребительских соблазнов человека Запада предохраняет религиозная, а также устоявшаяся рыночно­этическая традиция. Протестантизм, к примеру (как распространенная религиозная традиция в успешных странах Запада), хотя и почитает обога­щение как явление богоугодное, однако порицает чрезмерность роскоши, нескромность в быту. Не менее глубинны и традиции ведения честного биз­неса. Сама жизнь веками убеждала коммерсантов в «нерентабельности» под­лости и обмана; ведь так потом себе дороже. Поэтому даже крупные сделки в странах Запада заключаются обычно на доверии.

Наличие подобных правил и традиций, сдерживающих нравственно-ду­ховное разложение, укрепляет позиции Запада (сравнительно с другими ци­вилизациями) на поприще конкуренции по критериям силы мотиваций ры­ночно-коммерческого обогащения.

В условиях решающего мотивационного превосходства Запада успех или неудачи других цивилизационных миров зависят не только от их рыноч­ных сил. Многое определяется характером отношений с Западом (одно дело «своя» Польша, другое дело «не своя» Украина), а также той реформаторс­кой моделью, которая, будучи обычно связанной с цивилизационной специ­фикой, может то ли компенсировать «недобор» мотивации сравнительно с западными странами, то ли, наоборот, отбросить страну по критериям кон­курентоспособности назад.

Конечно, даже в рамках одной цивилизации страны в этом отношении ведут себя по-разному, но преобладает все же нечто общее. Отвлекаясь пока от конкретики, отметим, что для одних (наиболее успешных) незападных стран (соответственно — цивилизаций) характерно стремление «переиграть» Запад. Это стремление реализуется обычно с помощью опоры на государст­венные механизмы, сочетаемые с рыночными силами, а также за счет исполь­зования нетрадиционных реформаторских приемов, сочетающих комбиниро­вание рецептов «чужих» моделей с собственными находками, производными обычно именно от цивилизационной специфики. Для других цивилиза­ций,— рыночно отсталых, но сильных духом, характерно противостояние Западу, нарастающее по мере их оттеснения «на обочину». Третий, тоже не­удачный вариант рыночно-цивилизационного порыва, характеризуется (как в Украине) позицией «не изобретать свой велосипед», а слепо следовать ма­

лопригодным реформаторским советам Запада. Или же стремлением пере­нимать у высокоразвитых стран негодные для стартовых условий приемы, что ведет к отставанию от стран мирового авангарда из-за попадания в лову­шку «чужой идентичности».

Пример стран, успешно конкурирующих с Западом по системе «вызов — отклик» (а это, в основном, страны конфуцианского пояса), пока­зал, что успех на рыночном поприще может быть достигнут не только на ос­нове превосходства силы мотиваций, но и по другим (т.е. отчасти выходя­щим за рамки мотивов обогащения) механизмам и свойствам, а значит, и критериям ¹. Причем эти критерии, а соответственно и подходы тоже (как и на Западе) корнями уходят в сферу цивилизационных ценностей и пове­денческих стереотипов. Т.е. речь идет об опоре на такие ценности, которые позволяют (при условии «раскупорки» дремлющей в народе созидательной энергии и силы духа) подойти к успеху не только с мотивационной, но и «с другой стороны»; и быть если не победителем, то, по крайней мере, рав­ным.

Вспомним, как Япония в период демонстрации экономического чуда в кратчайшие (по историческим меркам) сроки выдвинулась на второе место в мире после США. А опиралась эта страна первое время не на высокие техно­логии, и не на мощные финансы (этого просто поначалу не было), а на изоб­ретенные в своей же стране способы соединения силы государства с мотива­циями рынка, а также на рационально продуманную закрытость, на мобили­зационные возможности народа и аскетизм, и даже на архаичные традиции семейственности и патроната, поставленные на службу успеху. Тогда же в Японии, куда успешнее, чем в СССР, использовалась существенно модер­низированная советская плановая система.

Конечно, со временем все эти подпорки устарели, страна встала перед задачами выхода из институционального кризиса, но дело было сделано, и страну уже не загонишь в состояние отсталости, как загнали нас.

Или возьмем потрясающие (и пугающие Запад) экономические успехи Китая, взлетевшего вверх из состояния полного развала и хронической отс­талости. Причина, среди прочего, — ренессанс, после прихода к власти Дэн-Сяопина, классических конфуцианских ценностей, проверенных тыся­челетиями.

Как оказалось, соединение в конфуцианстве недоверия и осмотритель­ности по отношению ко всему чужому, с одной стороны, и традиционной же тяги к освоению чужих знаний и всего «полезного чужого» с другой, обеспе­чили контакт с внешним миром через своеобразную цивилизационную ре­шетку, обогащавшую и защищавшую страну одновременно.

Сразу оговорюсь, что эти возможности соперничать с Западом не относятся ни к ресурсному обеспечению (так что бесполезно уповать на лучшие в мире черноземы), ни к интеллектуальному потенциалу, творческой мысли или квалификации; и даже не к нали­чию высоких технологий. Все это, как свидетельствует опыт Украины и России, при от­сутствии способности победоносно опереться на эффективные, адаптированные к стране реформаторские подходы оказывается невостребованным и разрушенным или (как чело­веческий капитал) «убежавшим».

Получилось так, что именно эти подходы позволили не только отверг­нуть реформаторскую модель МВФ как гибельную, но и изобрести «свой ре­форматорский велосипед» как исключительно эффективный ^l. И если, ска­жем, для нас в Украине все годы независимости было важно, чтобы кошка была не серой или розовой, а как бы европейской, то в Китае думали о том, чтобы кошка ловила мышей. В этом и состоит то принципиальное различие между нашей и китайской моделями реформ, из-за которого Китай поднял­ся, имея нулевые предпосылки, а мы рухнули, не взирая на черноземы, вы­сокие технологии, интеллект и квазиевропейскость.

Показательно и то, что Китай по-своему перехватывал и оптимизиро­вал, благодаря конфуцианству, сами западные ценности. Иллюстрацией может служить китайский рационализм, или же освоение западной культу­ры времени. Так, если традиционно считалось, что Восток живет в цикличе­ском восприятии времени (жизнь от урожая до урожая; или как у нас — от бюджета до бюджета), то Китай, как и Япония, блестяще и с большим мас­терством овладели культурой сценарного восприятия времени, когда каж­дый нынешний этап — это ступенька в движении к высотам, намеченным долгосрочной стратегией.

Еще рельефнее Китай демонстрирует превосходство «своего» рацио­нализма перед рационализмом Запада. Если западный (особенно амери­канский) рационализм давно выродился в холодный и расчетливый утили­таризм ^[8][9], то китайский рационализм отдает теплом, а не холодом, заменяет бездушный расчет игрой в поддавки с привлечением противника на свою сторону, с умением найти и использовать его слабинку, но при этом с недо­пущением «потери» им лица.

Своеобразный рационализм духа выявляется и в стремлении Китая к собиранию земель и цельности. Там на ментальном и этногенетическом уровне осознается, что распад страны на части — это неизбежное ее ослабле­ние. Причем неверно было бы считать, что (в отличие, скажем, от Украины и России) там живут «одинаковые китайцы». Так же, как в Германии бавар­цы и пруссаки различаются в большей степени, чем украинцы и русские, так и в Китае житель Севера существенно отличен от южанина, от жителей За­падного Китая и т. д. Более того, в аэропорту в Шанхае с удивлением узна­ешь, что жители разных частей Китая даже не понимают языка друг друга, и поэтому объявление о вылете или прилете самолета делается на четырех (!) разных китайских языках.

Сказанное в пользу Китая не означает, что склонные к разводу близкие народы должны искусственно удерживаться вместе. Любой «рациональный» аргумент выглядит в этом случае кощунственно, и «развод» в такой ситуации является благом.

Существенную роль в реформаторских успехах Китая сыграла преемст­венность, также коренящаяся в конфуцианских ценностях. Согласно уче­нию Конфуция, разрыв преемственности — это катастрофа для страны. И надо сказать, что в использовании этого принципа при переходе к рыноч­ным отношениям Китай оказался виртуозом. Ведь невозможно было даже предположить, что успех в реформах может быть достигнут при соединении «ежа с ужом», т.е. компартии с рынком.

И тут снова напрашивается сравнение: у нас ведь оснований для преем­ственности было куда больше, причем не по каким-то хуторянским, а по ку­да более высоким критериям. Вспомним, что прошлая наша страна имела загубленную ныне первоклассную науку; что Украина была чемпионом вы­соких технологий в рамках СССР, который сам был вторым или же третьим в мире по этим показателям; что имелись свои наукограды, соперничающие с «силиконовыми долинами» Соединенных Штатов; что мировое признание получила методология программно-целевого планирования (не путать с на­роднохозяйственными планами), а также крупные народнохозяйственные комплексы. А чего стоила способность страны конструировать и реализовы­вать крупные проекты, благодаря которым страна опередила даже США в ракетостроении и в ряде других направлений?

Не меньшую пользу, чем преемственность, принес Китаю конфуцианс­кий принцип постепенности. Так, в Китае решительно отвергли навязывае­мую и этой стране шоковую терапию. Ту самую терапию по рецептам МВФ, которая в считанные недели обрушила то лучшее (в том числе высокотехно­логичное, наукоемкое), что было в нашей стране. Величайшее искусство от­стаивания постепенности демонстрировал Китай и при пятнадцатилетней адаптации экономики (а не только при переговорах, чем ограничились мы) к требованиям ВТО и т. д. А чего стоит с позиций постепенности схема, по­ложенная в основу взаимной гармонизации отношений Китая и Гонконга? Перед этим искусством меркнет в общем-то благополучный (причем радост­но воспринятый сторонами) опыт воссоединения двух Германий. Риск «неприживаемости» Гонконга к материковому Китаю был велик, но ситуа­ция была сглажена выстраиванием механизмов постепенной взаимной адап­тации через проект: «Одна страна — две системы».

Опыт Китая, касающийся постепенности, и ныне (когда шоковая тера­пия позади) для Украины крайне важен. Ведь мы продолжаем, словно зом­бированные, выполнять сомнительные советы экспертов Запада насчет то­го, что наши реформы неудачны из-за медлительности. Мы и сейчас, не зная броду, бросаемся в очередные реформаторские авантюры, лишь бы вы­глядеть решительными и «прозападными реформаторами». Примеры — и стремление неподготовленными вступать в ВТО, и бездарная, в одно мгно­вение проведенная земельная реформа, и многое другое.

На деле — и об этом свидетельствуют реформы в Китае, — когда медли­тельность рациональна, она дает парадоксальный эффект: не быстрота, а

постепенность становится источником не просто динамизма, но и стремите­льно нарастающей результативности. Ведь тот, кто бывает в Китае, зна­ет: через каждые два года перед нами новый Китай, и о том же говорят мак­роэкономические показатели и темпы повышения жизненного уровня по сути всего населения страны.

Так в чем же заключен феномен, обозначенный как быстрота, достигае­мая за счет постепенности?

Во-первых, постепенность перемен — отнюдь не синоним медлительно­сти. Постепенность означает лишь отказ от ажиотажного, почти истерично­го нетерпения, проявляемого, к примеру, нами в желании любой ценой, не считаясь с потерями, вступать в ВТО или вытребовать без оснований на то от ЕС права на скорейшее вступление в это сообщество.

Во-вторых, постепенность означает недопустимость радикальных пере­мен на тех участках, где ситуация для перемен не созрела. К примеру, Китай не спешил с приватизацией в промышленности, пока там не была создана конкурентная и соответствующая институциональная среда, а сами пред­приятия еще не отвечали критериям рыночной дееспособности.

В отличие от нас, в Китае понимали, что даже наличие инвестиций не делает приватизацию слабых предприятий эффективной, что инвестирова­ние в неподготовленное предприятие ведет к их (инвестиций) обесценива­нию, что оправданная очередность мер, например, когда вначале идет созда­ние конкурентной среды и всей необходимой рыночной инфраструктуры, а затем — приватизация, есть нечто обязательное.

В отличие от нас, иждивенчески стремящихся «не изобретать свой вело­сипед» (что даже является предметом нашей, плебейской по сути, гордос­ти), Китай уникален своей изобретательской позицией, а именно: подходом к решению проблем экономических трансформаций через поиск своего, третьего пути.

В связи с этим неожиданным для Украины должен быть вывод, согласно которому Китай извлекает пользу из подходов, близких к тем, которыми нас в вузах и на политучебе еще недавно почти принудительно перекармливали. Так, может показаться, что именно нам пристало извлекать пользу, скажем, из диалектики. Но мы все это выбросили на свалку, как нечто, оставшееся от тотально отвергаемого советского прошлого. А Китай нечто похожее, но идущее от многотысячелетней китайской мудрости, успешно использует. Действительно, нам и в страшном сне не могло присниться, что из гегелевс­кой эквилибристики можно выжать что-то для практики. Китай же практи­чески осваивает эффект третьего пути, буквально играя в похожие на диале­ктику игры. Мы знаем из философии, что единое раздваивается на «+» и «-», на «жарко» и «холодно», раздваивается, скажем, на покой и стремительное движение; на равнодушие и страсть. Так вот китайцы, чтобы достичь успеха на практике, не принимают ни того, ни другого, а принимают середину. Они стремятся выискивать путь между двумя крайностями, срединный путь. На практике нащупывание третьего пути воплощается в конкретику, основан­ную на той или иной вполне рациональной методике. И в этом отношении упоминавшийся проект «Одна страна, две системы» далеко не единствен­ный. Так, высокое искусство проявлено было в конструировании и исполь­

зовании в интересах развития страны свободных экономических зон, что для нас оказалось непосильным.

Конечно, Китай не отвечает западным стандартам демократичности и прав человека. Однако в условиях посттоталитарных, отягощенных беднос­тью, иное было бы несовместимо со стремительным подъемом. Сомнений нет и в том, что по мере перехода в другое, более благополучное состояние тенденции демократизации неизбежны, и к этому Китай уже готовится, и даже делает первые шаги.

Когда же Дэн-Сяопину предложили сразу начать с демократических реформ, он сказал: «Нет! Реформы потом! Давайте сначала наведем эле­ментарный порядок в экономике»¹. В стране было осуществлено так назы­ваемое регулирование 1979—1982 гг., ставшее залогом будущих успехов. В последние годы, в преддверии новых экономических перемен, страна, как считают в Китае, экономически созрела для перевода социально-полити­ческого режима в русло демократизации. Как представляется, эти процес­сы могут затормозиться, с одной стороны, из-за опасности возврата волн мирового кризиса, с другой стороны — из-за старта экспансионистской политики США.

Если же говорить о странах экономического чуда в Юго-Восточной Азии, то в них, во всех без исключения, успешным рыночным реформам на первом этапе (часто затянутом) сопутствовал в полном смысле слова дикта­торский режим. К ним однозначно применимо выражение «Сначала эконо­мика, затем демократия»^[10][11]. В этой связи корейский политолог Ли Ин-Сонг, анализируя особенности модели реформирования экономики Восточной Азии, отмечал следующую общую для восьми «тигров» черту: «развитие про­исходило при режиме диктатуры, причем диктатура сочеталась с либераль­ными ценностями»^[12].

Лишь на волне беспрецедентного экономического успеха здесь начался переход к системе демократии. Переход зачастую драматический, иногда трагический для обеспечивших успех диктаторов (вспомним судьбы поса­женных в тюрьму южнокорейских диктаторов периода ранних реформ). Но в стане реформаторов этих стран такие издержки считают неизбежными. По их мнению, страны Восточной Азии, чтобы добиться устойчивого успеха, вынуждены были, особенно в первые годы, следовать по тому коридору, ко­торый обозначен культурно-историческими доминантами, заключенными, прежде всего, в конфуцианстве, в котором заложен мощный и неувядающий потенциал азиатского рационализма.

Кстати, если по аналогии затронуть проблему судеб постсоветских эко­номических реформ (в отличие от стран Центральной Европы — Венгрии, Чехии, Польши и других, где рыночный сектор и соответствующие тради­ции имелись), то здесь сразу прогнозировалась следующая ситуация: «Кто политические реформы предпосылает экономическим, как это было в

СССР, тот сам себя загоняет в нестабильность»¹. Это мнение политика из Китая, который, разумеется, нам не указ. Но странным оказывается то, что и подталкивающие нас к одновременным реформам (демократическим и рыночным) лидеры Запада были того же мнения о их результативности. Так, Г. Кисинджер и 3. Бжезинский еще не в худшие для СССР времена считали, что здесь для успешных экономических преобразований требуется скорее авторитарное, нежели демократическое посткоммунистическое правитель­ство^[13][14]. Им вторил В. Леонтьев: «...Проше было бы сначала осуществить пере­стройку экономики, а потом объявить гласность»^[15].

Но может быть, эти деятели Запада потом, под влиянием новых обстоя­тельств, передумали? Ничего подобного, они и сейчас того же мнения. Так, в книге «Мировой порядок на пороге XXI века» 3. Бжезинский пишет о не­реальности требования одновременного создания на постсоветском прост­ранстве демократии и свободного рынка^[16]. В постсоветское же время Но­белевский лауреат Л. Клейн писал, что одним из условий успеха в эконо­мике является «проведение экономических реформ ранее реформ полити­ческих»^[17].

«Несрабатывание» рыночно-демократического симбиоза в условиях посттоталитаризма объясняется не злыми силами, а самой природой переход­ных процессов. Ведь рыночная экономика только нашими реформаторами изображалась как нечто, возникающее сразу и само собой. На деле сам пере­ход от экономики административного диктата к рынку весьма длителен, и до верхов наполнен сложнейшими (прежде всего — институциональными) преобразованиями.

Ведь правовые законы (как продукт демократического принципа верхо­венства права) не могут «справляться» с ситуацией, когда все быстро меняе­тся. Нестабильность (а она тут неизбежна) в переходной ситуации дискреди­тирует власть закона. И именно в той мере, в какой опасность дискредита­ции правового начала реальна, регулятивные функции в переходных эконо­миках возлагаются на авторитарную по своей природе власть. Законы же, как нечто стабильное, заполняют своей властью переходное рыночное пространство лишь в меру его стабилизации на том или ином, более высо­ком этапе становления рынка. Поэтому лишь относительная завершенность процессов рыночного становления оборачивается для посттоталитарных стран демократизацией и триумфом либерализма и права. Да и то за преде­лами того, что отвоевывает современное государство. Так что либерализаци­ей и верховенством права в посттоталитарных обществах надо завершать (а не начинать!) преобразования.

Несомненный интерес, наряду с опытом Китая, вызывает, но уже с проти­воположных позиций, опыт реагирования на глобальные вызовы стран ислама.

Мир ислама, как известно, это мир древних рыночных традиций. Поэ­тому, казалось бы, на вызовы Запада, в том числе и западного глобализма, эти страны должны бы дать достойный отклик. Тем более, что цивилизаци­онный ренессанс в странах ислама отличается повышенным буйством сил и активнейшим воссозданием традиций. Однако, как известно, целые много­страновые массивы, приверженные ценностям ислама, потерпели при соп­рикосновении или же столкновении с Западом на экономическом поприще всемирно-историческое поражение ^[18].

Истоки этого, казалось бы, парадокса заключены в специфике ислама как религиозного учения, а именно — в том, что религия для мусульман — это не только верование, но и образ жизни; и не только своеволие, но и дис­циплина. Более того, о странах ислама нельзя сказать, что их отличает от Запада правовой нигилизм. Для них предписания ислама (а они — всеохва­тывающи) как раз и есть своеобразный аналог западной приверженности верховенству права. Так вот, этот образ жизни, а также поведенческий сте­реотип, опирающийся на духовно-нравственные ценности ислама, как раз и накладывает на процесс рыночной экспансии довольно жесткие ограниче­ния. Получается, что именно в мире ислама сполна реализуется упомянутая ранее позиция Дж. Сороса, согласно которой рыночной должна быть эконо­мика, но не общество.

И дело даже не в запретах, накладываемых, к примеру, на ростовщичес­тво, и не в традициях помощи богатых бедным, а в духовных (а не коммерче­ских) жизненных приоритетах, проявляющихся, среди прочего, в критериях оценки личности, согласно которым духовно-религиозная сторона жизни важнее коммерческого успеха. Богатство, конечно, ценится, но смысл суще­ствования (в отличие от Запада) к нему не сводится. И просветленный странник (для нас — бомж), и образованный человек, и моджахед, готовый отдать жизнь за веру, здесь в большем почете, чем богач, лишенный духов­ных ориентиров.

Особенность стран ислама состоит и в том, что в случаях плотного соп­рикосновения с вестернизацией и, тем более, с глобальной экспансией, про­исходит ускоренная эрозия мусульманских ценностей, что вызывает ответ­ную реакцию в виде самоизоляции и отторжения всего прозападного. Спо­собность, как в Китае, избирательно адаптировать и поглощать все ценное, идущее от Запада, здесь крайне ослаблена, а недоверие к чужому гипертро­фировано. Мы знаем, что крайней формой протеста против западной (и вся­кой иной) экспансии в странах ислама является терроризм, который напрас­но изображается сторонниками Запада только лишь как преступление, иду­щее от отщепенцев. Это движение находит отклик и получает массовую под­держку в странах ислама в народной гуще.

Западу (в первую очередь) важно осознать, что мусульманскому Востоку нельзя, не нарываясь на катастрофические (как в Афганистане) последст­вия, навязывать те формы жизни, которые основаны на западных ценнос­тях. Реакцией на подобное мессианство, т.е. на подгонку всех под американ­ские лекала, может быть лишь крайнее ужесточение сопротивления, и при­ход на место умеренных режимов фанатиков-фундаменталистов. Ибо режи­мы в ответ на глобальные риски ужесточаются и замыкаются.

Приверженность мусульман принципам справедливости и солидарнос­ти, заботе о ближних и дальних сородичах, соблюдению строгих (собствен­ных) норм нравственности и пр. способствует тому выживанию, которое ма­ксимально адаптировано к бедности. В том числе к той самой бедности, ко­торая сама во многом — производное от правил и обычаев ислама. В отличие от западного человека, предпочитающего свободу и пусть рискованный, но собственный успех, мусульманин предпочтет устойчивость, строгий поря­док и предсказуемость судьбы. Бедняк здесь знает, что всегда будет накорм­лен. Человек, раздавленный житейскими обстоятельствами, будет утешен и обогрет общинным теплом. Женщина предпочтет свободе слова и «равным правам» устойчивый быт за спиной мужа даже в ситуации, когда она уже не первая. Дети, в чем легко убедиться в среде татар в Крыму, не будут даже в трудную для судеб народа годину беспризорниками ютиться в подвалах и рыть норы в мусорниках.

Что же касается ценностей демократии, идущей от Запада, то они восп­ринимаются с учетом не только позитивных, но и негативных последст­вий — последствий в виде разрушения ценностей ислама. К тому же — что неведомо самонадеянному Западу — и в мире ислама, как, впрочем, и в дру­гих мирах (если только они первозданны), существуют и на свой манер вы­строенные правила и механизмы демократии. И в этом убеждаешься, когда бываешь не только как турист (или член делегации) в странах ислама.

Конечно, приверженность мусульман к весьма строгому порядку и жес­тким правилам жизни довольно часто служит питательной средой для дикта­торства. И это одна из неприглядных сторон трансформаций правящих ре­жимов в странах ислама. Но жестокое диктаторство, как впрочем и терро­ризм, существенно связаны с заведомо непосильной для мусульманских стран глобальной мирохозяйственной конкуренцией. Ведь именно эта ситу­ация, превращающая многие мусульманские страны в изгоев, рождает жаж­ду реванша, что и содействует приходу к власти диктаторов ^,. Реванш, а с

ним и диктаторство, подпитываются убежденностью мусульман в высоких достоинствах своей культуры, в справедливости своих притязаний, в превос­ходстве морали ^[19], а значит — и всей системы ценностей ислама над ценнос­тями и образом жизни Запада. А участившийся переход в мусульманство жи­телей стран западного мира, истерзанных гонкой за успехом, холодностью человеческих отношений и стрессами, дополнительно убеждает мир ислама в несправедливости миропорядка, возглавляемого Соединенными Штатами.

В такой ситуации само поражение стран ислама оказывается, как это ни парадоксально, победоносным. Уверенность в своей правоте наделяет соп­ротивление мусульман поражающей мощью, возводит терроризм в их глазах на высочайший, сакрально освященный пьедестал, а самих террористов окружает ореолом славы народных героев. И хотя терроризм лишь вершина протестного айсберга, он оказывается неистощимым, поскольку, с одной стороны, лидер Запада — Соединенные Штаты — дают для реванша все но­вые поводы, а с другой — терроризм получает глобальную по масштабам фи­нансовую, энергетическую, идейную и эмоциональную подпитку от сотен мил­лионов мусульман, фанатично убежденных в истинности своих ценностей.

Вывод состоит в том, что не сама по себе борьба с терроризмом (хотя от этого некуда деться), а лишь меры, упорядочивающие мирохозяйство и пре­одолевающие глобальный экспансионизм, а с ним и катастрофическое отс­тавание слаборазвитых стран от стран мирового авангарда могут ослабить, а затем свести на нет ударную волну, идущую от обездоленного, но несдающе- гося Ислама.