Русская православная (Восточнославянско-Православная) цивилизация в прошлом и настоящем

После распада Советского Союза бывшие республики оперативно при­ступили к государственному строительству сверху: создали формальные го­сударственные органы, организовали выборность, приняли конституции и законы, в основном опираясь на опыт государственного строительства, на­работанный западной цивилизацией.

Не всем народам удалось создать государство, но это совсем не значит, что они в составе другого государства живут хуже, чем могли бы жить само­стоятельно. Г. В. Гегель назвал народы, способные к государственному стро­ительству, историческими. Как отметил Ю. Хабермас, «классические госу­дарствообразующие нации Севера и Запада Европы сформировались внутри издавна существовавших территориальных государств»¹. В авангарде их фор­мирования выступали юристы, дипломаты и военные. Для постсоветских стран характерна другая модель — они в основном формировались под влия­нием пропаганды, которую вели писатели, поэты, историки, сделавшие ста­вку на распространение национального самосознания. ^[758]

Распад Советского Союза был обусловлен прежде всего экономически­ми причинами, а не вопросами самоидентификации, которые находились еще в зачаточном состоянии. Но с обретением независимости проблема на­ционального возрождения встала чрезвычайно остро во всех странах не только бывшего СССР, но и Варшавского блока. Появилось множество мнений, взаимных обвинений, псевдоисторических изысков и обоснований своей божественной избранности, исключительности и ответственности ни много ни мало, как за судьбу всего мира.

Одна группа национальных элит процесс самоидентификации начала строить на лозунге — «Прочь от России и всего русского»; другая — на раз­рушении имперского сознания и восприятия западных либеральных ценно­стей, третья — на отрицании всего западного, сатанинского и возвращении монархии как идеального мироустройства. Четвертая обратилась к поискам духовности, а пятая уповает на «чудо». Каждый уверен в своей правоте, и никто не намерен даже прислушаться к другому. Путаница в мыслях, подхо­дах и идеях вызвала столько антагонизмов, что они привели не к новым па­радигмам развития, а вылились в физические столкновения, вплоть до про­лития крови, продуцируя и углубляя тем самым расколы как внутри общест­ва, так и между странами.

Не вызывает сомнения, что для успешного развития обществу и массо­вому сознанию необходима целостная картина мира. А что делать, если «мир рушится»?

Тогда общество стремится спрятаться в прошлом, которое немедленно мифологизируется и идеализируется. Это стремление укрыться в «стране детства» хорошо изучено в психологии и служит защитой для массового че­ловека. Проблема, однако, в том, что в постсоветских странах очень много моделей прошлого, да и в целом путь регрессии препятствует развитию и ве­дет к вырождению. Поэтому в такие моменты значительно вырастает роль элиты, которая должна, опираясь на опыт прошлого, предложить новую мо­дель развития, согласованную с ментальностью страны. Для этого необходи­мо обратиться к своим истокам и заново критически осмыслить путь разви­тия общества и страны.

Заметим, что умозрительные рассуждения о своей исключительности и избранности — признак тщеславия и инфантильности. Традиционно изб­ранным считает себя народ еврейский. Китай — «Срединная империя» — как цивилизация существует почти пять тысяч лет и воспринимает свою из­бранность как нечто само собой разумеющееся. Избранными считают себя и мусульманские народы в силу того, что пророк Мухаммед появился позднее Иисуса, поэтому он нес миру самые последние вести от Бога.

Новая волна местных апологетов считает избранной Украину, посколь­ку здесь 7 тыс. лет назад появилась трипольская культура, а, очевидно, еще ранее — первые рисунки в пещерных ходах Каменной могилы и т. д. Они со­вершенно уверены, что брахманы в Индию пришли из Украины, Иисус Христос был украинцем и вообще украинцы — богоизбранный народ, о чем шла речь в предыдущем параграфе. С ними способны соревноваться только отдельные апологеты идеи богоизбранности России, для которых и «этрус­

ки — это русские», и «Россия — родина слонов». Впрочем, у них в запасе множество других «бесспорных» доказательств, включая ссылки на Ветхий Завет.

Если же отнестись к этому вопросу серьезно, то об «избранности» кого- либо известно только Богу. Очевидно, что все народы избранны для выполне­ния какой-то цели, и не подлежит сомнению, что именно это многообразие создает устойчивость, которая позволяет человечеству развиваться, накап­ливая позитивный опыт и накладывая табу на опыт деструктивный. Все ве­ликие религии опираются на нравственные критерии, ниспосланные Богом, и существуют, ибо угодны Богу.

Для понимания того, «что мы есть» и «что такое русскость», следует об­ратиться к истории, взглянуть на нее глазами человека XXI века и, исполь­зуя новые факты, переосмыслить как события, так и нагромождение мифо­логем.

Заметим, что у интерпретации истории есть два пути. И первый, самый простой — это история, построенная на преданиях или мифах, выполняющая познавательную и дидактическую задачи, история со своей «правдой» и «до­рогими сердцу истинами». Ее значение трудно переоценить. Она служит опорой массовому сознанию, компасом в многообразном и сложном мире. В ней человек черпает силу и образцы поведения — на примере святых, ге­роев, подвижников. Но требовать от массового человека ежечасно быть та­ким, как святой, или таким, как герой — это по меньшей мере несправедли­во, а иногда и губительно для рядового человека, о чем свидетельствует опыт «большевизации» России и создания идеального человека коммунистичес­кой эпохи.

Поэтому дидактическая история — история в значительной мере вымы­шленная, хотя в ее основе должна лежать стройная система преданий и ми­фов, подкрепленных реальными фактами. А осмысление фактов с научных позиций — прерогатива истории академической и критической. Именно она позволяет открывать новые пласты реальности, находить новые взаимосвязи между историческими лицами и государствами и не только в глубокой древ­ности. Но она выполняет и еще одну важную роль — разрушает милые серд­цу стереотипы, дает другое видение, другие трактовки событий, из которых создается уже иная история, непривычная для современников.

Критическое осмысление — это удел элиты, которая не должна в пере­ходные эпохи бояться выстраивать новые парадигмы, опираясь, конечно же, на бесценный опыт предшественников — и не только на достижения людей светских, но и на деяния подвижников, труды Отцов церкви, и, конечно же, Библию, поскольку наша история восходит к этим истокам. Разумеется, ка­ждое время требует своих подходов и своего толкования. Так, обращаясь к патристике, мы заново переносимся через века и заново переживаем про­блемы, которые волновали Отцов церкви; хотя время изменилось, но мно­гие из этих проблем остаются злободневными и сейчас, на современном эта­пе жизни человечества. Поэтому попробуем сделать попытку осмыслить ны­

нешнюю ситуацию в русском мире с позиций цивилизационной теории — эффективного инструмента на текущем этапе развития исторической мысли.

В своей известной работе «Столкновение цивилизаций» С. Хантингтон выделяет в современном мире следующие цивилизации: Западную, Русско- Православную, Конфуцианско-Китайскую, Буддистско-Японскую, Ислам­скую, Индуистскую и, возможно, не окончательно сформированную Лати­ноамериканскую и потенциально возможную Африканскую.

Часто Западную и Русско-Православную цивилизации объединяют в одну — христианскую, но, с другой стороны, ничто не мешает разделить за­падную на две субцивилизации — Западноевропейскую континентальную и Океаническую. В последнюю входят США, Великобритания, Канада, Авст­ралия и Новая Зеландия. Не удивительно, что сферы влияния современных цивилизаций частично совпадают с границами бывших империй, которые обеспечили развитие т. наз. высокой культуры (в социологическом, а не в оценочном смысле), т. е. сложной системы норм, правил и стандартов пове­дения и взаимодействия между представителями данной цивилизации. Причем «высокая» культура данной цивилизации органически согласовыва­лась с соответствующей религиозной системой, или, как в случае с западно­европейской, строилась на вытеснении религии из общественной и полити­ческой жизни. Но даже в этом случае не все так просто, поскольку в основе новоевропейской цивилизации лежат христианские символы и христианс­кая теологическая литература, а секуляризация вызвала к жизни появление идеологии (либеральной, социалистической, коммунистической, консерва­тивной и т. д.) — продукта специфически западноевропейского.

Тем не менее, именно на Западе проделана колоссальная работа по ос­мыслению патристических текстов с теологических позиций, подготовке их публикаций с научными и критическими комментариями, созданы много­томные собрания сочинений Отцов церкви. В этом отношении представите­ли русской православной цивилизации, несмотря на то, что православие считается хранителем традиций, лишены доступа к первоисточникам, среди которых — сирийская и коптская патрология. У нас недостаточно полно представлена как латинская патристика, так и творения восточных Отцов церкви. Отсутствуют, в частности, переводы преподобного Максима Испо­ведника, святителя Григория Паламы, да и многие дореволюционные пере­воды нуждаются в существенном обновлении.

Однако православие — это не только религия, но и свод этических пра­вил и мировоззрение, на котором выросла Восточнославянско-Православ­ная цивилизационная культура. Заметим, что нашу цивилизацию на Западе называют не православной, а русско-православной. Почему именно «русс­кость» (в ее самом широком понимании, синонимичном «восточнославянс- кости»), оплодотворенная православием, позволила создать новую цивили­зацию, и почему это не произошло, например, с греческим или сербским православием?

Что же такое русскость? Формальную характеристику этому понятию дать невозможно, поскольку оно архетипично. Однако большинство легко идентифицирует и отличает русского человека от нерусского. «Русский» — обозначает принадлежность. Многим кажется, что русский — это национа­льность, или только лишь принадлежность к определенному этносу, но это не так. Не вызывает сомнений, что арап А. С. Пушкин, помор М. Ю. Ломо­носов и русский философ-еврей Л. Шестов (Шварцман) были русскими (можно упомянуть также евреев И. А. Ильфа, Е. П. Петрова, С. Я. Маршака и массу других, без сомнения, стопроцентных русских).

Шолом Алейхем в «Тевье-молочнике» говорит: «Я русский еврейской национальности». Немка Екатерина II также воспринимается русской. До революции русскими называли представителей любой национальности — великороссов (россиян), малороссов (украинцев), белорусов, евреев, немцев и т. д. — всех тех, кто крестился по русскому православному обряду. Но мо­жно привести множество примеров, когда некрещеные люди идентифици­руют себя как русские, а в Израиле, например, выходцев из СССР называют русскими, как и эмигрантов из СССР в других странах мира.

Русским считал себя и И. Сталин. Светлана Аллилуева в своих воспоми­наниях пишет: «Я не знаю ни одного грузина, который настолько бы поза­был свои национальные черты и настолько сильно полюбил бы все русское»¹. И грузина И. Сталина действительно большинство постсоветского населе­ния воспринимают русским в отличие, например, от М. С. Горбачева, русс­кого по национальности. Поэтому к И. Сталину, виновнику множества че­ловеческих жертв, по некоторым опросам, положительно относятся сейчас 36 % населения, а М. С. Горбачева, практически не причастного к кровопро­литиям, положительно оценивают 2—3 %.

В чем секрет феномена Сталина? Почему многие, даже отсидев в лаге­рях, считали, что он делает все правильно? Почему он, как и Иван Грозный и Петр I, безусловно считается русским, хотя его безмерная жестокость и су­масбродство явно шли вразрез с глубинными основами Православия?

Слово «русскость» зажило собственной жизнью и отражает принадлеж­ность к цивилизационной культуре со своей особой духовной, ментальной и культурной коммуникацией и своей философией. Автор однажды столкнул­ся с таким характерным примером. В начале 1990-х гг., когда кризис про­явился особенно остро, одна девушка, преподавательница музыки, весьма далекая от политики, заявила, что мизерную зарплату и плохие условия жиз­ни можно перетерпеть, но от ракет отказываться нельзя, потому что государ­ство должно быть сильным. Терпение ради сильного государства — это, навер­ное, русскость.

Но откуда тогда дикие бунты и революции, которые подрывали государ­ство? Почему значительно более жесткие условия во время Великой Отечес­твенной войны терпеливо переносились, а 1991 год привел к революции? В то же время порядок и жестокость — явно не те качества, которыми отличае­тся русский характер. Популярность и Петра I, и И. Сталина, и большевиков можно объяснить тем, что все они выступали за сильное государство, т. е. бы- ^[759]

ли убежденными государственниками. Как отметил У. Черчилль, И. Сталин «принял Россию с сохой, а оставил ее с атомной бомбой». Аналогичный ры­вок был осуществлен и Петром I. Но зачем такая сила, замешанная на крови и костях? И почему прощаются Петру I или И. Сталину пренебрежение че­ловеческими жизнями и множество жертв, лежащих на их совести, а Нико­лая II еще при жизни называли Кровавым? Не в том ли состоит критерий русскости, что ради защиты своего государства любые жертвы могут быть оправданы?

И тут мы снова сталкиваемся с противоречием: русские не любят госу­дарство как таковое, да и массовое движение (казачество) на окраины импе­рии — это, по сути, бегство от государства, как и эмиграция, и неуплата на­логов. Особенно любопытен этот феномен на примере Украины: с одной стороны — несомненное желание государственности, а, с другой — когда го­сударство появилось (как по щучьему велению), начались обратные процес­сы, «бегство от государства» и неприятие государства как своего.

Секрет, по-видимому, заключается в том, что на уровне массового соз­нания происходит смещение понятий. Массовое сознание нуждается в госу­дарстве как защитнике своего цивилизационного пространства, в котором различные нации и народы могли бы чувствовать себя свободно — то есть свободно самореализовываться и самоидентифицироваться, и в рамках ци­вилизационной культуры развивать свою собственную культуру традиции на основе либо местного самоуправления, либо автономии, либо в любой другой приемлемой форме.

В то же время оно не принимает государство как формально-бюрокра­тическую структуру, и именно это привело к падению монархии, которую из-за чрезмерной забюрократизированности и регламентированности на­звали «тюрьмой народов». Та же причина привела к падению СССР со всеми последствиями вплоть до конфликтов на этнической почве. По-видимому, массовое русское сознание вкладывает в понятие «сильное государство» от­нюдь не тупую фельдфебельскую или бюрократическую силу. Под сильным государством подразумевается умное государство. К этому понятию мы вер­немся позднее, сейчас же отметим, что, к сожалению, в русской истории примеры «умного» правления можно пересчитать по пальцам, а вот жесто­кого, самодурского и русотяпского — множество.

Не следует также путать государство как таковое и цивилизацию. Ради защиты культурно-цивилизационного пространства русский народ готов на самопожертвование и способен к исключительной мобилизации и самоор­ганизации. Но ради защиты государства как бюрократической машины, не­зависимо от того, кто его возглавляет — царь, президент или император, он палец о палец не ударит, более того, при соответствующих обстоятельствах поддержит бунтовщиков. И это свойство русского народа особенно следует учитывать в таких цивилизационнообразуюших и многонациональных стра­нах, как Россия и Украина.

С цивилизационной точки зрения и россияне (независимо от национа­льности и вероисповедания), и украинцы, и белорусы — это русские, так их и воспринимают на Западе, да и в других странах с древней цивилизацией —

Китае или Японии, например. Русским является и многочисленное «русское зарубежье», хотя оно уже и не имеет российского гражданства.

А вот с позиции Российской Федерации как государства его представи­тель может выступать и как русский (т. е. в метаэтническом, цивилизацион­ном смысле), и как россиянин, в зависимости от обстоятельств, а на уровне субъекта РФ «русский» понимается уже в узком, этническом смысле слова, в отличие от, например, татарина, исповедующего ислам, бурята-буддиста или якутского шамана.

В строгом смысле слова русского этноса (как и украинского) в средние века не существовало. Летописная версия преданий использует термины «русь» и «дружина» как взаимозаменяемые. Связь первоначального значе­ния названия «русь» с понятием «войско, дружина» объясняет и летописную формулу «пояша по себе всю русь». «До определенного времени употребле­ние слова “русь” в социальном, а не этическом значении не вызывало сом­нений. Последние следы этой надплеменной природы военно-дружинной “руси” зафиксированы в начале XI века “Русской Правдой” Ярослава»¹. Русское цивилизационное пространство формировалось не только из славя­нских племен, хотя они и послужили его основой, но и из племен финно- угорских (чудь, весь, мещера, мурома), балтских (голядь), тюркских (горки, берендеи, черные клобуки), североиранских (аланы), дружин из варягов, а впоследствии — и представителей поляков, сербов, евреев, хорватов, татар и множества других национальностей.

Поэтому «Русь» и «русские» изначально понимались в метаэтнокультур- ном смысле, или в современных терминах, протоцивилизационном. Поня­тия возникли в результате соединения византийской культуры, православ­ного христианства, болгарского свода духовных и государственно-политиче­ских текстов, славянского языка и письменности, управленческого опыта варяжских дружин и беспримерной храбрости, доброжелательности и стои­цизма славянских племен. В дальнейшем, в XIII—XVII вв., завершение са­моидентификации русской православной цивилизации происходило в усло­виях острых цивилизационных конфликтов.

Первый хорошо задокументированный цивилизационный конфликт в рамках христианской цивилизации произошел в 1204 г., когда крестоносцы с благословения Папы захватили и варварски разграбили Константино­поль — опору Византийской православной цивилизации. Католичество раз­рушило экономическую основу православной цивилизации и, как показы­вает дальнейшая история, нанесло тем самым значительный вред и себе, и Западному миру.

Второе обострение цивилизационного конфликта между православием и католичеством произошло в конце XVI в., что привело к Берестейской унии и появлению греко-католической церкви. Почему сейчас важно обра­тить внимание на события тех лет? Можно сказать, что Московское государ­ство пребывало тогда в летаргическом состоянии. Оно отвергало образова­ние, а любого рода ученость воспринималась как ересь, несовместимая со ^[760]

смирением и враждебная спасению. Царили ксенофобия, самоизоляция и подозрительность, что отразилось, к примеру, на судьбе Максима Грека. Ра­спространенным обоснованием борьбы с «земным мудрствованием» явля­лась часто используемая и поныне ссылка на древних подвижников, кото­рые, якобы, были неграмотны, что не мешало их благочестию, а отсюда и вывод — богословские науки уводят прочь от Бога.

Обскурантизм и изоляционистские тенденции привели к тому, что Мос­ковская патриархия оказалась совершенно не готовой к «вызову времени» — наступлению католичества, которое после появления протестантства прове­ло реформы и резко повысило уровень образования своего клира. Православ­ное духовенство же оказалось безоружным в идеологических спорах, что и по­служило одной из причин перехода группы епископов Западной Руси под омофор папского престола при условии сохранения православного обряда, в надежде получить доступ к латинскому образованию и финансовую поддерж­ку для создания духовных семинарий и академии на «руськой» почве. Заме­тим, что тогда православие называли на западе «руськой» верой, а территория современных Украины и Белоруси называлась Русью и входила в состав Польско-Литовского государства на правах достаточно широкой автономии.

В этих условиях местное духовенство, не пожелавшее принять униатство и тщетно ожидавшее помощи от Константинопольского и Московского пат- риархатов, которые не могли предложить ни адекватного уровня теологичес­кого образования, ни финансовой помощи, пошло на радикальные меры. Разделение «руського» народа на две ветви — православных и униатов под­толкнуло к реформам — укреплению церковной дисциплины, унификации правил и моральных норм, внедрению новой системы просвещения. Под предводительством Петра Могилы резко активизируется учебный процесс и повышается качество образования, а в 1632 г. создается Киево-Могилянская академия. Киевские преподаватели в целях расширения образования стара­лись прослушать курсы обучения в западных университетах, а для получения разрешения на обучение в них обращались в униатство, а после возвращения в Киев вновь принимали православие.

В условиях цейтнота не было возможности разрабатывать свою систему образования, поэтому и были заимствованы некоторые элементы латинской системы, творчески пересаженные на славяно-греческую почву. Эти меры очень быстро принесли плоды и уже в 1650-е гг. путешественники отмечали, что даже крестьяне в Украине умели читать и писать. Именно в это время за­родилось и отождествление понятий «руський» и «православный». Казачест­во от защиты «греческой веры» перешло к защите православия как «руськой веры», после чего уже прочно вошло в обиход, что русская вера и православ­ная — это одно и то же, принадлежность к православию стала знаком русс­кой идентичности, в отличие от «руських» униатов, которые стали воспри­ниматься нерусскими.

Уния (равно как и европейское движение Реформации) оказала сильное давление на Московскую Русь. Политика ксенофобии и самоизоляции явно не оправдала себя. Значительные изменения начались с воцарения в 1645 г. Алексея Михайловича и проведения реформ патриархом Никоном. В 1649 г. по приглашению царя в Россию прибыла группа священников из Киева во

главе с Епифанием Славинецким и Арсением Сатановским, что оказало су­щественное влияние на духовную и интеллектуальную жизнь Москвы и по­ложило начало дальнейшему привлечению эрудированных и образованных священников из Руси-Украины. Тогда же получила распространение идея защиты православия не только на землях Московского государства, но и в других странах, что впоследствии вооружило создаваемую Петром I импе­рию идеологией защиты Вселенского Православия в земном мире.

Заметим, что Московская Русь традиционно строилась на принципах военного лагеря, находящегося в кольце врагов. Отсюда и закрытость к ино­родным идейно-культурным влияниям, которые рассматривались как «вра­жеская пропаганда». Развитие Московской Руси шло в социально-полити­ческом направлении. В отличие от нее Западная Русь (Украина и Белорусь) развивались в социально-культурном направлении. Перефразируя Н. С. Тру­бецкого¹, можно сказать, что соединение украинско-белорусской культуры с великорусской государственностью положило начало общерусской государ­ственности.

При Петре I был разработан и новый литературный язык — русский, призванный обслуживать потребности новой империи-цивилизации. В его основу была положена старая грамматика Мелетия Смотрицкого (1618 г.) с широким внедрением церковнославянской и старославянской лексики. Этот язык существенно отличался как от живых разговорных диалектов бывшей Московии — Московской Руси (что вызывало многочисленные возмущения ее жителей, особенно в Москве), так и от руських (украинс­ких) диалектов того времени. Тем не менее новосозданный русский язык был понятен во всех русских землях и стал носителем новой цивилизаци­онной культуры.

Петр I, сталкиваясь с невежеством московского клира, резко контрасти­ровавшего с образованностью протестантских пасторов и священников Ки­евской митрополии, пошел на радикальные церковные реформы — ликви­дировал Московскую патриархию, а вместо нее для управления церковью создал «Святейший правительственный Синод», подчинявшийся Сенату. После секуляризации церковного землевладения Екатериной II Русская православная церковь (Московский патриархат) окончательно превратилась в составную часть чиновнико-бюрократического аппарата, в своего рода ми­нистерство по духовным делам. Так был нарушен характерный для право­славия баланс между светской и духовной властью (т. наз. симония).

Объединение усилий Руси-Украины и Московской Руси в борьбе про­тив Речи Посполитой, а точнее — в цивилизационной борьбе с католичес­кой Западной цивилизацией — принесла плоды: распространение католиче­ства было остановлено, возникла мощная в военном отношении Российская империя, но это сыграло плохую службу православию. Оно, оказавшись в тепличных условиях, перестало отстаивать свою позицию перед светской властью, как это было в допетровские времена. История повторилась во вто­рой половине XIX в.

Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. — М., 1995. — С. 367.

Как уже отмечалось, русскость и православие неразрывно связаны, хо­тя и не тождественны друг другу. Митрополит Антоний Сурожский гово­рит, что русскость может передаваться в самом православии, вне зависимо­сти от языка общения. Русскость — это открытость миру (что значит «жить сердцем»). Это живое, глубокое, честное переживание вещей. Русскость та­кже может передаваться и через культурное пространство, наработанное представителями различных национальностей в течение последних 300 лет, что позволило включать в сферу влияния русской цивилизации и предста­вителей других вероисповеданий (например, ислама, буддизма), тем не ме­нее, русскость по-прежнему опирается на прочный фундамент — право­славную веру.

В конце XIX — начале XX вв. в России наблюдалось возрождение русс­кой богословской науки и религиозной философии. Труды русских ученых в области патристики, церковной истории, медиевистики, философии стояли на уровне требований западной науки. Но двухсотлетнее пребывание Русс­кой православной церкви в качестве бюрократической организации при ца­рском правительстве способствовало распространению рутины, сугубо уста­вных отношений и карьеризма в сфере образования, процветанию «палоч­ной» дисциплины и зубрежки.

Обладая огромным, накопленным в течение 900 лет духовно-просвети­тельским потенциалом и мощными финансовыми ресурсами, Русская пра­вославная церковь, как пишет епископ Керченский Иларион, «оказалась бессильной перед натиском революционных настроений и воинствующего атеизма. Даже духовные академии и семинарии не только не избежали атеи­стических влияний, но некоторые из них стали центрами и рассадниками атеистической и нигилистической идеологии. Те самые люди, которые в 1890—1910-х годах изучали в школах Закон Божий, в 1920—30-х гг. своими руками бросали иконы в костры, пылавшие по всей России, участвовали в разграблении церквей, в надругательстве над святынями. Необходимо осмы­слить причины того почти всеобщего охлаждения по отношению к религии, которое наблюдалось в начале XX века в русском культурном обществе, т. е. в среде аристократии, интеллигенции и студенчества (в том числе и среди студентов духовных академий)»¹.

Свидетель тех событий митрополит Вениамин (Федченков), бывший в годы революции ректором одной из семинарий, пишет: «Духовная жизнь и религиозное горение к тому времени начали падать и слабеть. Вера станови­лась лишь долгом и традицией, молитва — холодным обрядом по привычке. Огня не было в нас и в окружающих... Нисколько не удивляло меня ни тог­да, ни теперь, что мы никого не увлекали за собою: как мы могли зажигать души, когда не горели сами?.. Было общее охлаждение в нас»^[761][762].

Ведущие иерархи и пастыри православной церкви начала XX в. понима­ли необходимость церковной реформы и радикальных перемен, которые бы вдохнули в нее новую жизнь. Поместный собор 1917—1918 г., восстановив­

ший патриаршество, принял множество важных решений по ключевым воп­росам церковной жизни, но время было упущено. Радикального обновления церковной жизни не произошло, собор досрочно был распущен большеви­ками, а затем начались гонения на служителей церкви. И. Сталин разрешил деятельность православной церкви только как бюрократической организа­ции, подчиненной отделу ЦК КПСС по делам религий.

Впрочем, и нынешний воистину огромный рост числа монастырей и храмов, мощное пополнение рядов священников не снимают вопроса о не­обходимости качественных преобразований. Не случайно епископ Иларион задается вопросом: «Есть ли среди наших 500 монастырей хотя бы один, ко­торый можно было бы с полным правом назвать “подвизалищем ума и нау­ки” и который удовлетворял бы требованиям, предъявляемым к ученому мо­настырю архимандритом Киприаном? Избавлена ли монашеская среда от гносимахии, обскурантизма, недоверчивого и подозрительного отношения к науке и образованию?»¹.

Прежде всего необходимо возрождение богословской науки, миссионе­рской и просветительской работы, подготовки книг, которые бы раскрывали догматическое значение православного богослужения и т. д. Перед церко­вью стоит глобальная задача, которую сформулировал Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II: «Славянский язык не для всех понятен: поэтому многими литургистами нашей Церкви давно уже ставится вопрос о переводе всего круга богослужебных текстов на русский... Проблема не­понятности богослужения не исчерпывается только вопросами языка, кото­рые, безусловно, должны ставиться и решаться. Перед нами более глобаль­ная, поистине миссионерская задача — научить людей понимать смысл бо­гослужения»^[763][764].

В православии скрыта огромная сокровищница мудрости, которая ми­рянам фактически недоступна, и лишь считанное число священников может ее донести. Поэтому не удивительно, что на пространствах Русско-Правос­лавной цивилизации наблюдается такой рост влияния различных сект, про­тестантства, лютеранства и римо-католической церкви. Особенно остро этот процесс проявляется в Украине — исторической зоне цивилизационных конфликтов. 13 601 православному приходу противостоят 3417 католи­ческих, более 5800 протестантских. Чрезвычайно быстро происходит расши­рение влияния различных сект, прежде всего «Церкви Христа», «Нью- Эйдж», «Свидетелей Иеговы» и множества других.

По сути, конфликт цивилизаций вступил в новую фазу — фазу гораздо более опасной для Русско-православной цивилизации борьбы не на поле брани, а в символическом пространстве задуши людей. И здесь надо честно признать, что Православная Церковь не всегда успевает адекватно реагиро­вать и отвечать на вызовы времени.

В этом отношении необходимо обратить внимание на такую важней­шую особенность православия, практически забытую, как софийность. И здесь автор решительно не согласен с уважаемым А. Панариным, который

пишет: «Осознание связи ГУЛАГа с модерном ведет Россию от заемных уче­ний к своей собственной великой письменной традиции — к греко-правос­лавному Логосу»¹. Логос как раз лежит в основе Западной цивилизации. От­сюда берут начало различные западные науки — логии и западный рациона­лизм в целом.

Не отрицая значения Логоса, следует обратить внимание на Софию — в переводе с древнегреческого это «премудрость, знание». Отсюда и «филосо­фия» — любовь к мудрости. Не с ней ли православные обскуранты жестоко боролись в средние века? Но не утверждают ли их современные последова­тели, православные фундаменталисты, что «земное мудрствование» уводит от Бога, что нужно верить, а ученость несовместима со смирением? Фунда­ментализм опасен в любых проявлениях, поскольку жизнь — это развитие. То, что не развивается — отмирает.

София олицетворяет самораскрытие Бога в мире. Восточный бого­слов начала V века, известный под именем ученика апостола Павла как Дионисий Ареопагит, пишет: «Премудрость воспевается как животвори- тельница, обновительница, совершенствовательница»^[765][766]. Это прямо отра­жено и в Библии и, в частности, в Книге Премудрости Соломона: премуд­рость «есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержите­ля» [Прем., 7:25].

София отражает женское, творческое начало, в то время как Логос — мужское, рациональное начало (отсюда интеллект). Как подмечает С. Аверинцев, «премудрость в своем отношении к Богу есть Его демиургиче- ская, мироустрояющая воля» [Прем., 7: 21], она описывается как художница всего»^[767], созидающая мир по законам божественного ремесла, ограждая его от мира варварского, стихийного, мира хаоса. В Первом послании к Корин­фянам сказано: «Иисус Христос как Божия сила и Божия премудрость», а в Послании Иакова: «Мудрость, сходящая свыше, во-первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, бесприс­трастна и нелицемерна» [Иак., 3:17].

Русское православие неотделимо от почитания Софии. Обратим внима­ние на такой символический факт. В честь Софии в Древней Руси было воз­двигнуто всего три храма — в Киеве, Новгороде и Полоцке, причем каждый оказался на территории современного независимого славянского государст­ва. Кроме того, в Киевской Софии стена, на которой находится мозаичное изображение Богородицы Оранты, получила название «Нерушимой стены». Это настоящее чудо — уже тысячу лет эта стена стоит нерушимо, не появи­лось ни трещинки, ни одна мозаичная плитка не отпала с изображения. Она находится в той же девственной частоте, в какой была создана древними ма­стерами. Почитание Софии в Древней Руси было огромным. Митрополит Илларион в первой половине XI в. описывает крещение Руси как приход «Премудрости Божией», т. е. Софии.

Современное постиндустриальное развитие мира также созвучно со- фийности — во главу угла сейчас ставится творчество, мастерство, самораз­витие и открытость миру.

Когда русскость и православие соединяются в гармонии, мы получаем сплав сильного характера, самобытного ума, духа державности с творческим началом и сердечностью. И напротив: нарушение гармонии приводит к жес­токости, массовому уничтожению людей ради сомнительных высших целей, отрицанию роли знаний и мудрости, насаждению слепой веры.

Но наши народы достойны лучшей участи. Выбор зависит от того, как будут развиваться страны Восточнославянско-Православной цивилизации. Здесь в первую очередь и проявляется значение России — станового хребта русской православной цивилизации (в терминологии С. Хантингтона — сте­ржневого государства). От успешного развития (не только в экономическом, но и в демократическом аспекте) России будет зависеть устойчивость и сила одной из важнейших мировых цивилизаций.

Однако свертывание демократических реформ и темпы роста ВВП 3—5 % в год — это малоубедительно, особенно при таких благоприятных це­нах на нефть. Такие темпы — это путь к развалу России. И В. Путин совер­шенно прав, говоря, что России необходимы минимум 8 % темпов роста ВВП в год. А такие показатели невозможно объяснить одним администрати­вным давлением — необходимо строить открытое инновационное общество. В этом экономическом показателе отражается способность/неспособность страны развиваться и использовать все лучшее из достигнутого другими ци­вилизациями. Ставка на изоляционизм, догматизм, шовинизм, бюрокра­тизм и фундаментализм приводят к появлению лозунгов типа «Прочь от России», ведь негативные вещи видны сразу, а доверие нарабатывается года­ми. Доверие — это та субстанция, которую силой не завоюешь.

Заложенный Петром I путь военно-бюрократического государства, на­правленного на закрепощение личности, в настоящее время себя полнос­тью исчерпал. Экстенсивно-мобилизационная модель развития была пере­несена на все сферы деятельности человека. Сейчас настало время «умного государства». Именно такое государство конкурентоспособно в современ­ных условиях.

Умное государство может строиться только на доверии и содружестве как между государством, его субъектами и гражданами, так и во взаимоотно­шениях между государствами одной цивилизации — Россией, Украиной, Беларусью и «русским зарубежьем».

Эти принципы доверия и стремления понять Другого с присущим по­следнему экзистенциальным опытом — залог успешного развития русской цивилизации. В социально-политическом плане такой опыт в наших стра­нах отсутствует, а «великодержавные» подходы вызывают отторжение не то­лько у новых государств, но и у субъектов РФ. Зато такой опыт присутствует в православии — ведь оно в свое время расширялось на принципах право­славного содружества наций — как больших, так и малых, соборности и ува­жения к местным традициям. Именно этот путь нам и предстоит открывать заново, не мешкая и не повторяя прошлых ошибок.

Показательны в этом плане события «помаранчевой революции». Не ка­саясь политической стороны вопроса, мы можем отметить, что, во-первых, не политики вывели 500—700 тысяч людей на майдан Незалежности, а, на­оборот, люди вывели политиков на майдан; во-вторых, впервые в рамках Русской цивилизации люди вышли не с требованием хлеба и мира, а в защиту постиндустриальных ценностей — права на мораль, образование, культуру, здравохранение, в-третьих, огромная масса людей на майдане Незалежности и в палаточном городке на Крещатике проявила великолепные способности к самоорганизации и саморазвитию, в результате чего здесь установилась исключительно позитивная и доброжелательная атмосфера, отмечаемая аб­солютно всеми, хоть раз побывавшими там, независимо от политических взглядов и настроений.

Эта способность к масовой самоорганизации — характерная черта по­стиндустриального общества, а толерантность, доброжелательность и широ­кий взгляд на мир напрямую коррелирует с изначальными принципами пра­вославия. Таким образом, события в Киеве (как и 350 лет назад, когда киевс­кая интеллектуальная элита внедряла новые идеи и концепты в Московское государство, пропитанное ксенофобией и обскурантизмом) порождают новые концепты и направления для построения открытого эффективного общества.