Глобализация и страны мир-системной периферии

XXI в. начался под знаком геополитического хаоса в результате быстро­го разрастания векторов и исполнителей насилия, а также приумножения экономических шоков и обострения гуманитарных проблем развития чело­вечества.

Глобальная трансформация, таким образом, нашла выражение как в распространении однотипности мирохозяйственного потенциала вслед­ствие рыночного движения стран с переходной экономикой, так и в нарас­тании отрицательных экономических явлений, как, например, хроническая экономическая нестабильность, ставшая результатом предпринимательской активности большого количества новых субъектов хозяйственной деяте­льности, или социальная и культурная гетерогенность систем, на которые глобализация распространялась.

Итак, в новых исторических условиях определение долгосрочных задач национального развития связано с выделением параметров глобализации: чем этот феномен является, в чем он обнаруживается и как влияет его рас­пространение на окружающий мир.

Каноническим определением глобализации, построенным в интересах генерирующих этот процесс ведущих мировых держав, присуща значите­льная мера тенденциозности и односторонности в освещении сущности это­го явления, целей и последствий его планетарного распространения. Такие дефиниции, в частности, сосредоточены на таких внешне индифферентных функциональных признаках глобализации, как совокупность тенденций, направленных на формирование всемирной взаимосвязи между социальны­ми явлениями и социальными актерами ^[62].

При этом выделяются пять основных измерений глобализации:

Общие экологические угрозы.

Культурная глобализация. Этот аспект подчинен доказательству преиму­ществ, с одной стороны, распространения индивидуальных западных цен­ностей (например прав человека) на большую часть населения мира, а с дру­гой — принятия человечеством западных институциональных практик (ад­министративной организации, рациональности, ценностей экономической эффективности и политической демократии).

Глобализация коммуникаций. В этом случае глобализацию связывают с началом новой эры информационных технологий, с обретением всемирным социальным пространством новых качеств по мере развития информацион­ных технологий.

Экономическая глобализация, которая знаменует становление экономи­ческих отношений всемирного характера. Переплетение рынков, финансов, товаров и услуг, мировых ТНК является ярчайшим проявлением этого про­цесса. Капиталистическая мир-система, конечно, имела международный ха­рактер еше несколько веков назад, но объем и степень глобализации капита­ловложений и торговли возросли в беспрецедентных масштабах лишь в пос­леднее десятилетие.

Политическая глобализация, состоящая в институционализации между­народных политических структур. Это явление толкуется в контексте про­должительной предыстории: европейского «концерта государств», Лиги на­ций, ООН и т.п. *.

Таким образом, анализируя, из чего именно складывается глобализа­ционный феномен, его идеологи оставляют без внимания вопрос, чем он яв­ляется, на каких закономерностях базируется его функционирование и как влияет его распространение на ход мирового развития, предопределяя, та­ким образом, по мнению американского политолога С. Тулмина, сложности и противоречия в процессе понимания феномена ^[63][64].

Апелляции к дискурсам глобализации превратились в декларации мно­гих исследований, оставляя без необходимой проработки вопрос о том, ка­кие же характеристики имеет этот процесс сам по себе.

Использование феномена глобализации как своеобразного пропаган­дистского клише отмечает финский ученый П. Аласуутари, обращая вни­мание на то, что преобладающая часть литературы по этой проблеме не дает ответа на главный вопрос: каким образом происходят изменения. По­льзуясь этой неопределенностью, констатирует он, апелляции к глобализа­ции употребляются как своеобразное терминологическое прикрытие раз­ных процессов и событий, за которыми усматривается конъюнктурная заинтересованность или стремление оправдания тех или иных политичес­ких действий ^[65].

Более того, даже характеристики глобализации, которые ее привержен­цы толкуют как сравнительно разработанные, при более внимательном рас­смотрении выявляют ряд определений, которые перекрывают изначальное смысловое наполнение.

Односторонние утверждения о том, что глобализация имеет универса­льное положительное влияние на развитие цивилизации, приобретает приз­наки необратимого всемирного процесса и имеет характер чуть ли ни зако­на, не могут отвлечь внимание от таких ее проявлений, как усиление резкой поляризации между разными регионами современного мира. То есть рас­пространение глобализационных процессов оказалось не только не способ­ным преодолеть отрицательные тенденции в развитии богатых и бедных стран планеты, в соответствии с которыми, например, в минувшее тысяче­летие индивидуальный доход жителей Северной Америки увеличился в среднем в 57 раз, а Западной Европы и Японии в 44 раза на фоне семикрат­ного увеличения доходов остальных жителей земного шара.

Вследствие такого развития в 1990—2001 гг. только 30 государств земно­го шара были отмечены среднегодовым приростом ВВП более 3 %, а в 71 стране наблюдались разные фазы «вползания в стагнацию» — от 0 до 3 % прироста ВВП в среднем за год, а у 54 государств динамика ВВП вообще бы­ла отрицательной ^[66].

Анализируя в этой связи ближайшие перспективы эволюции человечес­тва, в особенности вероятность сокращения нищеты в планетарном масшта­бе, охватившей сегодня уже свыше 1 миллиарда человек, Программа разви­тия ООН (ПРООН) в своем Докладе о гуманитарном развитии за 2003 г. от­мечает, что если это и состоится, то, в основном, благодаря высоким темпам социально-экономического прогресса в Китае и Индии, где проживает треть населения земного шара.

Действительно, среднегодовые темпы экономического роста КНР на протяжении последних 20 лет составляли 9,3 %, в то время как Индия в 1990-е гг. также смогла достичь устойчивого экономического подъема, сред­негодовой показатель которого равнялся 5,8 %. В результате процент людей, которые проживают в этих странах за чертой бедности, то есть на сумму ме­нее 1 доллара в день, сократился за последнее десятилетие в Китае с 33 % до 16 %, а в Индии — с 42 % до 35 %.

ние глобальной бедности создает у большинства слаборазвитых регионов земного шара ситуацию «угрожающего вызова человечеству» ^l.

Из общей панорамы третьего мира выделил Китай и Индию и шеф ЦРУ Дж. Тенет в своем выступлении перед американскими сенаторами 11 февра­ля 2003 г., поместив эти две страны в центр «благотворного круга государств, которые служат прогрессу и глобализации» ^[67][68].

Оба обобщения относительно перспектив решения наиболее актуальной проблемы мировой периферии — сокращения нищеты, как и значения про­дуктивности вклада в прогресс человечества в контексте выделения именно роли Китая и Индии — чрезвычайно интересны. Интересны уже тем, что, в сущности, опровергают постулат о тотальной экономической либерализа­ции мировой периферии как предпосылке ее социально-экономического подъема. Ведь Китай и Индия никогда не были, да и сейчас не стали госу­дарствами с классической моделью либеральной экономики.

Так, руководство КНР причины социально-экономического прогресса своей страны определило следующим образом: «высокие темпы возрастания ВВП были достигнуты за счет эффективного соединения принципов плано­вого регулирования с рыночными методами на основе социалистической плановой экономики, в том числе централизованного определения темпов и пропорций развития народного хозяйства» ^[69].

В Индии же, как и в Китае, осторожная взвешенная либерализация осу­ществляется с целью повышения эффективности экономики смешанного типа, которая развивается на основе планового регулирования с большой долей участия государства в хозяйственных делах. Под влиянием успехов Советского Союза Индия после обретения независимости в 1947 г. ввела экономическую модель, близкую к той, что существовала в СССР.

Интересным в данной связи является и то обстоятельство, что многие представители индийских деловых кругов усматривают причины отставания развития своей страны от темпов экономического прогресса Китая именно в преимуществах «китайского авторитаризма» перед «индийской демокра­тией». В частности, они «видят причины отставания от Китая в специфике политической системы обеих стран. В КНР всевластие правящих кругов и связанного с ними бизнеса разрешает им действовать без особых ограниче­ний — изменять законы, направлять многомиллиардные финансовые ресур­сы на развитие инфраструктуры, в том числе мегапроектов, получать лицен­

зии... В Индии же приходится делать каждый шаг, имея дело с малокомпе­тентной и коррумпированной бюрократией. Кроме того, сама политическая система, которая базируется на принципах демократии, неминуемо ведет к дополнительным расходам и чрезмерным потерям времени» ^[71].

Имеет место определенный парадокс: в качестве образцов социа­льно-экономического процветания и основных факторов продуктивного влияния в третьем мире на процессы глобализации экономики в «духе либе­рализма» выделяются две страны — Китай и Индия — далекие от восприя­тия этого «духа» во всей его полноте. Главные же носители либеральных идей и основные их проводники — развитые мировые государства — оказы­ваются не столько генератором процессов устранения острейших проблем человечества, как свидетельствует Доклад ПРООН, сколько их источником.

Проблема того, что и под каким предлогом «глобализирует глобализа­ция» выставляет против ее преимуществ чреватые рисками ее же недостат­ки, например, одностороннее укрепление планетарного доминирования мир-системного ядра над прочим человечеством благодаря пяти монопо­лиям: технологии, контроля над финансовыми потоками на международном уровне, доступа к естественным ресурсам всей планеты, контроля над сред­ствами массовой информации и коммуникации, наконец, монополии над оружием массового уничтожения — что составляет, собственно, базу фило­софии диктата.

Именно указанные преимущества позволяют ведущим государствам эф­фективно использовать защитную функцию современной мир-системы, проводить политику превентивного обезвреживания возможных очагов ан- тисистемной деятельности, не оставляя оппонентам ни единой надежды на продолжительное организованное противодействие и интеграцию антисис- темных сил в контрсистему.

Достаточно показательной в этом отношении выглядит ситуация вокруг провозглашенной президентом США Дж. Бушем «оси зла», к которой он от­нес Иран, Ирак и Северную Корею. Все эти страны подпали под обобщаю­щую категорию только по одному признаку — их антисистемной направлен­ности.

Исламская революция в Иране стала кульминационным моментом воз­мущения и протеста «мусульманской периферии» против главных бенефи­циариев мир-системы — развитых государств. Полное отрицание и осужде­ние Запада, в особенности США («Большого Шайтана»), представляло для современной мир-системы угрозу не столько как фактор государственного противодействия одной страны, сколько как феномен противопоставления «Юга» «Северу», то есть как пример новой формы протеста, которую ни ос­тановить, ни склонить в сторону «конструктивной адаптации» к мировому порядку не считалось возможным.

Более того, следующие сдвиги в направлении установления исламского теократического режима в Судане, Йемене и Алжире, приближение в разной мере к такой перспективе Афганистана и Сомали, удостоверили, что вспыш­ки антисистемной деятельности с выходом на победный результат возмож­

ны в Исламском мире. С течением времени, по мере накопления усилий ан- тисистемных сил, они могли бы составить реальное генерирующее ядро (или сумму разрозненных, но родственных источников) антисистемных дей­ствий, направленных на расшатывание мир-системы. Итак, задача демон­стративной ликвидации потомков хомейнистского режима возводится руко­водством США в разряд принципиальных направлений по устранению опасного инородного феномена.

Санитарную функцию очищения от «антисистемных аномалий» пресле­довала, наряду с другими целями, и антииракская политика США. Страте­гия Саддама Хусейна уже длительное время проявляла признаки опоры на силу как средство перекраивания существующих региональных границ и выдвижения Багдада на доминирующие региональные позиции и в полити­ческом, и в экономическом плане. Поддерживаемая Ираком напряженность в отношениях с Сирией, восьмилетняя война с Ираном, оккупация Кувейта, угрозы в адрес Саудовской Аравии не только ставили вопрос о «иракскоцен- тристских» измерениях региональной политики багдадского режима, но и размывали контуры американского присутствия и влияния США в регионе.

К тому же новый мировой порядок, ориентированный на американскую гегемонию и обеспечение американского могущества, в условиях постоян­ного ближневосточного искривляющего влияния со стороны иракских влас­тей, требовал, с точки зрения защитной логики мир-системного господства, вмешательства США и устранения деформирующего регионального факто­ра. Тем более, что этот фактор угрожал дестабилизировать ситуацию в энер­годобывающем центре планеты с нескрываемым намерением потеснить зде­сь американские экономические интересы.

Кульминационным пунктом саддамовской стратегии стало иракско- американское вооруженное столкновение 1991 г., характер и результаты ко­торого могут быть интерпретированы и как первая попытка со стороны стран «Юга» изменить сложившееся в мире соотношение сил. «Саддамов­ский» прецедент представлял системную опасность не только сам по себе, но и как симптом нового вызова: «собирания», с помощью силы, стран оп­ределенного региона вокруг доминирующего регионального центра с дальней­шей готовностью к риску противостояния (войны) против развитого госу­дарства, считающего данный регион «зоной национальных интересов». Вот почему у США, как представляется, возникла насущная необходимость и в ликвидации в 2003 г. самого прецедента, и в показательном примере для тех, кому в третьем мире саддамовский феномен казался привлекательным.

Наконец, Северная Корея, воспринимавшаяся Вашингтоном в качестве рудимента ортодоксальной коммунистической стратегии времен биполяр­ной конфронтации, которая, в отличие от Китая и Вьетнама, отказалась «поступиться принципами». В этом случае ситуация, вероятно, оценивалась американской администрацией как феномен полного игнорирования зако­номерностей современной мир-системы, политики глухого изоляционизма и решимости любой ценой защищать свой выбор.

В целом, применительно к мусульманским странам, ситуация интересна тем, что она очерчивает принципиальное ограничение диапазона возможно­го выбора ими стратегии национального развития. Оно состоит в том, что

никакое антисистемное отклонение стран периферии не будет допущено, тем паче с угрозой рисков для государств мир-системного ядра.

В распоряжении стран ислама гипотетически существует определенное пространство для маневрирования в границах «внутрисистемных» и «вне­системных» решений, возможности которого, как представляется, они (в частности, арабские государства) не оставляют без внимания. Давление За­пада на периферийные страны в этой «зоне маневрирования» не так разру­шительно вследствие не столько сложности квалификации действий «субъек­тов движения» как «праведных» и «неправедных», сколько ввиду нынеш­ней неопределенности позиции арбитров по вопросу, что считать «пра­ведным».

Это связано, с одной стороны, с практически повсеместно признанным противоречием между целями и средствами глобализации, в результате чего, например, «процес глобализации скорее сокращает, чем повышает способ­ность развивающихся стран интегрироваться в мировую экономику», счи­тает преподаватель Оксфордского университета С. Лалл ¹. По мнению про­фессора Гарвардской школы бизнеса Б. Скотта, «политика, основанная на презумпции, что свободные рынки приведут к конвергенции — ошибочна». Развитые государства «должны отказаться от убеждения, что их собственные стратегии развития подходят всем» ^[72][73].

С другой стороны, вера деловых кругов стран мир-системного ядра в неограниченные возможности экономического либерализма оказалась, на­кануне XXI в. подорванной, в то время как позиции регулируемой экономи­ки окрепли. Согласно исследованиям авторитетного французского эконо­миста и историка Н. Бевере, макроэкономика второй половины XX в. цели­ком вписывается именно в кейнсианскую парадигму, как в ее конструктив­ную, так и в ее критическую части. Ряд ключевых позиций кейнсианской теории полностью восстанавливают свою актуальность после 2000 г.

Сказанное относится, прежде всего, к положению о том, что капита­лизм развивается в двух режимах: в режиме свободного плавания, переме­жающегося региональными и секторальными шоками, в котором механизм регулирования формируется спонтанно под действием рынка, и в режиме исключительных обстоятельств в случае глобальных шоков, неистовый и ку­мулятивный характер которых тормозит рынок, сковывает его, что обязы­вает государство к вмешательству с целью стабилизации ситуации. Факти­чески, подчеркивает Н. Бевере, с 2000 г. начал разрушаться миф о саморегу­ляции рынка, государство же «повело дела лучше, эффективно выдвинув­шись на первый план как в деле конъюнктурного управления экономикой, так и в руководстве структурной политикой» ^[74].

При этом обращения сторонников либеральных идей к теоретическим достояниям прошлого и настоящего с целью поиска ответов в желаемом направлении только усилили общий скепсис и разочарование. В ходе озна­комления «с современной экономической литературой, — пишет профессор

Университета Пари-Дофин А. Бадо, — становится очевидным, что, наряду с ее вкладом в процесс обобщения новых явлений, весьма большое количес­тво работ грешит поверхностностью: недостаточной проработкой предшес­твующих научных исследований, отсутствием критического взгляда на ис­пользованную информацию, чрезмерно большим доверием к действующей экономической модели, поверхностной интерпретацией полученных ре­зультатов, а также выводами, весьма далекими от того, что доказывается» *.

На противоречия и несостоятельность ряда рекомендаций либеральной экономической теории обращает внимание и профессор Стенфордского университета Дж. Стиглиц, указывая, что ее приверженцы часто игнорируют реальный опыт, исходя из воображаемой действительности. Так, ранние мо­дели развития считали поведение людей в странах третьего мира культур­но детерминованным, что делало стандартные экономические законы ма­лопригодными для этих стран. В последнее время исследователи (без надле­жащего обоснования) делают акцент на противоположных качествах — ра­циональности и эффективности, выдвигая концепции, основанные на со­циальных реакциях, на несовершенстве информации и рынков.

Ранее много известных экономистов (например, Н. Кальдор, С. Кузнец, А. Льюис) выстраивали свои рекомендации, базируясь на положении о том, что неравенство ведет к росту. Они не обсуждали влияния роста на бедность, ссылаясь на то, что в Европе на разных стадиях развития капитализма бед­ность действительно возрастала. Неоклассические теории игнорировали проблемы распределения, считая, что увеличение доходов по мере экономи­ческого подъема будет выгодно всем. В последнее десятилетие, подчеркивает Дж. Стиглиц, экономисты отказались от большинства из этих положений.

Подобным образом ранее преобладало убеждение, что развитие являет­ся тем более успешным, чем скорее происходит накопление капитала и чем эффективнее размещение ресурсов. Теперь и это убеждение подлежит пе­ресмотру, так как бедные страны могут позволить себе расходы каких-либо ресурсов только с большим напряжением ^[75][76].

Даже руководитель Федеральной резервной системы (ФРС) США А. Грин­спен признал в 2002 г. отсутствие реакции ФРС на биржевые крахи 1998—2000 гг. вследствие недостатка серьезных экономических исследова­ний, которые бы определяли риски в процессе развития американской эко­номики ^[77].

Вот почему откат многих стран периферии от либеральных идеалов к поисковой зоне экономической реальности, сопровождаемый их желанием «переосмыслить базовые принципы и возвратиться к политэкономическим основам» ^[78], воспринимался в развитых государствах как вынужденная мера.

Что же касается «черных дыр» в других направлениях глобализации, то довольно дискуссионным по результатам своего влияния остается ее «культур-

ный вектор». Будучи настроенным на гомогенизацию мировых культур, он полностью обходит особенности функционирования локальных культур, границы их взаимодействия с доминирующими культурами, вопрос объек­тивных различий ментальности и исторического опыта разных народов. И если распространение единой культурной модели имеет целью экспансию либерального, западного, демократического, индивидуалистического, капи­талистического образа жизни, то следует ли удивляться тому, что такая культура не может укорениться на арабских или иранских землях?