Мир-системное ядро и его воздействие на протекающие в мусульманских странах процессы

Мир-системное ядро и его воздействие на протекающие в мусульманских странах процессы

Глобализация и страны мир-системной периферии

Западные подходы к определению путей развития государств третьего мира в эпоху глобализации

Мусульманские концепции развития стран ислама

Социально-экономиче­ские сдвиги

в современном Арабо-мусульманском мире

Кризисные тенденции в развитии арабо-мусульманских государств в конце XX — начале XIX вв.

В современной мир-системе арабские страны не имеют той степени влияния на локальные, региональные, кон­тинентальные и глобальные международные процессы, которая предоставляла бы им существенные преиму­щества перед другими регионами и государствами. Ры­чаги глобального влияния полностью сосредоточены в пределах мир-системного ядра.

Однако периферия в современной мир-системе — это не просто заполнение подчиненного центру транс­регионального пространства. Она образует основную массу глобальных экономических, политических, эко­логических и других связей, превращаясь в фундамент самой сути глобализационного феномена. И, несмотря на то, что в условиях мир-системы периферия является объектом политики стран ядра, она обладает одним чрезвычайно важным системоформирующим качес­твом: именно периферия обеспечивает жизнеспособ­ность ядра. Теоретически, при определенных обстоя­тельствах, более требовательно относясь к восприятию глобальных преобразований, периферия могла бы как минимум, «перевести» внешние факторы преобразова­ний из категории «интегрированных постоянных уси­лий» в категорию «дифференцированных переменных

импульсов».

Конечно, даже перспективу формирования такой реакции можно было бы отнести к разряду абстрактных или маловероятных гипотез, если бы глобализацион-

ный процесс составлял единую целостную геополитическую и геоэкономи- ческую практику ведущих государств мир-системного ядра.

Геополитика и геоэкономика частей этого разделяющегося ядра начи­нает все более выразительно различаться по смыслу, принципам, методам и задачам. И хотя такое разделение не влияет на стратегическую однородность курсов и сам процесс их движения в одном направлении, эти курсы, будучи подчинены локальным политическим интересам разных субъектов ядра, предлагают странам периферии разные наборы достижений и потерь, раз­ные принципы организации глобального пространства, разные перспективы будущего.

Таким образом, у стран арабского региона появляется возможность увязки стратегий своего развития с тем из направлений создаваемой в мир-системном ядре новой глобальной реальности, которое больше отве­чает их представлениям о прогрессе.

Тезис о том, что рекомендации стран мир-системного ядра не являются неизменными наборами решений и образцов, применяющихся во всех слу­чаях, представляет доказанную современной наукой истину. Например, про­фессор Университета Ла Томб (Мельбурн, Австралия) Дж. Арнейсон рассмат­ривает их не как окончательные решения, а как контуры возможных проблем и споров ¹. Английский ученый О. Надлер, критикуя невозможность анализа качеств мир-системного ядра с холистских позиций, указывает на наличие «ядерных инвариантов», связанных с базовыми свойствами существующего миропорядка ^[47][48].

Связь между сменой лидеров и трансформацией приоритетов глоба­льной политики в пределах доминирующего мирового центра осуществляет­ся как результат процесса эволюции входящих в него стран. В период гос­подства Западной цивилизации она не сопровождается тектоническими ци­вилизационными разломами, поскольку процесс взлета и падения гегемо­нов здесь «рутинизировался», становясь менее разрушительным для мир-системы в целом. Во второй половине XX в. фундамент «единства ядра» составляли либеральные ценности. Именно на них покоился такой прису­щий «Атлантической цивилизации» либерально-демократический или ли­берально-консервативный консенсус, который позволял при всей сложнос­ти политической и экономической борьбы сохранять мир, способность к развитию и преодолению кризисов.

Однако эволюционные изменения качественных характеристик полити­ки субъектов мир-системного ядра на рубеже XX—XXI вв., которые пока еще не стали необратимыми, привели к «ядерной мутации», что усложняет характеристику мирового центра как целостности. Главным последствием этих «мутаций» стало обострение отношений между основными составными ядра — США и Евросоюзом, вызванное стремлением Соединенных Штатов

усилить свою единоличную гегемонию в мире даже ценой интересов «старо­го континента».

Обобщая характер этих изменений в контексте американской интерпре­тации глобализационной политики, А. Гуэно, занимавший в 1995—1997 гг. должность верховного комиссара по вопросам планирования французского правительства, отмечал в апреле 2003 г., что «ангельский период благотвор­ной глобализации» трансформируется в «апокалиптические времена плане­тарной экономической войны». Войны, которую США развязали, прежде всего против второго по мощности мирового экономического центра — Евросоюза.

Принимая во внимание расставленные А. Гуэно смысловые акценты, в начатой Соединенными Штатами экономической войне можно выделить два этапа. Уже на ее первом этапе —постбиполярного глобализационного форсажа — у Соединенных Штатов выделяется мощная тенденция «стать к амбразуре, позиционировать экономические когорты, захватывать рынки, брать в плен клиентов, осуществлять нашествия». Осуществленные на этом этапе мероприятия: «...война цен, промышленный шпионаж, манипуля­ция курсами валют, давление властью силы — не имеют никакого отноше­ния ни к добавочной стоимости, ни к занятости....Путая форматы эконо­мической конкуренции и военных действий, сторонники (американские — В. Г.) силовых решений постоянно вытесняют своей грабительской логи­кой логику предпринимательскую... Грабительская логика работает с це­лью корректирования игры с нулевой суммой в отрицательном направле­нии, то есть в направлении диаметрально противоположном экономичес­кому росту. Нашествия могут обогащать, но они непригодны для творчес­тва и мегаломания боссов бизнеса, которые покупают все, что течет в их руки, и считают себя благодаря этому хозяевами мира — является деструк­тивной» ^[49].

Разоблачая неолиберальную риторику Вашингтона, А. Гуэно отмечает исключительную эгоцентричность американской экономической стратегии: «С хроническим дефицитом платежного баланса Америка продолжительное время живет за счет поглощения накоплений остального мира. С долларом, превращенным в надежное орудие успеха американских предпринимателей; со своими ресурсами, подчиненными собственным экономическим потреб­ностям; со своим унилатерализмом в коммерческой сфере; с давлением своим весом на процесс формирования международных связей и эгоисти­ческим использованием неисчислимых каналов мирового влияния» — Аме­рика работает на собственные интересы, «не подчиняясь правилам свобод­ной конкуренции, которые она же претендовала предписывать другим... Ко­роче говоря, все это чрезвычайно долго содействовало тому, что Америка ставила все свои возможности на службу своей экономике... И если она про­возглашает экономическую войну Европе,...это происходит потому, что у нее политическая логика превалирует над экономической логикой, а не нао­борот, или, чтобы быть более точным, она сакрализует экономическую ло­

гику в политической логике, по примеру Наполеона во время континен­тальной блокады»

Тем не менее, подчеркивает А. Гуэно, на указанном первом этапе эко­номической войны использование Соединенными Штатами запрещенных приемов рыночной борьбы, применение ими политического давления авто­ритетом сверхдержавы на другие экономические силы планеты или подчи­нение «госресурса» задачам обескровливания и поглощения конкурентов американскими субъектами рыночной деятельности ограничивалось, до не­давних пор, хотя бы целями прогресса американской экономики и улучше­ния условий движения американских товаров, капиталов и услуг в мирохо­зяйственном пространстве.

Нынешний же этап экономической войны, продолжает А. Гуэно, «не имеет ничего общего с предшествующим, так как его целями становится не экономический подъем (США — В. Г.), а гегемонистское господство, не продвижение американской продукции, а безапелляционное и полное до­минирование» США.

Обрисовывая конструктивную альтернативу американской политике экономического господства, то есть видение нормального состояния дел в развитии экономических отношений с позиции европейских государств, А. Гуэно подчеркивает: «Конкуренция не является войной ради уничтожения врага и захвата его территории. Цель конкуренции — в предоставлении каж­дому потребителю возможности самому правильно выбирать лучшее из того, что он считает необходимым. Потребитель не может рассматриваться как военная добыча продавца, а у предприятия не должно быть другого пути завоевания потребителя, кроме использования инновации, профессиона­льности, качества товара и его надежности. В масштабах же страны эконо­мический рост достигается прежде всего за счет труда, накоплений, инвес­тиций, производительности и творчества.

Чистая логика рыночной экономики, которая является логикой разде­ления труда и специализации, дифференциации и обменов — такая логика находится в противоречии с логикой войны всех против всех» ^[52].

Отход США от основ либерализма и применение ими силы в междуна­родных делах как признака их исторической «расстыковки» с родственным европейским культурным центром отмечают и другие исследователи.

А профессор Гарвардского университета Р. Розенкранц обосновал тезис об использовании военной силы во внешней политике современных разви­тых стран как свидетельстве отклонения или отставания таких стран от ли­дирующей группы государств, которые будут предопределять современный прогресс человечества. Согласно Р. Розенкранцу, войны требовались госу­дарствам, которые связывали усиление их могущества с территориальными приобретениями. Однако современные государства стали «виртуальными». Благодаря технологическому прогрессу их развитие не зависит более только от территориального богатства, но и от их способности интегрироваться в разветвленную сеть обмена услугами с другими нациями. Иначе говоря, мы находимся в мире, в котором доминирует взаимозависимость и становится лишенным смысла желание ослабить партнера, так как это ведет, в конеч­ном счете, к сокращению нашего собственного богатства и ущемлению на­ших собственных интересов. Войны же в таких условиях, согласно Р. Розен­кранцу, могут провоцироваться только «отстающими» государствами, кото­рые продолжают существовать в «территориальной реальности», но не выш­ли на ее «виртуальный уровень» ^[53][54].

В мир-системном измерении попытку систематизации процессов «рас­слоения ядра» и их последствий провел выдающийся американский иссле­дователь исторической эволюции типов государственности Р. Купер. В сов­ременном мире он выделил три типа государств: домодернистские государ­ства, чаще всего бывшие колонии, которые не могут обеспечить внутренний порядок и опустошаются междоусобными войнами; постмодернистские го­сударства, которые не отождествляют свою безопасность с захватнической лексикой или позицией силы и которые согласились передать часть своего суверенитета на уровень наднациональных институтов; наконец, между дву­мя указанными группами Р. Купер поместил классические государства, ко­торые продолжают мыслить в строго национальных категориях и оперировать понятиями национального значения.

Наилучшим примером постмодернистской структуры является, соглас­но Р. Куперу, Евросоюз, который представляет разновидность «кооператив­ной империи», исповедует принципы общей свободы и безопасности, не имеет доминирующей этнической группы или единого правящего центра, как это было в случаях с классическими империями. Его «постмодернистский

империализм» построен на многосторонней основе и демонстрирует приз­наки силовой политики лишь в тех случаях, когда речь идет о необходимос­ти обеспечения стабильности на сопредельном окружающем пространстве. Что же касается его «экспансионизма», то он основан на добровольности и привлекательности внедряемой надгосударственной модели для других, а не на принуждении. Иллюстрацией этого принципа стало расширение Евро­союза за счет государств Центральной и Восточной Европы.

Вот почему, делает чрезвычайно интересный вывод Р. Купер, постмо­дернистские государства должны противопоставляться как беспорядку, проистекающему из домодернистских стран, так и вызовам, исходящим от классических государств ¹.

Что же касается США, то, согласно Р. Куперу, этой стране больше при­сущи черты классического империализма, чем империализма «постмодер­нистского» сорта.

Глобализация инструментальных моделей социального действия пред­ставляет собой следствие не только достижения совокупностями мировых социальных сообществ стадии планетарного сотрудничества, но и является доказательством осознания ими факта свойственности глобальным пробле­мам общечеловеческой сущности, которая делает эти проблемы понятными и актуальными для всех народов и служит стимулом для организации широ­кого международного сотрудничества.

Вместе с тем определяющим признаком развития основ мирового сот­рудничества являются принципы демократии в отношениях между государ­ствами и народами. Одна из главных особенностей такого взаимодействия состоит в отсутствии централизованной мировой политической организа­ции, которая бы в директивном порядке регламентировала правила поведе­ния членов мирового сообщества. ООН, Международная организация труда, Мировой банк, МВФ являются авторитетными учреждениями, но свой ста­тус они приобрели благодаря национальным государствам, которые их обра­зовали. Несколько сильных национальных государств и экономических ин­ститутов, которые существенно влияют на мировую политику, не имеют прямого суверенитета над системой в целом.

Если сопоставить этот реальный порядок вещей с планами и практикой развития архитектуры Евросоюза, то станет очевидным, что сам процесс эволюции системы, структуры, форм организации, принципов политики, ценностных ориентиров и основ международной деятельности этого образо­вания наиболее согласовывается с демократическим проектом обустройства мирового порядка.

Только «евросоюзная составляющая» мир-системного ядра остается се­годня последовательной демократической силой, проявляющей признаки родства логики собственного развития с логикой влияния на развитие миро­вого сообщества, в то время как анализ эволюции американской политики за последние десять лет дает его исследователям основания «признать про­цесс подъема антилиберализма в качестве структурного явления» ^[55][56].

В этой связи даже сама перспектива разработки и внедрения странами арабского региона стратегий национального развития прямо зависит от пос­ледствий борьбы в границах мир-системного ядра между авторитарной и плюралистической версиями охвата мирового сообщества формами и мето­дами организации планетарного взаимодействия.

Вот почему фактор стратегических преимуществ от сотрудничества с Арабским миром, сориентированный на евросоюзную составляющую мир-системного ядра, может способствовать как усилению демократических основ организации мирового сообщества, так и продвижению собственных интересов обеспечения национального прогресса арабских народов.

Правда, это не избавляет арабские страны, как, впрочем, и другие дер­жавы периферии, от иной проблемы — трансформации в более конструк­тивном направлении международных институтов развития, ориентирован­ных сегодня не столько на ликвидацию господствующей в мире социальной нищеты, сколько на демонстрацию доброй воли процветающих наций. Однако сама возможность движения в направлении корректировки деяте­льности международных институтов развития жестко связана с перспекти­вой существования демократического пространства такого движения и ус­транением возникающих на нем авторитарных преград.

Разработка стратегий национального развития, в особенности в усло­виях однополюсного мира, отмечена не только необходимостью оформле­ния концепций соотношения в пространстве и времени сил и средств, кото­рыми владеет государство, с целью квалифицированного маневрирования ими, но также определения ключевых этапов в решении главных задач. Использование законов долгосрочного действия требует учета условий внешнего окружения, в котором находятся арабские страны.

В эпоху глобализации ведущие мировые страны превратились в пос­тоянно действующий мощный фактор давления на детерминацию развития мировой периферии. Вот почему целенаправленное влияние доминирующе­го мир-системного ядра, как и поисковая устремленность к конкретизации параметров национальных стратегий развития большинства арабских правя­щих элит синхронизированы в одном направлении либеральных идей, рын­ков, глобализации, привлечения иностранных инвестиций, определения от­ношения к развитию демократических институтов, культурной гомогениза­ции и т. п.

То есть в условиях игры по правилам мир-системного ядра упомянутая созвучность определяет и неизбежность апелляций периферии в деле разра­ботки стратегий национального развития к теоретическим достояниям «Атлантической цивилизации», на основе которых, собственно, эти правила и сформировались. Однако прикладное значение таких апелляций едва ли можно считать удовлетворительным.

Тесно связанная со стратегией социального прогресса проблематика со­циального изменения и развития рассматривается на макромасштабном уровне социальной целостности, формации, эпохи рядом западных теорети­ков. Впрочем, большинство из получивших распространение в XX в. попы­ток осмысления закономерностей эволюции человечества в рамках теорий индустриального, экологически целесообразного, гуманистического общес­

тва обнаружили контрпродуктивный характер, откровенное разочарование в человеческом разуме и гуманистических идеалах.

Например, в концепциях цикличности развития (О. Шпенглер, Д. Сом- мервиль, П. Сорокин) кризис идеи прогресса превращен в стержневую ос­нову. Другие представители этого направления квалифицируют феномен прогресса как «лишенный оснований для оптимизма», «оптимистическую иллюзию» и т. п. Так, Р. Нибур усматривал в понятии прогресса «очередную иллюзию», Г. Беккер утверждал, что в результате эволюции человечества «идея прогресса оказалась полностью дискредитированной». Ж. Гурвич ха­рактеризовал концепцию прогресса как «псевдопроблему». А. Мерсье дока­зывал, что она особенно вредна для целевой ориентации развивающихся стран. Согласно А. Мерсье, миф, возведенный в ранг носителя идеологии, становится одновременно идолом, то есть тем, что превращает идеологию в наркотик. Все идеологии, в которых присутствует идея прогресса, утверждал он, являются «опиумом для народа». Вот почему «духовное опьянение» ми­фом о прогрессе чрезвычайно распространено в странах третьего мира, где миф стал лейтмотивом общественного сознания *.

Ряд приверженцев «антипрогрессистской идеи», стараясь рационализи­ровать познавательные подходы к эволюции современной цивилизации с позиций отрицания понятия общественного прогресса (Р. Макайвер, Л. фон Визе, Ф. Огборн, К. Поппер), заменяют его определением «социальные из­менения», которое подается в качестве одной из основных категорий анали­за общественных процессов.

Наряду с теориями цикличности общественного развития широкое рас­пространение на Западе приобретают концепции «социальной деградации» (X. Ортега-и-Гассет, О. Хаксли), авторы которых утверждают, что широкое привлечение масс к исторической и культурной жизни общества якобы об­рекает человечество на социальный и духовный упадок.

Еще одно направление, которое олицетворяет пессимистическое отно­шение к прогрессу, но не столько как к феномену, сколько как к объекту познания, претендует на доказательство невозможности исследования прог­ресса как объективного явления. Французский ученый-социолог Р. Арон подчеркивал, что поскольку оценочные явления принципиально не должны присутствовать в научном познании, то понятие прогресса в таком случае элиминируется. Согласно же французскому историку М. Крузе, который ис­ходил в своих философских конструкциях из принципов неопозитивистской методологии общественных наук, сравнение разных цивилизаций невоз­можно вообще, а потому не существует ни идеи прогресса, ни законов об­щественного развития. Пессимистический взгляд на будущее человеческого общества присутствует и в работах известного английского философа исто­рии А. Дж. Тойнби, который отличает, что в настоящее время человечество утратило все «ориентировочные принципы» и в будущем его ждет или са­моуничтожение, или потеря человеческой индивидуальности в «тотальном мировом режиме».

¹См.: Mercier A. Hat uns der Fortschritt weitergebracht?// Wasist Fortschritt? — Bern, 1979. - S. 183-203.

Как видим, ценность достижений названных направлений западной теоретической мысли для познания арабскими теоретиками закономернос­тей эволюции человечества с целью оценки их пригодности для разработки стратегий прогресса («автономных» или «синтетичных») в лучшем случае равняется нулю.

В качестве своеобразного диссонанса уместно упомянуть о подходах к анализу явления прогресса человечества, исследованию двойной природы власти, критике технологической рациональности, необходимости нейтра­лизации дефектов позитивизма и т. п. приверженцев Франкфуртской школы Ф. Поллока, Г. Гроссмана, К. Витфогеля, Т. Адорно, Г. Маркузе, Э. Фромма и других, представляющих признанную научно-теоретическую ценность.

Значительные заслуги в деле расширения представлений о культурологи­ческих параметрах исследования общества, масштабах открытости социа­льных универсумов друг другу для энергетического и культурного обогащения в процессе изобличения этноцентризма как псевдоиллюзии принадлежа^ приверженцам культурной антропологии — А. Креберу, Дж. Дьюи, Дж. Ми­ду, К. Клахону, Т. Парсонсу.

Заметный вклад в разработку философского значения понятия структур и применения структуралистского метода к познанию истории развития че­ловечества внесли Л. Альтюсер, Ж. Лакан, К. Леви-Стросс и М. Фуко. Пос­ледний, в частности, выделил в истории западной мысли четыре эпистеми- ческие структуры, отождествленные с соответствующими фазами европей­ской истории — ренессанс, классика, модерн и постмодерн, ставшие ныне одним из популярнейших на Западе индикаторов исторической периодиза­ции по признакам четырех эпох развития западного мышления.

Вместе с Ж. Деррида и Ж.-Ф. Лиотаром М. Фуко был основателем кон­цепции постмодернизма, которая акцентировала внимание на важности ку­льтурных отличий и разрывов в традиции. Универсалистским категориям идеологи-постмодернисты противопоставили культурные идеомы, ценнос­тям всемирной истории — своеобразие локального опыта. Методологичес­кий децентрализм был призван, таким образом, обеспечить маргинальным прослойкам, нацменьшинствам, народам мировой периферии возможность выразить свои надежды и требования собственным «языком».

Важную роль в расширении научных горизонтов познания сферы поли­тического играет сравнительная политология. Плодотворные студии ее представителей Г. Алмонда, С. Вербы, С. Пая, Ф. Шмиттера углубили зна­ния о политическом поведении и политической культуре разных слоев об­щества индустриально развитых стран.

Структурно-функциональный анализ политических феноменов продук­тивно разрабатывали Ч. Бернард, Р. Мертон, теории демократии — Р. Даль и Дж. Сартори, теории элит — Г. Ласуелл и Р. Миллс.

Весь этот массив философских, социологических и политологических наработок позволил осветить, структурировать и систематизировать пасмур­ное пространство философского декаданса мыслителей-скептиков, теории которых отрицали саму возможность общественного прогресса.

Однако доминирование в их исследованиях в качестве объекта феноме­нов социального развития ведущих мировых государств и глобального влия­

ния ценностей, процессов и установок, которые в них генерируются, так же как и их привязка к европейским образцам — все это не позволяет выйти на обобщение закономерностей, необходимое для разработки реальных страте­гий развития периферийных государств.

Например, подход сторонников структурно-функционального анализа не дает возможности провести необходимое размежевание между существую­щими в периферийных странах законами и тем, как они осуществляются в реальной жизни.

Критерии приверженцев нормативного подхода, утверждающих, что ос­новной проблемой политического развития является, с одной стороны, стремление индивида к социальному равенству и политическому участию, а с другой — способность политической системы удовлетворять это стремле­ние не нарушая общественного равновесия, — являются верными лишь для оценок развитых западных держав.

Тезисы представителей экологического подхода, например, по вопросу о том, что предпосылкой возникновения либеральных политических инсти­тутов в развивающихся странах стала урбанизация, которая обеспечила рас­пространение грамотности и средств массовой информации — просто не­верны. Как свидетельствует анализ политических процессов в большинстве периферийных стран, учреждение либеральных институтов в них стало, в основном, результатом обязательств (внешних, внутренних), которые при­няла на себя здесь лидирующая политическая группа в процессе борьбы за власть.

Критические тенденции и возрождение культуралистских подходов в работах представителей Франкфуртской школы оказались в определенной мере дезактуализированными в результате присущего им телеологизма идеи модернизма, ее связи с универсалистскими установками европейского ра­ционализма, которые, в частности, наложили рельефный отпечаток на рабо­ты одного из величайших представителей этой школы Ю. Хабермаса.

Необходимость дальнейшего уточнения обнаружили и творческие заде­лы постмодернистов, в частности, в связи с возможностью их использова­ния для обоснования культурной разрозненности и самоизоляции разных традиций, партикуляризма и этноцентризма. Этот недостаток послужил сти­мулом для поиска возможности синтеза идей постмодернистов с доктрина­ми «непрямолинейного» и «интерактивного» универсализма ради обоснова­ния значения культурного взаимодействия и диалога традиций.

Итак, отмеченные особенности упомянутых и других направлений и школ обусловили ограниченную степень их использования в периферийных странах и в роли «опорного стержня» теорий развития и в значении элемен­тов собирательного образа этой теории, поскольку сумма анализов не в сос­тоянии заменить целостный системный подход.

С другой стороны, этот сложный и цветастый поисковый фон смыслов, значений и истин оказался легко дезорганизуемым доминирующими в среде идеологов глобализации одномерными толкованиями типов миропорядка. Апологеты глобализации, сводя исторический процесс к эволюционистской схеме, в которой «последовательность типов» миропорядка трактуется как прогресс, блокируют многомерный подход к истории человечества. Широко

осуществляемая в мире, благодаря их усилиям, популяризация линейной интерпретации общественного развития нацеливает общественную мысль на «прогрессистское» понимание истории и дихотомическое ее разделение на два типа миропорядка: «новый» и «старый». Первый, естественно, всегда абсолютно «обоснованный» и «прогрессивный», а второй — полностью «от­живший» и «ошибочный».

Отметим, что в этом контексте становится понятной и легкость, с кото­рой развитые мировые государства навязывают развивающимся, в частнос­ти, мусульманским странам экономический и политический либерализм, не считаясь при этом с возможными последствиями разрушения его автохтон­ных систем для общества.

Таким образом, игнорируя сложную историю эволюции типов миропо­рядка, включающую восходящие и нисходящие фазы, сторонники неоэво­люционизма априори отводят социальному устройству внеатлантических и невестернизированных обществ рудиментарную роль. Более того, одномер­ный подход предусматривает невозможность существования в одном и том же социальном пространственно-временном континууме двух и более типов миропорядка, выполняя защитную функцию планетарного доминирования мир-системного ядра.

Мусульманско-Афразийская, как и другие великие цивилизации, фор­мируется двумя основными составляющими — мировоззрением, вопло­щенном в системе культурных ценностей, идеологии и/или религии, а так­же соответствующими исторически сложившимися политической, воен­ной и экономической системами. Только совместно они образуют цивили­зацию.

Специфика развития арабо-исламского мира состояла в том, что его историческая система в годы колониального господства (с разными вариа­циями в зависимости от каждой конкретной страны) приобрела квазиевро- пейское измерение, которое продолжало нарастать в постколониальный период. Более того, традиция конструктивной эволюции исторической сис­темы арабо-исламского общества на самобытной основе частично была ут­рачена уже в доколониальную эпоху, поскольку даже тогда волны исламской модернизации распространялись, преимущественно на уровне веры, этики и социального бытия, а частично прервана турецким завоеванием арабских стран в XVI в.

Парадокс с теоретическим фундаментом стратегий национального раз­вития арабских стран состоит в том, что они стремятся обеспечить одновре­менно и процессы модернизации традиционно-мусульманского общества, и содействие расцвету исламской самобытности. Такая задача может решаться лишь с позиций двух разных культурных подходов — «атлантического» и «автохтонного», которые являются взаимоисключающими. «Атлантизм» открыто претендует на поглощение социокультурной сферы арабских об­ществ, в то время как «автохтонный» подход предусматривает в качестве га­рантии развития противопоставление «новому мировому порядку» «нового арабо-исламского порядка» с неопределенной перспективой активного вме­шательства в институциональную, экономическую и законодательную сфе­ры жизни арабских стран.

Любое исследование проблемы формирования стратегий развития Арабского мира, как и стран периферии в целом, предусматривает попытку субъективного ответа на вызовы процессу оформления этих стратегий со стороны реальной ситуации. Соотношение перспективных стратегий и про­цессов глобализации, конечно, не подменяет собой локальных, национа­льных и региональных трудностей, которые влияют на конструирование таких стратегий. Наоборот, общечеловеческие проблемы нередко уходят своими корнями в проблемы локальные, органически вырастая из них. Тем не менее они одновременно требуют для своего решения не одиночных раз­розненных усилий отдельных стран, а систематической общей деятельности как можно более широкого круга государств.

Глобализационные процессы современности вобрали в себя как тради­ционные, так и качественно новые противоречия социального развития. Эти процессы составляют объективные условия, влияя на эволюцию между­народных отношений, на разработку и реализацию странами третьего мира стратегий национального прогресса, на диспропорции в уровнях существо­вания государств центра и стран мировой периферии. Без интегрального ви­дения ситуации, без точного учета векторов мирового развития, без попыток преодоления отрицательных тенденций последнего планирование стратегий национального прогресса развивающихся стран обречено на провал.

При этом методика учета внешних факторов изменений не должна быть статичной. А эволюцию не следует рассматривать как механическую, линей­ную и предопределенную, поскольку действительность многомерна и мно­говариантна. Уже сегодня трудно не заметить существующих предпосылок для возможного пересмотра отдельных направлений глобализации развиты­ми мировыми державами.

В США и Великобритании, например, не только усиливаются сомне­ния в эффективности культурной глобализации, но и возрастает уверен­ность в ущербности ее последствий для этих стран. В Исламском мире, пи­шет сотрудник Гемпширского колледжа (Великобритания) М. Клейр, «гло­бализация ассоциируется с вторжением западных ценностей и норм поведе­ния в традиционное общество, вызывая негодование тех, кто остерегается мировой потребительской культуры. Отсюда тоска по давно минувшим, воображаемо более справедливым временам, желание многих последовате­лей исламского фундаментализма воссоздать утопию раннего ислама» ^[57].

Что же касается Соединенных Штатов, то в своем выступлении в Сенате 11 февраля 2003 г. руководитель оборонного разведывательного ведомства этой страны Л. Джакоби подчеркнул, что «значительная часть мира остере­гается усиления американского могущества и влияния», которые выражают­ся прежде всего «в ценностях, идеалах, культуре и институтах». Это отрица­тельное восприятие, возрастающее в геометрической прогрессии, может стать как «способом раздражения наших союзников», так и причиной «ис­пользования насилия со стороны наших неприятелей». Его поддержал и ди­ректор ЦРУ Дж. Тенет, отметив, что многие из арабских стран, «пережив

стресс от глобализации преимущественно с культурной точки зрения, не су­мели извлечь из нее пользу с точки зрения экономической» ^,.

Отмеченное понимание не обязательно должно трансформироваться в действие, по крайней мере, у нынешней американской администрации. Однако любое действие стимулируется предпосылкой понимания целесооб­разности изменений.

В более широком контексте едва ли смогут оставаться без внимания та­кие последствия глобализационной политики, как ее возрастающее влияние или на усиление сопротивления со стороны локальных культур, или на их гибридизацию, но никак не на гомогенизацию. В результате даже в случае культурной гибридизации влияние импортированных культурных продуктов на местные культурные контексты действует не столько в направлении соз­дания единой глобальной культуры, сколько в направлении отдаления даже родственных культур. Сопротивление же внешнему культурному давлению лишь усиливает глобальную локализацию («глокализацию») местных ку­льтурных ячеек, которая только заостряет противоречия между национа­льным и глобальным, местным и универсальным.

Понимание утопичности ожидания чуда от культурного, политического и других внеэкономических направлений глобализации должно прийти хотя бы под влиянием осознания нерациональности затрат ресурсов на продви­жение в этих направлениях. Этим путем проблем социальной деградации преобладающей части жителей планеты не преодолеть. Сближение челове­ческих сообществ может осуществиться не путем распространения западных культурных и политических стереотипов, а прежде всего благодаря выравни­ванию уровня материального благосостояния жителей земного шара. Напри­мер, согласно исследованиям специалиста по Юго-Восточной Азии X. Омае, как только годовой доход на душу населения в некоторых из этих стран на­чинает превышать 5 тысяч долларов, стили жизни в них становятся на удив­ление похожими, сколь бы различными они ни были по своей изначальной культуре.

Изменения глобализационной политики с целью повышения ее продук­тивности могут происходить под влиянием разных стимулов. Например, упо­рядочения анализа внутрисистемного взаимодействия, поскольку современ­ные исследования, разделяющие мир на «единицу» и «систему», оставляют без внимания явления, которые не относятся к этим уровням анализа. В резу­льтате обнаруживается, что процесс становления нового мирового порядка происходит сложнее, чем хотелось бы США, и совсем не по тому сценарию, который предрекают апологеты нынешней глобальной стратегии, например У. Гридер, С. Джилл, Р. Кокс, М. Олброу, С. Стрейндж и прочие ^[58][59].

Вдобавок, как свидетельствует обзор основных и наиболее распростра­ненных сценариев будущего, проведенный футурологами Америки, Герма­нии, Австрии, Японии и Китая, ни одна из спрогнозированных перспектив не обещает ничего отрадного для США при условии сохранения нынешних

тенденций мирового развития. Так, согласно одному сценарию, эра могу­щества США продержится еще несколько десятилетий, после которых нас­тупит их угасание, которое будет сопровождаться упадком американского экономического, политического и культурного влияния в мире. Второй сце­нарий исходит из появления у США конкурентов в лице ЕС и Китая, что трансформирует однополюсный мир в биполярный. В качестве третьего ва­рианта предлагается схема многополюсного мира, где собственными зонами влияния будут окружены США, ЕС, Россия, КНР и Индия. Наконец, чет­вертый сценарий мирового развития предусматривает параллельное сосу­ществование шести или семи сравнительно автономных цивилизационных центров: западного, латиноамериканского, восточноевропейского, ислам­ского, индуистского, китайского и японского *.

Изменения направленности глобализационных процессов могут состоя­ться также под влиянием пересмотра или конкретизации общей установки на открытость создаваемой глобальной системы, в которой ныне игнори­руется проблема того, кто в этом мире, какие двери, для чего и в каких слу­чаях должен «открывать»; или под влиянием общего прогресса обществен­ных наук, которые только сейчас начинают исследовать связь философских импликаций с изучением главных принципов «упорядочения мира»; или в результате осознания ограниченной пригодности принципов либерализма применительно к потребностям преобразований в переходных обществах: эти принципы, отрицая вмешательство государства в сферу экономики и индивидуальных свобод человека, одновременно не предусматривают регу­лирования существующих в обществе отношений и возложения на государ­ство новых обязанностей относительно граждан. Наконец, под влиянием обычного политического прагматизма, поскольку дальнейшие требования демократизации Мусульманского мира могут привести в современных усло­виях к замене демократическим путем дружеских к США режимов в Египте, Иордании и Саудовской Аравии на антиамерикански настроенные правите­льства исламских фундаменталистов. Прообразом этого может служить по­беда на выборах в Палестине движения «Хамас» весной 2006 г.

Естественно, что позиция ожидания инициатив в результате пересмотра сущности, целей и направленностей глобализационной политики развиты­ми мировыми государствами — не единственно возможная линия поведения стран Мусульманского мира. За ними еще остается определенное простран­ство для тактического маневрирования. Неслучайно на конференции, орга­низованной Чешской Академией Наук в мае 2001 г. и посвященной вопро­сам модернизации бывших соцстран, подчеркивалось, что, кроме трансфор­мации в сторону демократии и рыночной экономики, в мире существуют и два других пути: «социалистическая рыночная экономика» в КНР и пример стран победившего исламского фундаментализма ^[60][61].

Выделение двух последних в единую внесистемную категорию может оказаться довольно симптоматичным, если учесть вдобавок, что КНР пре­

тендует на превращение в самостоятельный полюс планетарного влияния, на лидирующую роль в третьем мире, жестко противится проявлениям лю­бых форм вмешательства с позиции силы, поддерживает идею создания «единого фронта борьбы против мирового диктата и гегемонизма», высту­пает за ликвидацию внешней финансовой задолженности стран периферии и сокращение разрыва в уровнях развития «Северу» и «Юга», осуществляет энергичные шаги, направленные на углубление сотрудничества с третьим миром на уровне международных профильных организаций: «группы 77», «группы 15» и т. п.

Для стран арабского региона существует и возможность дрейфа в других направлениях, например, в более жесткой позиции части развивающихся стран по отношению к «Северу» по вопросам смягчения протекционистской политики развитых мировых государств, контроля за деятельностью ТНК, большего доступа периферии к мировому капиталу и передовым техноло­гиям, равноправного торгово-экономического партнерства, перераспреде­ления мировых ресурсов, размежевания задач глобальной интеграции и за­дач достижения международной экономической безопасности.

В экономическом и политическом аспекте международного сотрудниче­ства значительные перспективы существуют у арабских стран на «евросоюз- ном» и «российском» направлениях. Траектория их выигрышного движения возможна и в пространстве американских, так сказать, «реабилитационных» программ типа провозглашенного президентом США Дж. Бушем в 2003 г. проекта поэтапного создания до 2013 г. зоны свободной торговли между США, Ближним Востоком и Северной Африкой. На региональном уровне определенный положительный эффект может быть достигнут за счет, скажем, переакцентировки задач создания Панарабской зоны свободной торговли — из средства коллективной интеграции в глобальное экономическое простран­ство в средство защиты от рисков со стороны этого пространства.

Вместе с тем, будучи способным привести к определенным положите­льным изменениям в краткосрочной перспективе, тактический уровень по­литики не в состоянии обеспечить условия формирования стратегий нацио­нального развития, которые предусматривают необходимость привлечения множества измерений пространства и времени, включение в расчет, кроме национальных базовых компонентов (эффективного руководства, хозяй­ственного потенциала, технологической обеспеченности и мотиваций со­циокультурной среды), внешних координат выбора — условий функциони­рования системы мирохозяйственных связей, проблем и перспектив взаимо­действия с государствами мир-системного ядра. И что особенно важно — реального желания развитых индустриальных государств влиять на мировое развитие в направлении возведения в степень закона провозглашенных гло­бальных ценностей и утверждения общепризнанной межцивилизационной модели планетарной интеграции, основанной на взаимодействии, а не на поглощении.