Западные подходы к определению путей развития государств третьего мира в эпоху глобализации

Парадоксально, что, несмотря на разочарование в либеральной филосо­фии, ведущие западные политики и финансовые учреждения в условиях глобализации продолжают отстаивать нерушимость либеральных принци­пов в контексте проблем развития стран третьего мира.

Контрпродуктивность и нереалистичность навязывания мусульманским народам курса развития основаного на современных западных неолибе­ральных принципах объясняется рядом причин. Во-первых, главный аспект западной культуры — отчуждение продуктов труда — не принимается здесь безусловно. Во-вторых, в Исламском мире с большим сомнением восприни­мают универсальные ценности Запада — дух предпринимательства, плюра­лизм мыслей и т. п. В-третьих, «атлантическая» и арабо-исламская культуры представляют две разновидности миропонимания, которые происходят от разных типов структур сознания — по классификации американского со­циолога Б. Нельсона — рационализированного и религиозного. К тому же, если в ведущих мировых государствах дифференциация религиозной и по­литической подсистем уже давно стала действительностью, то в мусульман­ском социуме стержнем мировосприятия остается убежденность в том, что в обществе изначально существует божественный порядок, который не подле­жит никакому обсуждению или оценке, и именно он определяет прошлое, настоящее и будущее.

Вполне понятно, что желание идеологов культурной глобализации под­талкивать преобразовательные процессы в направлении Мусульманского мира будет лишь усиливать в нем защитный рефлекс. «Опасность разнуздан-

ного насилия возникает всякий раз, когда существующий социальный поря­док оказывается под угрозой, — отмечает профессор Университета г. Корк (Ирландия) А. Саколчаи. — Проблема цивилизации, таким образом, — это проблема обновления или воспроизведения социального порядка, который оказался под угрозой» ¹.

Таким образом, в данном случае имеет место искусственное искаже­ние процессов распространения доминирующей культуры, что создает су­щественные проблемы не только для осмысления и конкретизации путей эволюции арабских стран, но и для самого источника культурной экспан­сии. Еще Э. Дюркгейм доказал, что по мере того, как человеческое сообщес­тво разрастается и занимает все большую территорию, коллективное созна­ние вынуждено подниматься над местными отличиями и, таким образом, становиться все более абстрактным, поскольку лишь самые общие ценности и положения могут разделяться всеми социумами, входящими в мировое сообщество. В этом — залог продуктивного и взаимозаинтересованного рас­ширения. Однако этот процесс ни в коей мере не должен быть насильствен­ным и форсированным.

В данной связи можно высказать предположение об усилении насторо­женного отношения лидеров мусульманских стран к перспективе распрос­транения культурного направления глобализации на исламское измерение, как и о возможности пересмотра данного направления с течением времени развитыми государствами.

Наконец, «политическая глобализация» как фактор «добровольно-при­нудительного» внедрения в общество арабских стран западных моделей по­литической демократии чревата новыми осложнениями для процессов со­циально-политического развития этих государств и расчета перспектив их исторического прогресса.

«Демократизаторская направленность» была, в частности, зафиксирова­на в качестве главного приоритета американской ближневосточной полити­ки в выступлении президента США Дж.

Сейчас трудно понять, почему демократия, составляющая высочайшее достижение «Атлантической цивилизации», была превращена относительно Арабского мира в вульгарный эталон, в который сторонники глобализа­ционной идеи стремятся втиснуть все культурное многоцветие арабско-ис­ламской самобытности. Существует же на Западе понимание, что «демокра­тия является результатом эволюционного процесса и представляет собой целостную форму, и что она не может быть просто возведена в ранг между­народной легитимности» ^[79][80]; как и глубокое знание специфики и структуры арабских обществ, фундамент которых составляют родо-племенные и кла­новые связи, определяет сформированное на основе исламской религии мировоззрение, существенно регламентирует традиционное давление семей­но-клановой группы или религиозного авторитета на свободу выбора лич­

ности в то время, как на макроуровне мусульманская среда в целом запрог­раммирована на уничтожение инакомыслия.

Самый тщательный учет этих особенностей побудил еще колониальные власти ориентироваться на исламский фактор, традиционные социальные структуры и трайбализм как на главные ориентиры разработки эффектив­ной политики в странах Азии и Африки.

Именно эти компоненты после деколонизации стали «частями единой ткани, объединившей государство и общество» в Арабском мире ¹, в то вре­мя как созданные здесь государственные институты и внедренные принци­пы политических процедур представляли не столько местные разновидности вестернизации, сколько искривленные на современный лад формы патриар­хальности.

Можно разве что строить предположения относительно импульсов, па­рализовавших у сторонников демократической глобализации понимание реального состояния дел в Арабском мире и стимулировавших своей поли­тикой перемещение восприятия западного демократического проекта в соз­нании мусульманского социума из разряда «утопий» на заре независимости в категорию «средства перерождения» в период интенсивной глобализации однополюсного мира и, в конце концов, в фактор «меры наказания» благо­даря усилиям Дж.

Возможно, сработала догма о том, что «сила может все». Возможно, ска­залось нарастание деформации самой демократической системы в странах Запада, которая размывает понимание границ и условий ее функционирова­ния. Ведь демократический проект здесь создавался под «рафинирванного» гражданина, для которого демократия должна была стать единственной выс­шей политической ценностью, а «заработал» на буржуа — то есть на гражда­нина и предпринимателя одновременно. Это двойное качество обусловило его двойную заинтересованность и в политической сфере, которая руковод­ствуется принципами демократии, и в сфере экономики, которая направ­ляется частной собственностью и рыночной конкуренцией. С течением вре­мени это же качество привело к подчинению политических интересов эко­номическим и к соответствующим качественным мутациям политического измерения.

Возможно, в данном случае сказался кризис политической науки в стра­нах Запада, обусловленный, по мнению итальянского политолога Д. Золо, тремя основными причинами: нынешней общей неопределенностью в осно­вах научного знания и, в особенности, в эпистемологическом статусе социа­льных наук; быстрым усложнением общественных явлений, которые поли­тическая наука стремится объяснить и спрогнозировать эмпирическим об­разом; возрастающим эволюционным риском, который угрожает демокра­тическим институтам в постиндустриальных обществах.

Еще в 1970-х гг. функционалистская и эволюционистская парадигмы в социальных исследованиях были вытеснены в западной науке «цивилиза­ционным подходом» и мультикультурализмом, в рамках которых, на базе на- ^[81][82]

работок школы Дюркгейма-Мосса, был осмыслен феномен множественнос­ти цивилизаций, раскрыта их сущность как исторически непостоянного яв­ления (в противоположность тезису о статической сверхисторической ку­льтурной матрице), подтверждены гипотезы о продолжительных траекто­риях цивилизационных модификаций и трансформаций, обоснована исто­рическая перспектива человечества как длительный путь творческого меж­цивилизационного взаимодействия.

Например, выдающийся американский исследователь К. Чейз-Данн на базе анализа исторических циклов экономической глобализации и их соотношения с культурной и политической глобализационными волнами, распространяющимися на периферийные культуры, раскрыл, в сущности, ключевую теоретическую закономерность корректного построения глобали­зационной стратегии современности. Он доказал, что культурный и полити­ческий типы глобализации идут с опозданием за столетним трендом нарос­тання экономической глобализации ¹.

А британские политаналитики Д. Хелд, Э. Макгроу, Д. Голдблатт и Дж. Перрейтон вплотную приблизились к раскрытию нынешней фазы гло­бализации как реального феномена, а не идеалистической утопии, в которой желаемое выдается за соответствующее действительности. В этой связи они акцентировали основное внимание на том, что глобализацию лучше всего понимать как ряд процессов, а не как «особое условие». Она не отражает, по мнению исследователей, ни упрощенной логики линейного развития, ни прообраза «мирового сообщества»; скорее всего, она свидетельствует о воз­никновении межрегиональных сетей и систем взаимодействия и обмена. В этом смысле вовлечение национальных и социальных систем в более широ­кие глобальные связи необходимо четко отграничивать от любого истолко­вания понятия «глобальная интеграция».

Понятие «глобальное», подчеркивают английские ученые, не синони­мично понятию «универсальное»; глобальная взаимозависимость не прису­ща в равной степени и единообразной форме всем народам и сообществам планеты. В этом измерении понятие «глобализация» следует отличать от по­нятия «конвергенция», поскольку глобализация не содействует усилению «гомогенности мирового сообщества» и «гармонии набирающих силу отно­шений. Наоборот, возрастающая взаимозависимость выступает скорее как источник конфликта, а не сотрудничества, генерирует страх и, как след­ствие, латентную враждебность» ^[83][84].

Итак, оказывается, что все точки давно расставлены, идея «паралле­льной» («синхронной») — экономической, политической и культурной гло­бализации — опровергнута, периодизация и последовательность глобализа­ционных волн установлена, приближение к осмыслению нынешней фазы глобализации однозначно подтвердило необходимость осторожного к ней отношения.

му-то решила засвидетельствовать именно дефиницию власти как разновид­ности исторического безумия.

Универсалистские подходы к созданию глобального миропорядка под предлогом перехода от «примитивной смешанности» к «дифференциро­ванной сложности» обусловили на деле расширенное воспроизведение жес­тких последствий его внедрения и, как результат, ущербность всей иерархии типов развития периферии — как «фаворитных», эндогенного («диффузио- нистская модернизация») и догоняющего, так и рожденных периферийной маргинальностью — ресурсного, мальтузианского и изоляционистского.

Так, эндогенный («диффузионистский») тип развития предусматривает включение развивающихся стран в мировую экономику, распространение на планетарной периферии инноваций, моделей потребления и организации производства, присущих индустриальным государствам, охват ее деяте­льностью ТНК по мере расширения рыночных отношений и углубления глобализационного феномена.

Однако несмотря на высокую степень интенсивности отмеченных про­цессов они не стали ведущими тенденциями, определяющими будущее стран третьего мира. Во-первых, потому что «диффузия» элементов структу­ры развитых государств в страны периферии часто носит конъюнктурный характер и не гарантирована от обратной эвакуации. Во-вторых, потому что привлеченные к странам периферии структурные элементы не функциони­руют здесь в рафинированном виде, а мутируют и эндогенизируются, поско­льку срабатывают местные механизмы самозащиты.

Таким образом и «диффузионистская схема» оказывается малопригод­ной для расчета на ее основе стратегий национального развития периферий­ных государств.

Согласно теории догоняющего развития, разрыв между возникшими уровнями развития ведущих и периферийных стран будет тем быстрее прео­долен, чем лучше будет налажено их партнерство в деле развития. Это «пар­тнерство» предполагает проведение в странах третьего мира экономических реформ, которые предусматривают нормативную модернизацию на основе промышленной диверсификации всей экономики, опоре на импортную тех­нологию и предоставление в этом деле технологической и финансовой ПО­МОЩИ Запада.

При этом модернизация рассматривается в традициях функциональной школы, трактуется как движущая сила исторического прогресса, интерпре­тируется как тотальная, принудительная и ведущая к радикальным измене­ниям в обществе. Данный процесс предполагает зависимость его продвиже­ния не столько от усилий периферийных стран, сколько от «доброй воли» развитых государств. К другим недостаткам модели догоняющего развития принадлежат, во-первых, пренебрежение закономерностями исторической эволюции, согласно которым отстающие страны ныне уже не способны не то чтобы догнать, но даже повторить путь развитых государств; во-вторых, искажение рациональной основы модернизационного процесса, который интерпретируется не в контексте согласованного многообразия схем социа­льно-экономического подъема периферийных государств, а через воспроиз­ведение ими схемы развития «Атлантической цивилизации».

Более того, модернизация в указанном случае противопоставляется тра­диционализму, который трактуется как главный источник застоя, а прогресс истории интерпретируется как движение от «традиционного» общества к «современному», образуя континуум «традиционное — переходное — совре­менное» общество.

Ресурсный, мальтузианский и изоляционистский типы развития яв­ляются побочным плодом глобальной политики мир-системного ядра, буду­чи, в сущности, разновидностями открытых форм социально-экономичес­кой деградации.

Опора в деле хозяйственного развития на экспорт сырья в условиях сис­тематического падения спроса на него в мировых индустриальных центрах постоянно снижает накопительный потенциал стран периферии, сокращает факторы ее роста и ведет к постепенному обострению здесь социальных, экономических и политических проблем.

Мальтузианский тип развития охватывает, по определению Дж. Сакса, группу стран Субсахарской Африки и Андского региона, которые, не владея достаточными запасами полезных ископаемых, сколько-нибудь развитым промышленным производством и имея низкую производительность аграр­ного сектора, бесперспективны с точки зрения привлечения иностранного капитала. Они расположены в зоне сложной тропической экологии и в них происходит сокращение подушного дохода ввиду быстрого возрастания чис­ленности населения, что ставит общество на грань выживания, провоцируя «мальтузианский кризис». Единственное преимущество в данном случае по сравнению с государствами изоляционистского типа развития состоит в большей приближенности к мировой акватории.

Страны изоляционистского типа, при наличии всех проблем, присущих предшествующей категории государств, имеют еще и такую особенность, как отдаленность от полосы океанско-морского побережья, что существен­но снижает саму возможность проявлений того ситуативного интереса, ко­торый возникает иногда у предпринимательских кругов Запада к «мальту­зианской группе».

По подсчетам Дж. Сакса, всего в Латинской Америке, Африке и Азии существует 28 внутриконтинентальных (то есть изолированных) стран с на­селением не менее 1 миллиона человек, которые остаются беднейшими и наименее развитыми на планете *.

Арабскому региону в целом присуще доминирование ресурсного типа развития при наличии ярко выраженных тенденций догоняющего развития и нарастании процессов «мальтузианского давления».

•Как видим, глобализация сама по себе не только не гарантирует всем развивающимся странам экономического прогресса и не дает «универса­льных рецептов» его достижения, но даже предложенные ею «фаворит­ные» стратегии развития не становятся залогом обеспечения устойчивого подъема.

¹См.: Sachs J. Globalization and patterns of economic development Weltwirtschaftliche Archiv / Review of World economics. — Tubingen, 2000. — Bd. 136. — H. 4 — P. 595, 596.

Кризис постколониального развития привел, с течением времени, к выдвижению ревизионистского направления научной мысли о развитии — имманентной периферийной отсталости, которая закрепляется мир-сис- темным ядром. Ее разработчиками выступили латиноамериканские ученые Р. Пребиш, Г. Франк, С. Фуртадо.

Представители этого направления, которое многими поддерживается и в наши дни, сделали большой вклад в определение соответствующих дей­ствительности закономерностей функционирования современной мирохо­зяйственной системы, в анализ отрицательных последствий экономической экспансии развитых государств в страны третьего мира, в изобличение рав­нодушия ведущих мировых игроков к проблемам народов периферии и т. п., очерчивая реальную систему координат современности. Однако и их разра­боткам был присущ тот же недостаток, что и концепциям, которым они про­тивостояли: они не предлагали конкретной альтернативной модели межци­вилизационного партнерства — через продуктивное взаимодействие, а не через поглощение.

Определяя качественные признаки препятствий на путях эволюции стран третьего мира, приверженцы теории имманентной периферийной отсталости подвергли решительному пересмотру не отдельные шаги и мероприятия в осуществлении процесса развития, а провели инвентаризацию всей системы ценностей, предложенной периферии «к употреблению» представителями за­падной «официальной» науки. Особое внимание было уделено модели разви­тия, которая была создана на Севере, потом распространилась, кое-где была искажена и сегодня по-разному имитируется на Юге; модели, достигшей своих рациональных границ, поскольку ныне она не в состоянии быть об­щеприемлемой и пронизана глубокими внутренними противоречиями.

Система ценностей, на которой строится модель развития стран Севера, предполагает поддержание экономического роста в качестве самоцели, а не средства социального прогресса; избрание в качестве критерия оптимально­го функционирования экономики принципов рынка, согласно которым стремление к прибыли базируется на отношениях антагонизма и соперни­чества; тенденцию к распространению атлантического господства в миро­вом масштабе путем навязывания другим собственной модели как универса­льной. Все эти особенности, по мнению оппонентов западного доминирова­ния, делают возможным использование «модели развития Севера» в странах периферии лишь для удовлетворения отдельных потребностей этих стран, на отдельных участках экономики и в ограниченные сроки.

Представители указанного теоретического направления, в частности А. Франк, придерживались также позиции, в соответствии с которой слабо- развитость является вовсе не следствием исторического отставания стран третьего мира, а наоборот — именно продуктом развития господствующих государств. Развитие одних и слаборазвитость других — это две стороны од­ного и того же процесса экспансии и интеграции мировой системы по пра­вилам доминирующего центра.

Другой теоретик этого направления, В. Барсело, доказывает, что кон­цепция «пределов развития» для периферийных стран носит искусственный характер, обусловленный тенденциями, которые генерируются развитыми

мировыми государствами, в частности, распространением рецессивных и инфляционных процессов в индустриальных странах, углублением кризиса международной финансовой системы, обвалом цен на сырье, появлением новых переменных величин в развитии общества, кризисом форм междуна­родного экономического сотрудничества, экспортом неадекватной к мес­тным условиям западной институциональной модели, международным раз­делением труда в интересах капитала, отрицательными для бедных стран ре­зультатами международной торговли.

Еще один сторонник упомянутого направления, С. Амин, обращает вни­мание на планетарные последствия современного кризиса западного общес­тва, который вытекает из дисбаланса между требованиями демократии и од­носторонней диктатурой рынка. В этом контексте риски глобализации он ус­матривает в том, что само указанное противоречие между капиталом и тру­дом, содержащее перспективу взрывного конфликта рынка и демократии, выводится глобализационными процессами на уровень планетарной угрозы.

Как уже отмечалось, выискивая и исправляя ошибки в западных схемах понимания современного мироустройства и законов развития человечества, сторонники теории имманентной периферийной отсталости содействуют приближению к пониманию реального состояния дел, движущих сил и пер­спектив развития современной цивилизации. Однако призывая к внедре­нию других принципов, на которых могли бы строиться общество, экономи­ка и развитие, отличающиеся от господствующей либеральной модели, сами они пока что не создали такой модельной альтернативы.

Не могут рассматриваться в качестве конструктивной основы для разра­ботки стратегий развития периферийных государств и существующие нара­ботки марксистской идеологии, поскольку марксистские теоретики интере­совались прежде всего классовым обществом, а не традиционным, исследо­вали феномен колониализма и неоколониализма скорее в контексте его влияния на экспансию капитализма в мировом масштабе, чем в плане структурных изменений в автохтонных обществах.

Наконец, к конкретным результатам с определением целей, стратегий, схем и механизмов прогресса стран третьего мира не привел пока что и твор­ческий поиск в пределах «четвертой», по определению И. Валлерстайна, «волны» антисистемного движения (ее предшествующие фазы — «маоизм»; «новые социальные движения» — экологическое, феминистское и прочие; «ассоциации борьбы за права человека»), оформившегося в 1999 г. во Все­мирный социальный форум.

Его нынешние знаковые фигуры — Д. Бенсаид, С. Латуш, П. Вивере, Д. Плион, Р. Ханел, Н. Белларжеон — сосредоточились не столько на том, «чтобы закрыть Уолл Стрит», сколько «на изобличении могущества капита­ла во имя определенных судьбоносных приоритетов, которые должны слу­жить человечеству:... на экологических рисках, на нищете и маргинальнос­ти, на защите социального сектора» и т. д. Однако «никто из них не смог еще сформулировать общую теорию, альтернативную неоклассической модели, на которой основывается первенство неолиберальных мыслителей» *.

¹ Le Monde. — 2003. — 21 janvier.

Бесспорно, что творческие прорывы новых научных исследований, ло­мая устаревшие мировоззренческие конструкции, существенно расширяют границы представлений о социальной вселенной, о путях и закономернос­тях развития человечества. Вместе с тем, засевая поле человеческого созна­ния зернами новой рациональности, ни одна из современных теоретических конструкций так и не приблизилась к объяснению первоисточников изме­нений в традиционном обществе мусульманских стран, ни тем более к обо­снованию направленности и динамики этих изменений в стратегической перспективе.

Более того, новые подходы совсем не застрахованы от возведения на их основе апокалиптических сценариев будущего человечества. Вспомним в этой связи хотя бы размышления С. Хантингтона о неизбежности столкно­вения цивилизаций, которые явно или опосредованно опираются на тезис о множестве цивилизаций и признании уникальности путей их развития, од­нако содержат в своей основе мысль о том, что цивилизации в процессе своей эволюции не только не конвергируют, но что фундаментальные отли­чия между ними лишь нарастают и обостряются.

В целом же, как представляется, общая проблема поиска теоретического фундамента, на базе которого могут быть сформированы стратегии нацио­нального развития мусульманских стран, состоит в эклектизме соотношения компонентов любой комбинации факторов развития, требующихся для це­лостного решения этих задач.