ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ СТАТУС ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Переход к III тысячелетию знаменуется превращением глобализации в де­терминанту цивилизационных процессов XXI в., их типологическую характе­рологию. В полной мере развернувшись во второй половине XX в.

В определенном смысле с современной глобализацией можно связывать новый этап сапиентации человека. Ведь в эпицентре глобализации оказалось формирование спутниковой связи и Интернета, мировых информационных и социокультурных потоков, что позволило подключить человеческий интел­лект ко всему объёму знаний, выработанных человечеством, проложить доро­гу мышлению на кооперативной, планетарно-компьютерной основе, создать своего рода «мозг планеты». Перед человечеством открылся универсум миро­вой информации и возможность выхода в виртуальные миры, на широты по­тенцирования всего многообразия экзистенции. Сбылась метафора мудрого Лао-цзы, что бороздить Вселенную можно, не выходя из своего дома.

Цивилизационная многоаспектность глобализации создает определенные трудности ее исследования и оценки. В том, что в настоящее время обознача­ется термином «глобализация», сплелись и суммировались глобализационные процессы различной исторической природы и временной определенности, относящиеся к различным сферам протекания. Глобализация имеет давнюю предысторию, заданную прежде всего формированием всемирной истории.

Развертывание истории как всемирного процесса уже выступает фактиче­ской глобализацией в сферах разностороннего взаимодействия народов, стран и локальных цивилизаций.

Развитию всемирной истории отвечает и формирование мировой политики, мировых стратегий международных отношений. Начиная с Вестфальского мира 1648 г., возникают претензии на правовое мироустройство. А в настоящее время происходит политическая институализация глобализации мировых процессов.

С XX в. начинается другой тип глобализации, обозначенный развитием ноосферы, раскрытием информационных основ геоэволюции человека и пла­нетарных феноменов жизни. Развитие природы подвело к необходимости вмешательства разума в геохимию и биосферу планеты, использования куль­турной энергии агротехнологии и искусственного отбора как альтернативы возрастанию энтропии, противодействия рассеиванию полезных признаков в

эволюции биологических видов. Эта необходимость начала реализовываться в меру распознания генетической информации, общей для всего живого, и ее взаимодействия с социокультурной информацией. Витальный аспект челове­ческой деятельности и ее интеллектуальных стратегий приобрел общеплане­тарный масштаб, что и позволило говорить о формировании ноосферы как особенного типа глобализации в сфере «мудрости жизни».

Начиная с 60-х гг. XX в., началась глобализация предметного поля совре­менной цивилизации, которая, собственно, и стала идентификацией универ­сальных интегральных процессов на переломе тысячелетий. Здесь уже на пер­вый план выступало не просто масштабное расширение человеческой деяте­льности (которое было и ранее), а универсальная структуризация ее механиз­мов и результатов.

Это выразилось в образовании общих для всего человечества структур на­учных технологий, появлении универсального пространства электронных ком­муникаций, общемировой компьютерной сети (Internet), развертывании кон­фигурации мирообусловленности хозяйственной деятельности и ее планетар­ных геоэкономических структур и, соответственно, институализации между­народных финансовых потоков вплоть до создания глобальной финансовой инфраструктуры, управляемой транснациональными корпорациями, стерео­типизацией ряда аспектов обихода и моды, агрессии космополитических нор­мативов массовой культуры. Иначе говоря, интенсифицировалось формиро­вание общечеловеческой надстройки над всем многообразием исторической деятельности за счет глобализации ее технологических, хозяйственных и ин­формационных структур.

Такая глобализация, характеризуемая планетарными структурами надци­вилизации, опирается на ресурсы всемирной истории и ноосферной эволю­ции (которые обладают своим глобальным масштабом), но детерминируются главным образом результатами и ходом научно-технической революции. А эта революция порождена внутренними, имманентными свойствами западной цивилизации с ее императивом технической рациональности, фаустовского духа, преобразования мира, владычества над сущим, прометеевской дерзости перехождения пределов, установки на инновационную активность, «соперни­чества с Богом» в построении искусственного Космоса. В результате глобали­зация приобретает западноцентристскую конфигурацию.

Глобализация тем самым обнаруживает ценностные ограничения, ибо па- радигмизирует лишь часть ценностного потенциала цивилизационного про­цесса. Она ориентирована на все предметное поле этого процесса, включая цивилизации Востока, но реализует лишь возможности хозяйственной одно­родности мировой экономики, общечеловеческого статуса технологий элект­ронного производства и планетарных коммуникаций.

При этом остается воспроизводимой (иногда даже в расширенном вари­анте) принципиальная культурная дифференциация региональных и нацио­нальных культур.

Особенность современного цивилизационного процесса как раз и состоит в том, что он противостоит тем тенденциям нивелирования национальных ра­зличий, которые были характерны для индустриального общества, направлен­ного на унификацию и стандартизацию производства. В рамках индустриаль­ной эпохи такая направленность была необходимой, ибо она обеспечивала интеграционные возможности социоэкономического развития на моноцент- рической основе.

Но современная глобализация опирается на компьютерные сети своего обеспечения. А эти сети за счет своего быстродействия позволяют осуществ­лять интеграцию на полицентрической основе. Полицентризм принятия ре­шения и, соответственно, автономность подсистем не являются препятствием для компьютерной техники в реализации согласованного, кооперативного действия всех составляющих интегративной системы, возможности ее функ­ционирования как единого целого.

Конечно, одной возможности интеграционного действия на полицентриче­ской основе недостаточно. Необходимы еще определенные социополитические условия. Но они уже относятся не к процедуре глобализации, а к ее политичес­кой институализации, связанной со стратегией западных стран по превраще­нию этой глобализации в вестернизацию, агрессивной относительно нацио­нальных, культурных и государственных различий на международной арене.

Политическая стратегия вестернизации имеет, однако, ограничения: она упирается в не менее глобальную децентрализацию социально-культурных регионов мировой истории. Так, даже при наличии геофизических аналогий, одинаковости товарно-денежного обмена и электронных средств информа­ции социально-культурные особенности таких регионов, как дельта Меконга, фьорды Норвегии, Тибет и Швейцария, Цейлон и Исландия, столь разитель­ны, что возникает впечатление различных миров.

При всем возможном пересечении культур этих сообществ, мировых реги­онов и стран различия между ними имеют нередко архетипическую природу. Для Дальнего Востока приоритетны коллективизм, патернализм (государство или фирма — аналог семьи), ценность ритуала, верховенство долга над сак­ральными ценностями, а любовь акцентируется лишь как верность старшим, традициям, прошлому. Для Мусульманского мира наивысшим принципом является закон, установленный в прошлом Аллахом и не нуждающийся в че­ловеческой санкции, а ценность жизни дополняется ценностью смерти. Евро­па, напротив, сочетает закон с принципом благодати, когда юридические установления могут потребовать личного обращения к Богу, исповедует пер­сонализм, гуманизм, любовь к ближнему провозглашает высшей заповедью.

Примечательны различия архетипов культур Китая и Европейского мира. В Китае знание вторично по отношению к мудрости, а инновация приспосаб­ливается к традиции как к главной ценности. Для китайской культуры между знанием и бытием не существует кантовской расщелины, ибо знание — «недоразвитие действия». В Китае знание вне инструментального использова­ния, вне прагматической ценности лишено смысла, в то время как в Европе

знание может существовать вне практического контекста, когда оно (как в Греции) знаменует духовность как таковую, характеризует личное достоинст­во, имеет риторическую ориентацию.

Европейская культура рассматривает абстракцию как путь к истине, в то время как в Китае имеет место недоверие к абстрактным построениям, куль­тивируется ставка на наглядность, очевидность, а не на логическое доказате­льство, ставка на афористическое указание, а не на полемику. Вместе с тем китайская цивилизация исповедует важность меры практической деятельнос- тии, ее согласие с благоговением к природному, а не искусственному.

Таким образом, цивилизационный процесс во всемирно-историческом масштабе несводим к глобализации. Она не ликвидирует этнической полиси­стемности планеты и фундаментальной дифференциации культур с их ценно­стной спецификой и архетипами. Человечество было и остается этническим архипелагом. Это и создает оппозиционный фон глобализации, более того, вызывает обратную волну относительно радикализации программ общеплане­тной унификации человечества.

Такая обратная волна не менее примечательна в современном мире, неже­ли глобализация. Если мировая история в цивилизационном отношении дви­галась, образно говоря, с Востока на Запад, а с Нового Времени обернулась движением с Запада на Восток, то в настоящее время Европоцентрическая конфигурация глобализации вызывает серьезное сопротивление со стороны восточной архаики и восточной специфики цивилизационной периферии со­временного мира.

Цивилизационные сдвиги в современной истории, связанные с глобали­зацией, сопровождаются альтернативной тягой к тоталитарной архаике. Рез­ко усиливается влияние мусульманского фундаментализма и подобных ему стратегий африканского тоталитаризма. Обратная волна восточно-буддистс­кого влияния, увлечения идеологией Дзен, буддистских сект, мистикой су­физма и восточных единоборств создает конкурентную среду модерным за­падным культурам, а иногда и поражает их соблазном западно-восточного синкретизма.

Знаменателен размах современного неоязычества. Шаманство уже объяв­лено официальной религией Тувы. Знахарство, колдовство и сатанизм, столь родственные силам антиистории, находят приют в цивилизационных центрах западного мира. Провозглашается освобождение от диктата истории.

В Англии, например, расширяется популярность кельтских мифов, язы­ческого культа Викки. Американский этнограф Т.Розак пишет по этому по­воду:

«Странные юноши и девушки с коровьими колокольчиками и первобыт­ными талисманами, которые собираются в общественных парках и пустын­ных местностях для того, чтобы устроить невероятные церемонии..., возвра­щают нам образ палеолитического племени. Оно, совершая священные риту­алы, находилось в состоянии грубого равенства, которое предшествует госу­дарству, классу и статусу. Это поистине диковинный радикализм, который обращается за вдохновением к доисторическим прецедентам»^[850].

Иначе говоря, глобальный технологизм современной цивилизации прово­цирует в качестве своего обратного результата первобытный мифологизм, ко­гда колдун, шаман и знахарь рассматриваются как своего рода доисторичес­кий технолог. А в таком неоязычестве есть тоже свой глобализм. Ведь мифо­логия и язычество используют универсальные структуры взаимоотношения человека с природой в виде медиаторов связи земного и небесного, архетипов бессознательного и тотемов. В результате универсальные структуры глобалис- тических моделей будущего встречаются в современном мире с универсаль­ными мифологическими структурами.

Даже внутри цивилизационного процесса, идущего под сигнатурой глоба­лизации, происходит актуализация прошлого. В США нарастает интерес к об­щинным формам общежития. Как известно, уже семь миллионов американ­цев живут в общинах. В Израиле реализуются ветхозаветные ценности жизни. Прав оказался М.Камю, когда писал:

«Лишенные посредников, изгнанные из прекрасного мира природы, мы опять очутились в мире Ветхого Завета, зажатые между царством жестоких фараонов и неумолимыми небесами» ^[851].

Обратная волна восточных влияний, феномен актуализации прошлого и неоязычества, стремление сбросить «груз истории» и вернуться к универ­сальным формам мифологического единства с бытием ограничивают сферу и зоны эффективности глобализации в цивилизационном процессе. Здесь высвечиваются и болевые точки этого процесса, его переломы и срывы. Ведь развитие современной цивилизации сопровождается цивилизационным вы­рождением в значительных регионах планеты, включая Афганистан, Камбо­джу, Сомали, Чечню и «зоны смерти» в государствах африканского тоталита­ризма ⁴θ.

Применительно к анализу границ глобализации напрашивается аналогия с результатами мировой стратегии Александра Македонского, попытавшегося навязать Востоку греческий образ жизни. Эта стратегия отвечала программе Аристотеля универсализировать нормы афинского социума. Однако гречес­кая экспансия Александра Македонского, приблизившись к границам ойку­мены античной эпохи, породила обратную волну культурных влияний Восто­ка с его имперскими принципами, деспотией, мистикой и магическими риту­алами. В результате вместо глобализации образа жизни Афин возник элли­низм с его синкретизмом западных и восточных элементов.

Глобализация и в настоящее время составляет лишь верхний этаж*циви­лизационных процессов. А эти процессы — многоэтажны. При этом этажи- рование уровней цивилизационного процесса определяется не по принципу: «что выше — то важнее», а по инновационным надстройкам над традицион­ными уровнями.

Верхние этажи цивилизационного процесса характеризуют крупные ин­новационные сдвиги от результатов научно-технического прогресса до фор­мационных преобразований социально-экономического типа и политических

трансформаций мирового сообщества. Базовый же уровень (и в этом смысле предпосылки цивилизационного процесса) определяется антропологически­ми характеристиками, т.е. модусами человеческого бытия, связанными (выра­жаясь языком «Немецкой идеологии» Маркса и Энгельса) с «производством и воспроизводством человека».

К этому необходимо также добавить стереотипы быта, традиции, мента­литет этнических культур и национальных ценностей. Уже К. Маркс различал категории «Zeselshaft» (т.е. общество) и «Zeselwesen» (т.е. первичные коллек­тивы типа семьи и рода, землячества, этноса). Последние, в отличие от боль­ших социумов мировой истории, являются сквозными структурами всех со­циальных преобразований верхнего уровня, обеспечивают инвариантное, ар- хеотипическое начало в общечеловеческом массиве инноваций.

Иногда различия в культурном и языковом сознании этносов могут быть столь разительными, что создают впечатление другого типа мышления. На­пример, японцы психологически не восприняли драму Ромео и Джульетты (по пьесе Шекспира) как трагедию, ибо, по их представлению, совместная смерть возлюбленных в случае невозможности брачных уз является высшим актом любви. Странными с позиции европейца являются и лингвистические образы тематики европейской художественной классики. Например, тема «Войны и мира» Л.Толстого определяется на японском языке таким образом: «Плач цветов и скорбящие ивы. Последний прах в Северной Европе», а «Капитанская дочка» А.Пушкина переводится так: «Сердце цветка и думы ба­бочки. Последние вести из России».

Сказанное не отрицает возможности общечеловеческой надстройки над всеми различными способами самоидентификации людей на этническом уровне. Ведь не только цивилизационный процесс является многоэтаж­ным. Многоступенчатым оказывается и национальное сознание, которое включает и специфическое, и обшее в жизни народа. Необходимо только учесть возможности восхождения на более высокие этажи человеческой экзистенции.

Многоуровневая система цивилизационного процесса позволяет вы­явить области, точнее, аспекты, наиболее благоприятные как для разверты­вания глобализации, так и для сохранения базовой специфики культур и эт­нических ценностей. Более того, этот процесс раскрывает возможность за­действования специфики конкретных форм этнокультурного разнообразия мира для усиления мотивации экономической результативности глобализа­ции. Тем самым оказывается возможным ввести комбинированные стандар­ты преимуществ и глобализации, и спецификации в состав современной ци­вилизации.

Речь идет о том, чтобы за волной восточной архаики и тоталитаризма, ко­торая связана с негативными последствиями глобализации и ограничивает сферы ее влияния, не потерять видение компенсационных возможностей ценностного ресурса восточных цивилизаций. Ведь такие традиционные цен­ности Востока, как принцип коллективности, патернализма, роль государства в хозяйственной деятельности, культ духовности в его противостоянии агрес­сивному потреблению, благоговения перед природой (в сравнении с западны­ми индустриальными мотивами превращения ее в сырье, лишенное святос-

ти), веры в партнерство как альтернативы неограниченной конкуренции, им­ператив долга в его оппозиции произволу частных интересов, серьезное отно­шение к слову в отличие от инфляции вербальной информации в западном мире и многое другое — все эти ценностные позитивы могут оказаться весо­мыми и в современном западном мире.

Итак, многообразие путей и уровней цивилизации является основой и необходимой предпосылкой как процессов национальной идентификации культур и народов, так и глобализации мировой истории в общечеловеческом универсуме.