ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Рассмотрение становления, социокультурной природы, обшей структуры и отличительных черт макроцивилизационной системы современности по­зволяет по-новому оценить две основные тенденции цивилизационного раз­вития современности: глобалистскую моноцентрическую Западную, Западно­европейско-Североамериканскую или Североатлантическую и адаптацион­но-полицентрическую — Дальневосточную, Японско-Китайскую.

Переживаемый нами рубеж тысячелетий ознаменован существеннейши­ми планетарными изменениями. В самом начале 1990-х гг. некоторым каза­лось, что сущность этих изменений состоит в победе Запада над СССР, ши­ре — в том, что с крахом коммунизма, как заявил Ф.Фокуяма, западная мо­дель общественного устройства остается единственной и безальтернативной. Выводы Ф.Фокуямы уже їогда вызвали многочисленные возражения, в част­ности, со стороны 3.Бжезинского, который указывал на конфессионально­фундаменталистские формы неприятия основ западного общества представи­телями других цивилизаций. Вскоре последовал и ответ С.Хантингтона, что эпоха глобализации чревата «столкновением цивилизаций», а не всеобщим смиренным благоговением перед Западом как единым для всех идеалом.

Реалии последних лет заставляют склоняться к хантингтоновской оценке современности как своего рода «точке бифуркации» цивилизационной исто­рии. Старые принципы поддержания устойчивости мировой системы пере­стали работать, и перед человечеством открывается спектр новых возможнос­тей через взаимодействие различных цивилизаций с их собственными социо­культурными основаниями. Стремительный экономический подъем Китая и нарастание антизападных настроений во всем мире, особенно в мусульманс­ких странах, дают основание сделать вывод, что перспектива установления «нового мирового порядка» под эгидой Соединенных Штатов не является безальтернативной.

В настоящее время мы подходим к завершению некоего десятитысячелет­него всемирно-исторического цикла, соответствующего периоду становления и развития мировой цивилизации в ее привычных для нас формах.

капитализм, прагматизм, техницизм и пр.), в течение двух столетий (с момен­та промышленного переворота в Англии) развил немыслимые для предшест­вующих эпох производительные силы. Он создал всемирную финансовую си­стему и (в результате компьютерного переворота) всемирное информацион­ное поле. Это поле становится основой функционирования глобального уров­ня мировой истории.

На планете сложилась жесткая иерархия, покоящаяся на трех формах до­минирования Запада: финансовой (транснациональные компании, базирую­щиеся преимущественно в США), военно-политической (превращение НАТО под главенством США в единственного «мирового жандарма») и информаци­онной (благодаря бесспорному лидерству США в соответствующей сфере тех­нологий). Информационная гегемония в настоящее время начинает играть определяющую роль по отношению к двум первым. Поэтому новый тип об­щества, на наших глазах утверждающийся в наиболее развитых странах и иг­рающий определяющую роль в планетарном масштабе, вполне можно назы­вать информационным.

Очевидно, в планетарном масштабе 90-е гг. XX в. можно считать време­нем вступления человечества (в лице группы наиболее развитых стран) в ин­формационную эпоху, притом что большинство государств еще пребывают на предшествующей стадии развития.

Стремительный рывок вперед Японии и вслед за ней «восточноазиатских тигров» в послевоенные десятилетия, произошедший на наших глазах мощ­ный подъем Китая заставляют по-новому осмыслить киплинговское «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут». Приходится конста­тировать глубочайшее взаимопроникновение Запада и Востока в течение XIX, а в особенности XX в.; причем взаимопроникновение как на материальном, вещественно-технологическом, так и духовном уровнях, тем более в условиях складывающейся глобальной информационной системы.

Господство государственно-бюрократического способа производства в большинстве древних и средневековых цивилизаций Востока так или иначе дополнялось частным сектором с присущими ему товарно-рыночными отно­шениями. Однако и Запад не обходился без государственного вмешательства в экономическую жизнь. Во многих случаях правительство брало на себя и собственно организационно-хозяйственные функции. XX век продемонстри­ровал крайнюю поляризацию как западного, товарно-рыночного, так и восто­чного, государственно-планового, принципов организации экономической жизни (США с Великобританией в первой трети столетия, с одной стороны, и СССР с КНР в периоды после коллективизаций — с другой). Однако, дове­денные до своего логического предела, обе эти системы оказались в тяжелей­шем кризисе.

Кризис капиталистического общества со всей полнотой раскрылся в 1929 г. и следующие годы «великой депрессии». Его преодоление было связа­но с решительным дополнением рыночных регуляторов государственными, если угодно — командно-административными. Приатлантический Запад, прежде всего США, но также Великобритания и Франция, ориентировались в этом деле на концепцию Дж. Кейнса, ставшую идейной основой «нового кур­са» Ф.Рузвельта. Та же направленность на установление государственного

контроля над частным капиталом при взаимодополнении принципов рыноч­ной и плановой регуляции определяла, в сущности, и экономический курс на­ционал-социалистов в Германии. Однако политика последних, основываясь на квазимифологичной преступной идеологии, привела соответствующие ре­жимы к быстрому краху.

В результате разгрома нацизма и утверждения в Западном мире гегемонии США основанный на кейнсианстве атлантический вариант реорганизации глубинных основ буржуазного общества полностью возобладал и обеспечил стремительный экономический взлет послевоенной Западной Европы. Тяже­лейший кризис Западной цивилизации как таковой, потрясавший ее основы между 1914 и 1945 гг., был преодолен в кратчайшие сроки. Из полосы тяже­лейших испытаний западный мир вышел обновленным.

«Холодная война» с ее беспрецедентной гонкой вооружений и пропаган­дистской рекламой принципиально различных «образов жизни» истощила СССР, ослабленный резкой конфронтацией с коммунистическим Китаем в 60—70-е годы. Однако коренной причиной краха СССР и провала экспери­мента построения коммунизма советского образца были внутренние пороки его общественной системы.

Советский эксперимент показал, что новую цивилизацию невозможно построить на атеистическом фундаменте. Советское общество не имело обще­человеческого духовного основания. К тому же коммунистический строй не сумел создать эффективной системы трудовых мотиваций. Когда репрессив­ная машина стала сбавлять обороты, стало очевидным, что на мизерную зар­плату во имя эфемерных лозунгов добросовестно работать мало кто станет. Поэтому можно только удивляться тому, как долго не переводились люди, самоотверженно трудившиеся, заведомо зная, что их усилия материально компенсированы не будут. Объяснить это можно только инерцией народно­христианского отношения к труду как к внутреннему долгу. Однако сила этой инерции иссякала и в настоящее время почти выдохлась.

Существеннейшим моментом было то, что советский коммунизм, общест­венно-экономический строй которого основывался на государственно-плано­вом регулировании всего народнохозяйственного механизма, вовремя не су­мел соединить командно-административные регуляторы с рыночными меха­низмами. Такие попытки предпринимались в больших или меньших масшта­бах неоднократно (НЭП, неуклюжие хрущевские преобразования, попытка проведения реформы А.Косыгиным в середине 60-х гг.).

Крах всех попыток реформирования советской системы определялся не только некомпетентностью партийных лидеров, но в еще большей степени их незаинтересованностью выпускать из своих рук какие-либо секторы хозяйст­венной, общественной и культурной жизни. Не усматривая в проведении ры­

ночных реформ острой необходимости, они не хотели рисковать, не будучи уверенными в том, что в условиях экономической либерализации сумеют со­хранить над обществом всю полноту прежнего контроля.

Иная ситуация характерна для Дальнего Востока. Уже великие преобразо­вания в Японии, начавшиеся сразу после революции 1868 г., продемонстриро­вали сознательное, целенаправленное стремление правительства во главе с им­ператорским домом создать систему, опирающуюся на инвариантные основы национально-цивилизационной идентичности, при широком, но продуман­ном, избирательном, сепарированном заимствовании западных передовых до­стижений, необходимых для выживания в мире колониальных захватов. Коне­чно, как показала история, не все было сделано с самого начала верно. Япония впала в соблазн милитаризма и поплатилась за это разгромом во Второй миро­вой войне. Однако сама кардинальная программа была определена правильно, что продемонстрировал экономический взлет Японии (а затем и опиравшихся на ее опыт Южной Кореи и Тайваня) в послевоенные десятилетия.

Еще большее всемирно-историческое значение приобретает модерниза­ция Китая 80—90-х гг., демонстрирующая умелое и эффективное соединение государственно-плановых и рыночных механизмов регуляции экономической жизни в масштабах огромной страны. Благодаря включению рыночных меха­низмов, но при сохранении политической стабильности жесткими методами, страна в считанные годы преодолела экономическую разруху и обеспечила стабильный и стремительный рост производства. Эта позитивная тенденция сохраняется по сей день. Потрясший Азиатско-Тихоокеанский регион фи­нансовый кризис 1998 г. Китай фактически не затронул.

Возникает естественный соблазн применить в Украине успешный опыт реформирования ряда азиатских стран, сознательно развивавших в последнее время рыночные механизмы экономического регулирования.

Как показал китайский опыт, без возрождения внутреннего рынка в соот­ветствии с целенаправленно разработанными и проводимыми государствен­ными органами программами, без сильного государства как арбитра всей хо­зяйственной жизни и установителя единых правил для всех, не может быть и речи о прорыве в постиндустриально-информационное общество. Китайцы нашли удачный, отвечающий национальным условиям вариант реформ Нам это еще предстоит сделать, научившись адаптировать лучшее из мирового опыта к собственным национально-цивилизационным социокультурным условиям. Бездумное «западничание», слепое следование предлагаемым аме­риканцами неолиберальным моделям уже продемонстрировало свою губите­

льность. Угрозы такого же примитивного «восточничания» пока нет, а китай­ский опыт может быть нам ближе, поскольку наша социально-экономическая система изначально гораздо более подобна к прежней китайской, чем к совре­менной англо-американской.

Таким образом, в современном мире мы видим две конкурирующие моде­ли экономического роста — Западную, Североатлантическую, и Дальневосто­чную. Обе они основаны на тонком сочетании государственно-плановых и рыночных механизмов. Однако их принципиальное отличие состоит в том, что в первом случае кризис был порожден гипертрофией частно-рыночных отношений, и его преодоление было связано с включением механизмов цент­рализованной регуляции кейнсианского образца. Во втором же, наоборот, кризис определялся доведением до абсурда принципа государственного упра­вления народным хозяйством, а его преодоление обеспечивалось включением рыночных механизмов, компенсирующих однобокость командно-админист­ративной системы.

Иными словами, если смотреть на вещи в масштабах всемирно-историче­ского процесса, XX век продемонстрировал исчерпание возможностей как традиционно восточного, так и традиционно западного типов социально-эко­номического развития и предложил две формы их синтеза: Североатлантичес­кую и Дальневосточную. Первая, реализованная на Западе в течение второй трети уходящего века, с крахом СССР обеспечила себе планетарное преобла­дание. Но вторая, раскрывающая свои широкие возможности в течение двух последних десятилетий, при дальнейшем сохранении той же тенденции обес­печивает себе в обозримом будущем не менее важную роль в цивилизацион­ном развитии наступающего века.

Очевидно, две основные линии социально-экономического развития, оформившиеся в мировом масштабе еще на стадии поздней первобытности, в XX в. продемонстрировали свои предельные формы, исчерпали собственные продуктивные возможности и вступили в процесс глобального взаимодейст­вия, обогатившись использованием ранее не свойственных каждой из них ре­гуляторов: западная — планового, а восточная — рыночного. С таким состоя­нием своих общественно-экономических систем Североатлантический Запад и Дальний Восток вступают в информационную эпоху.

Менее определенно просматриваются и различные формы синтеза базо­вых принципов религиозно-мировоззренческих традиций западного, иудео- христианско-мусульманского, и восточного, индуистско-буддийско-конфу­цианско-даосского, миров. Вопрос о необходимости их синтеза, поставлен­ный еще Мани в III в., неоднократно поднимался как в Азии, так и в Европе в последующие столетия. XX век в этом отношении дал множество имен и под­ходов, однако ни один из предложенных вариантов такого синтеза во всемир­ном масштабе не смог составить конкуренции традиционным религиям типа ислама, христианства или буддизма.

Вместе с тем нельзя не заметить, что монотеистические идеи в той или иной форме становятся все более привычными в регионах Южной, Юго-Вос­точной и Восточной Азии, тогда как концепция перевоплощений, хорошо из­вестная в Античном мире (орфики, Пифагор, Платон, Плотин и пр.), со вре­мен А. Шопенгауэра становится все популярней на Западе. При этом Восток

все более ценит западную активистскую, направленную на активное преобра­зование мира установку, тогда как на Западе распространяется близкое к вос­точному мироощущению восприятие природы как самоценной данности, на которую человек не вправе смотреть лишь как на объект удовлетворения собс­твенных потребностей. В отдаленной перспективе эти тенденции могут при­вести к постепенному становлению некоего надконфессионального глобаль­ного сознания.

Как известно, инициатором глобализации и ее локомотивом выступал и выступает Запад. К моменту начала его всемирной экспансии на планете уже столетиями существовала система взаимосвязанных (в пределах Старого Све­та) региональных цивилизаций. Каждая из них (Китайско-Дальневосточная, Индийско-Южноазиатская, Мусульманско-Афразийская, а также северная филиация Восточнохристианского мира, стремительно разраставшаяся в Рус­ско-Евразийский мир) имела вполне определенные, свойственные именно ей социокультурные, в частности религиозно-ценностно-мотивационные осно­вания, а также сбалансированную на основании многовекового опыта систе­му взаимодействия общества и окружающей среды.

Своей колониальной экспансией Запад уничтожил одни (доколумбовые цивилизации Америки), подчинил другие (Индия, Северная Африка, Юго- Восточная Азия и пр.) и дестабилизировал третьи (Китай, Иран и пр.) социо­культурные системы. Реальное сопротивление оказали лишь Россия, сознате­льно перенимавшая многие, главным образом военно-технические, достиже­ния Запада, и Япония, закрывшаяся от западных воздействий на два с поло­виной века.

В настоящее время становится все более ясным, что победа коммунизма в православной России, а затем и в конфуцианском Китае (в абсолютном боль­шинстве других стран он был навязан СССР) была не чем иным, как своеоб­разной реакцией на западную экспансию во всем многообразии ее проявлений. Традиционалистская среда отторгала базовые ценности Запада (индивидуа­лизм, рационалистический прагматизм, культ денег и пр.) как нечто чужерод­ное и разрушительное. Русская, Китайская и Иранская революции это выра­зительно засвидетельствовали.

С развалом СССР ситуация существеннейшим образом изменилась. На смену биполярному миру времен «холодной войны» пришел мир полицентри­ческий, в котором Запад, прежде всего в лице единственной сверхдержавы со­временности — США, стремится утвердить новый мировой порядок в интере­сах именно Запада, мало считаясь при этом с интересами других цивилизаци­онных регионов и государств.

В качестве основных цивилизационных систем, взаимодействующих с За­падом и испытывающих непосредственное воздействие с его стороны, в на­стоящее время выступают: постсоветское (где преобладает Россия) и латино­американское пространства, имеющие в значительной степени родственный со странами Запада социокультурный фундамент, а также Мусульманско-Аф­разийская, Индийско-Южноазиатская (при доминировании Индии) и Китай­ско-Дальневосточная (при ведущей роли Японии и Китая). При этом Тропи­ческая Африка, находящаяся в неоколониальной зависимости от Запада, не имеет определенной цивилизационной идентичности: поверхностная исла­

мизация многих ее государств (при некотором налете христианства у других) не отменяет глубинной укорененности ее этносов в мир традиционных, глу­боко архаических верований.

Выше уже шла речь о выдающихся успехах стран Азиатско-Тихоокеанско­го региона, основанных на умелой адаптации новейших западных достиже­ний к собственным цивилизационным традициям, также видоизменяющимся (при сохранении базовых инвариантов) в соответствии с требованиями време­ни. Объяснить чисто экономическими причинами подъем Дальнего Востока во второй половине XX в., равно как и Западной Европы XVI—XVIII вв., не­возможно. Главным представляются системы цивилизационных ценностей и сформированные на их основе люди определенного качества.

Запад и Дальний Восток отличаются, кроме всего прочего, прежде всего системами ценностей. Для Западнохристианско-Новоевропейского мира ими традиционно были: личность, затем свобода, равенство, братство, труд, эквивалентный обмен, частная собственность, закон (право), а также (вытекающие из них) развитие, совершенствование, прогресс. Для мира Дальнего Востока они определяются как: государство, затем мир, порядок, традиции, иерархия, ритуал, прошлое конфуцианское знание и, наконец, обеспечиваемые ими стабильность, порядок, гармония. Каждая из этих двух систем равновесна и рациональна, но их характер и тип равновесия, в соответствии с базовыми ценностями, весьма различны. Западной цивили­зации свойственно напряженное, неустойчивое, динамическое равновесие, связанное с противоречивостью базовых ценностей (например, между сво­бодой и равенством). Китайско-Дальневосточному миру, наоборот, присуща высокая степень гармоничности базовых ценностей, их уравновешенность и сбалансированность. Эти различия и определяют принципиальные отли­чия истории и традиционного состояния Западного и Дальневосточного миров.

Из очерченных систем ценностей Запада и Дальнего Востока хорошо вид­но, почему первый склонен (или по крайней мере до последнего времени был склонен) к динамизму, порыву во вне, тогда как второй традиционно ориен­тирован на устойчивость и прибегает к модернизации лишь при наличии вы­зова (в тойнбианском смысле) и только для того, чтобы обеспечить себе ста­бильность в новых, изменившихся условиях.

Однако похоже на то, что последнее — свойство не только Китайско- Дальневосточного, но и всех других не западных цивилизационных миров, по крайней мере Мусульманско-Афразийской и Индийско-Южноазиатской. К устойчивости, стабильности, равновесию стремились и Византия, и Москов­ское царство, и Российская империя. Но это им удавалось куда хуже, чем, скажем, Китаю или Японии, главным образом в силу недостаточно рацио­нальной системы общественной организации и из-за внешних обстоятельств, в частности, по причине постоянных дестабилизирующих импульсов со сто­роны «тормошившего» их динамически развивавшегося Запада.

С другой стороны, можно представить дело и так, что в период своего ста­новления и подъема каждая культур-цивилизационная система проявляет ди­намизм, однако с определенного момента, исчерпав свои творческие потен­ции и достигнув максимально возможных для нее пределов, она все более на­

чинает ценить стабильность и покой, более опасаясь что-то утратить, нежели желая дополнительно что-либо приобрести.

Следует помнить, что Китаю потребовалось тысячелетие (XIII—II вв. до н. э.), чтобы выработать и утвердить в общественном сознании свою цен­ностную систему (основанную в идейном плане на конфуцианско-даосском дуализме, позднее дополненном буддизмом) и освоить приблизительно то пространство, которое понимается как собственно Китай. Тысячелетие (приблизительно в тех же хронологических рамках) ушло на аналогичную работу и в Индии. Казалось бы, этот процесс протекал быстрее в Мусуль­манском мире. Однако не следует забывать, что ислам охватил прежде всего ареал высоких древних цивилизаций Передней Азии и Северной Африки, где ставшие его основой ценности вызревали тысячелетиями. То же следует сказать и о Византии.

Поэтому нельзя исключить возможности того, что ценностно-мотиваци­онная основа Западной цивилизации как главного разработчика и созидателя «глобального человейника» на наших глазах начинает претерпевать коренные изменения, не способствующие духовно-деятельному обеспечению западного господства в мире в отдаленной перспективе.

Выше уже обращалось внимание на разрушающее воздействие на ценнос­тную основу (базирующуюся на протестантской этике) капиталистического общества рекламной продукции «общества массового потребления», пропа­гандирующей «материалистический гедонизм» и «философию счастья» сию­минутной жизни. Внутренне опустошив пуританское мировоззрение, амери­канская буржуазия оказалась неспособной создать новую позитивную (смыс­ложизненную) идеологию и продолжала употреблять старые, уже лишенные смысла лозунги и символы.

Таким образом, в постиндустриальном (раннеинформационном) общест­ве Запада личность оказывается ориентированной в двух противоположных направлениях: традиционный дух капитализма требует упорного труда как са­моцели при максимальной рационализации жизненного поведения, тогда как массовая культура, обслуживающая основанное на расширенном воспроиз­водстве общество массового потребления, всей мощью современных элект­ронных средств стимулирует утверждение в сознании каждого нового поколе­ния потребительского отношения к жизни, а следовательно, и негативное от­ношение к тем классическим буржуазным ценностям, на которых и вырос ка­питализм.

Иными словами, мы видим, что в наступающую эпоху конфликт между квазиценностями массовой культуры, формирующими «одномерного челове­ка» одномерного же общества массового потребления, и традиционными цен­ностями приобретает универсальный, глобальный характер. Он присущ не только не западным, традиционалистским обществам мусульманского, инду­истского или конфуцианского образца, равно как и квазитрадиционалистско- му постсоветскому пространству, но и самому влекущему всех в информаци­онную эпоху мировому авангарду — Западу, прежде всего в лице США. Здесь уже начинают не срабатывать выработанные в прошлом приемы и механиз­мы. В частности, утрачивает дееспособность «плавильный тигель» социокуль­турной адаптации, и сегодня группы эмигрантов из многих стран, в особенно-

ста Восточной Азии, стремятся к сохранению своей социокультурной иденти­чности, активно используя в этих целях новейшие средства массовой комму­никации. Благодаря развитию электронных средств общения, цивилизацион­ная самобытность может приобрести второе дыхание, раскрыться совершенно иными гранями.

Поэтому едва ли не наиболее актуальным становится вопрос о возможно­сти позитивной актуализации идейно-ценностных мотиваций каждой циви­лизационной системы применительно к потребностям новых информацион­но-технологических реалий рубежа тысячелетий. Проблемой становится и преодоление противоречий между высокими ценностями всех без исключе­ния культур-цивилизационных систем и одномерной примитивностью массо­вой культуры.

В определенном смысле формы массовой культуры в виде обрядово-куль­товых действий, карнавалов, шествий и пр. были присущи всем обществам во все эпохи. Однако в традиционных цивилизациях они выступали в качестве своего рода популяризованно-эмоционализированной трансляции в неграмо­тные массы высоких религиозно-нравственных ценностей, в то же время иг­рая роль компенсаторов повседневной жизненной рутины.

Принципиально иной характер приобрела сегодняшняя глобально-массо­вая культура, развившаяся из массовой культуры США двух межвоенных де­сятилетий. Она также выполняет компенсаторные функции, однако преиму­щественно не благодаря подключению человека к высшим духовным ценнос­тям, а за счет пробуждения в нем либидиозно-агрессивных импульсов. В этом отношении современная массовая культура американского образца играет двойственную роль. С одной стороны (и это ее позитивный момент), она обе­спечивает своеобразный катарсис. Но в то же время она тиражирует нормати­вность асоциального, по крайней мере девиантного, поведения.

Как видим, становление информационного общества связано с острыми коллизиями в сфере культуры и общественной психологии, с конфликтом ме­жду традиционными ценностями христианства, ислама или буддизма и одно­мерной массовой культурой. Такое положение дел имеет и глубокий религио­зно-философский аспект.

Все высокие традиционные культуры последних двух — двух с половиною тысячелетий, с момента того духовного переворота, который начался в Гре­ции, Иудее, Иране, Индии и Китае в середине I тыс. до н. э., в эпоху «осевого времени», и результаты которого на уровне массового сознания были закреп­лены в ценностях высших религий (иудаизме, зороастризме, христианстве, исламе, индуизме, буддизме, конфуцианстве, даосизме), были ориентирова­ны на установление интимно-личностного контакта человека как нравствен­но ответственного субъекта деятельности с божественным первобытием как аккумулятором, носителем и транслятором высших духовно-нравственных ценностей. Благодаря этому, индивид как личность получал трансцендентное измерение, ощущал себя укорененным в сакральности первобытия или как минимум органически приобщенным к последнему. В результате преодолева­лась одномерность обыденного бытия монотонной повседневности, и жизнь получала высшее освящение.

Нынешняя же массовая культура, торжествующая по мере ускорения ста­новления информационного общества в планетарном масштабе, выполняет прямо противоположную роль.

Тоталитарные режимы целенаправленно использовали средства массо­вой информации для оболванивания масс и направления их энергии на определенные коммунистическими или фашистскими вождями цели. Одна­ко ввести большинство населения в идеологическую одномерность они не могли в силу прежде всего неразрешенное™ для основной массы людей бы­товых, обыденных проблем. Тоталитарные режимы не могли удовлетворить самые простые потребности человека индустриального общества. Это отно­сится не только к коммунистическим странам, но и к фашистским режимам, если учитывать не только быт господствующей нации, но и подчиненных ими народов.

Гораздо успешнее работа по «одномеризации» сознания осуществляется в обществах массового потребления. Здесь естественные потребности основно­го множества индивидов фактически удовлетворены, и поэтому их приходит­ся всячески провоцировать и раздувать для того, чтобы были реализованы очередные партии товаров, т.е. для того, чтобы социально-экономическая си­стема, основанная на обороте капитала и расширенном воспроизводстве, продолжала развиваться или, по крайней мере, функционировать в прежнем режиме.

В обществе, где основная масса рекламируемых товаров доступна боль­шинству населения, реклама выступает сильнейшим средством духовного ни­велирования общества. Это в первую очередь относится к преуспевающему Западу. Но там, где рекламируемая продукция у большинства может только разжигать аппетит, но не может быть приобретенной, более того, по мере осо­знания невозможности приобретения благ западного образца не только сегод­ня, но и никогда, электронные средства массовой информации лишь обостря­ют конфликтность массового сознания.

Нищим навязывают нормативность стандартов высокого уровня потреб­ления. Но реально такой уровень потребления доступен лишь нескольким процентам населения. Втягиваемое же в одномерность большинство не может отделаться от самых элементарных жизненных проблем. Во многих случаях это определяет уход в сектантство или традиционную формально-обрядовую, неизменно чреватую ханжеством религиозность — теневую сторону одномер­ности массовой квазикультуры.

Сказанное относится ко всему множеству не западных стран — от афри­канских и латиноамериканских до арабских или индокитайских, до Индии и Китая, Украины и России. Но среди них в лучшем положении оказываются те народы, у которых еще крепки собственные традиционные национально-ци­вилизационные основания духовности (как, например, в Индии) и где соци­ально активные общественные группы видят реальную перспективу улучше­ния условий жизни в среднесрочной перспективе (прежде всего в Китае). Мы же, к сожалению, в данный момент не можем похвастать ни первым, ни вто­рым. Поэтому с уверенностью можно предполагать, что для нас приобщение к глобализации чревато дальнейшим усугублением социокультурного кризиса. Не в последнюю очередь он связан и с парадоксальными процессами, проте­

кающими на этнонациональном уровне. Перспективным представляется их рассмотрение в стадиально-цивилизационном измерении.

Изменчивое многообразие форм национальной самоидентификации как отдельных индивидов, так и различных общностей «вписывается» в четкую стадиальную типологию. Причем исторически высшие формы националь­ной идеи, проявляющиеся в альтруистически-патриотической мотивации, «катализатором» которой выступают наиболее пассионарно ориентирован­ные группы общества, обусловлены целым комплексом гуманистических ценностей, особым стадиальным типом мировоззрения, охватывающим пред­ставления об общественном бытии в многообразии его универсальных изме­рений.

Соответственно, экстремистские формы национализма обусловлены «откатом» общественного сознания к наиболее архаическим формам миро­восприятия — «механического» (Э.Дюркгейм) общинно-родового типа. При­чем биологически-расовая мифология неразрывно связана с внешне проти­востоящими ей шовинизмом и космополитизмом, а этот имперски-расист- ский симбиоз составляет мировоззренческую идеологическую базу основ­ных (нацистской, коммунистической и либеральной) форм тоталитаризма XX в. (различие состоит лишь в доминанте «амбивалентных» составляющих этого симбиоза).

В Западно-Центральной Европе политическая нация как особая форма исторической общности, во взаимосвязи со становлением которой происхо­дит утверждение капиталистически-рыночной экономики и индустриального способа производства, складывалась в значительной степени под влиянием реформационных и контрреформационных трансформаций сознания и соот­ветствующих им сдвигов в социальной сфере. Причем параллельно с процес­сом становления протестантской этики (основы капиталистически-рыночной экономической мотивации) и принципов правового государства уже в эпоху Реформации возникает особая форма политического авторитаризма, ради­кально отличающаяся от традиционных, чисто деспотических форм государс­твенности.

Авторитарно-корпоративная парадигма в рамках кальвинистской идеоло­гии присуща зарождающейся Новоевропейской цивилизации не в меньшей степени, чем либеральная. Огромное влияние на ее формирование оказала контрреформационная иезуитская политическая традиция. Причем, в силу цивилизационных особенностей Запада, не просто авторитарная, но, шире — солидаристско-корпоративистская социально-политическая модель проде­монстрировала огромный адаптационно-мобилизационный потенциал.

Соответственно, в контексте цивилизационно-политологической сравни­тельной типологии китайская модель широкомасштабных реформ выступает не столько в качестве преобразованного социализма, сколько как особая, дальневосточная форма развития, несовместимая ни с классическим либера­лизмом, ни с тоталитаризмом советского образца. Более того, становится все более очевидным, что «социализм с китайской спецификой» (впрочем, как и японско-южнокорейско-тайваньский «конфуцианский капитализм») — не что иное, как опирающаяся на традиционалистские ментальные архетипы Во­сточной Азии модель посткапиталистического развития, типологически сопо­

ставимая с моделью социального и национально-корпоративного государст­ва, на основании которой после Второй мировой войны было совершено не­мецкое и французское «экономическое чудо».

Если учесть, что классические рыночные и демократические институты буржуазной политической нации вот уже более ста лет (при всей их современ­ной внешней помпезности) переживают кризис и разложение, связанные с дезинтеграцией западного общества и утратой его властвующими сообщества­ми пассионарного потенциала, а степень глобального планетарного катастро­физма резко возрастает на наших глазах, то следует признать, что дальневос­точный опыт построения цивилизационной системы нового, адаптированного к условиям и вызовам современности, типа предельно актуален, и не только для постсоветских государств, но и для развитых стран Запада. Это становится все более очевидным по мере того, как классический либерализм трансфор­мируется в финансово-империалистический глобализм, сопоставимый в ста­диально-цивилизационном отношении с нацистским и коммунистическим типами тоталитаризма.

Вышеизложенные соображения позволяют сделать некоторые выводы и поставить вопрос о поисках оптимальной стратегии развития для не западных обществ (к которым относятся не только Нигер или Лаос, но и, вопреки рас­хожим иллюзиям, также Украина и Россия).

Прежде всего глобализация (инициированная и навязанная миру Запа­дом) не только неотвратима, но уже реально произошла. В отсталых странах она зачастую еще не вполне самоочевидна, однако дух и облик передовых го­сударств Запада и Дальнего Востока уже ею вполне преображены. Но реализа­ция прозападных глобализационных тенденций менее всего обеспечивает вы­равнивание жизни народов Земли по высокой планке качества жизни. Наобо­рот, разрыв между передовыми и отстающими, богатыми и бедными, эксплуа­тирующими и эксплуатируемыми странами все более возрастает, становится практически необратимым.

Человечество приобретает характер иерархической пирамиды, богатая верхушка которой растет ввысь за счет неизменно расширяющегося основа­ния бедных. Посткоммунистические государства в этом отношении стремите­льно перемещаются из средней в низшую категорию.

При этом существенно отметить, что в уходящем столетии два традицион­ных вида общественной организации, условно называемые восточным и запа­дным, в полной мере раскрыли свои возможности и в равной степени, с ин­тервалом в несколько десятилетий, оказались в состоянии глубочайшего кри­зиса, порожденного в одном случае гипертрофией рыночной, в другом — пла­новой регуляции экономики. В глобальном отношении преодоление этих кризисов было связано с дополнением рыночных регуляторов государствен­ными на Западе и централизованных — рыночными на Дальнем Востоке. С переходом от производящей эпохи к информационной альтернативность ры­нка и плана снимается осознанием их принципиальной взаимодополняемос­ти в современных условиях.

В мировом масштабе к настоящему моменту только Китайско-Дальневос­точная цивилизационная система сумела найти эффективные способы адап­тации новейших технологических достижений к собственным социокультур­

ным, духовно-ценностным основаниям. Этот факт позволяет предполагать принципиальную возможность успеха на этом пути и других цивилизаций, тем более, что в некотором смысле они уже демонстрируют способность со­единения собственных традиционных оснований с новейшими западными достижениями.

Так, к примеру, консервативные монархии Аравии, используя огромные доходы, получаемые от продажи нефти, приступают к созданию на своей тер­ритории высокотехнологичных наукоемких производств, а Индия, страна с колоссальной традицией абстрактно-теоретического, в том числе и математи­ческого, знания, постепенно выходит на первый план в развитии информаци­онных систем, являясь второй (после США) компьютерной державой совре­менного мира.

Однако возможность чего-то вовсе не означает неизбежную реализацию этой возможности. Даже Китай, переживающий на рубеже тысячелетий неве­роятный экономически-технологический подъем, может сорваться, столкнув­шись с непреодолимыми социокультурными сложностями, порождаемыми чрезвычайно быстрыми темпами его развития. В других же регионах (Мусуль­манский мир, Индия, Латинская Америка, постсоветское пространство, Аф­рика) в целом пока серьезных предпосылок для прорыва в первый эшелон ин­формационного общества не наблюдается. Во многих, если не в большинстве, из этих стран скорее видим системную деградацию, нежели созревание пред­посылок для стремительного скачка.

Следовательно, нельзя отрицать возможность того, что в наступающем ве­ке реализуется нечто в духе антиутопии А.3иновьева, согласно которой Запад, окончательно утвердив власть над планетой, благодаря высочайшим техноло­гиям и колоссальному военно-техническому превосходству, подчинит плане­ту и создаст высокоиерархизированную глобальную макроцивилизацию, в ко­торой прочно обеспечит себе господствующее положение, обрекая весь ос­тальной мир на неоколониальное прозябание.

Однако данный прогноз представляется маловероятным. Как уже неодно­кратно подчеркивалось, на передовые позиции выходит Китай. Западу едва ли удастся его разрушить, тем более по той схеме, по которой была достигнута победа над СССР. Китай в целом — гомогенная в национальном отношении страна, и если бы даже Тибету и Синцзянь-Уйгурии удалось отделиться (что сегодня не представляется возможным), мощь Китая и сила его роста практи­чески не пострадали бы.

В отличие от СССР, Китай практически гомогенен и в цивилизационном плане. Его социокультурные основания предполагают наличие у людей систе­мы качеств, обеспечивающей успех в современном мире. Навязывание ему Западом идеалов общества потребления порождает определенные социокуль­турные противоречия, однако не влечет за собой общественных конфликтов такой силы, которая могла бы подорвать глубинные основания государствен­ного монолита. При этом очередным кризисом чреваты современные тенден­ции развития Запада.

Во-первых, с образованием Объединенной Европы в пределах самого За­пада более выразительно оформились две субцивилизационные системы: Се­вероамериканская и Европейская (не говоря об Австралийской), что отдален -

но напоминает дифференциацию Римской империи на собственно римский Запад и Византию (фактически также разделенных морем). Конкуренция ме­жду двумя частями Западного мира в перспективе может нарастать, что будет внутренне подтачивать его силы.

Во-вторых, на рубеже веков наглядно проявляется отмеченное Д.Беллом противоречие между традиционными ценностями, обеспечившими успех ка­питализма, и квазикультурными ценностями массовой культуры, внедрение которых является необходимым условием самого существования западной экономической системы на современном этапе ее развития.

В-третьих, процесс утверждения мирового господства Запада неизбежно наталкивается на разрозненное, но не предсказуемое в своих дальнейших формах сопротивление всего остального, не западного, человечества. Пока речь идет главным образом о Китае, непосредственно не приносящем вреда Западу, однако в перспективе составляющем ему опаснейшего конкурента, и о Мусульманском мире, где антизападные фундаменталистские группировки слишком разрознены и слабы, чтобы реально противостоять Западу как тако­вому, однако достаточно мобильны и энергичны для того, чтобы постоянно тревожить его «булавочными уколами» в виде террористических актов и пр.

Но непредсказуемым остается поведение России, взявшейся с приходом к власти В.Путина за укрепление своих традиционных государственных основа­ний и, как кажется, надолго распрощавшейся с прозападническими иллюзия­ми десятилетней давности. Ее нынешнее, после событий 11 сентября 2001 г, сближение со США этому вовсе не противоречит, поскольку мусульманский фундаментализм и международный терроризм представляют для нее не мень­шую, если потенциально не гораздо большую, опасность, чем для развитых стран Запада. Сегодня Россия заняла на мировой арене приблизительно то место, которое она занимала в первой половине XVII в., в правление Михаила Романова, после Смутного времени и до присоединения Украины. В настоя­щий момент она не может играть роль не только конкурента, но и значитель­ного противовеса Западу. Однако последнее не отменяет возможность ее ста­билизации с опорой на собственные цивилизационные основания и усиления в будущем, в случае нахождения баланса между государством и частным пред­принимательством.

Завершается десятитысячелетний цикл человеческой истории, в начале которого видны первые земледельческо-скотоводческие общины Ближнего Востока и каменная башня Иерихона. Человечество превратилось в единую планетарную структурно-функциональную макросистему, которая (в качестве таковой) делает свои первые шаги. И здесь, по законам синергетики, в ситуа­ции крайней неустойчивости формирующейся системы любая случайность может привести к отклонению процесса в том или другом направлении, веро­ятность которого в данный момент теоретически может представляться нич­тожной.

Перед человечеством сегодня открывается широкий спектр возможностей дальнейшего движения, в пределах которого всемирное многовековое господ­ство Запада представляется лишь одним из умозрительно допустимых сцена­риев, реализация которого вовсе не предрешена. Похоже, что именно сейчас, на рубеже XX—XXI вв., Запад проходит свой апогей. Во времени совпали его

победа над СССР, создание подчиненной ему всемирной системы массовых коммуникаций, экономическое доминирование в мировом масштабе транс­национальных компаний (преимущественно западного происхождения) и еще не завершившийся процесс выхода на передовые рубежи всемирно-исто­рического развития Китая.

Ближайшие два десятилетия могут продемонстрировать принципиальное изменение расстановки мировых сил, в частности, полномасштабную конку­ренцию Западного и Дальневосточного центров опережающего развития во всемирном масштабе. Поэтому гипотетически не исключено, что и постсовет­ские страны, оказавшиеся в настоящее время на обочине всемирно-историче­ского процесса, имеют шансы со временем обрести достойное место в мире III тысячелетия. Потенциально будущее открыто для всех, однако его призы получат немногие.