СОВРЕМЕННЫЙ ГЛОБАЛИЗМ И ЕГО ТОТАЛИТАРНЫЕ ФОРМЫ И ПРОЯВЛЕНИЯ

Необходимо отметить, что обратной стороной деградации нации, характе­ризующей элементы системного кризиса всей западной цивилизации, опреде­ляющей и глобальные социально-экономические процессы на планете, являет­ся небывалый рост влияния государства, все больше превращающегося в пред­сказанного еще Т.Гоббсом библейского «Левиафана», и «неконструктивной», как сказал бы М.Вебер, бюрократизации всей общественной жизни в целом.

Так Э.Тоффлер в известной книге «Третья волна» подробно описал инте­ресный феномен — своеобразную отрицательную конвергенцию, то есть сближение деградирующего либерализма эпохи классического индустриализ­ма с коммунизмом, которым, по его убеждению, одинаково присущи стандар­тизация, специализация, синхронизация, концентрация, максимизация, цен­трализация (от себя прибавлю: прагматизация, идеологизация), тотально обезличивающие, духовно калечащие человека ^[377].

Об этом еще раньше писали Н.Бердяев, Дж.Оруэлл, О.Хаксли, Л.Мемфорд, К.Манхейм, Г.Маркузе, А.Камю, Ж.-П.Сартр, Х.Ортега-и-Гассет, А.Швейцер, Э.Фромм, М.де Унамуно, П.Сорокин, с тревогой отмечая неуклонное «омассо- вение» западной демократии, превращение людей в одномерные «безликости», лишенные какого-либо творческого «эроса», полностью погруженные в пас­сивное конвейерное потребление не только «хлеба», но и «зрелиш».

В конце жизни, которая трагически оборвалась во время боевого вылета, А.де Сент-Экзюпери, столетие со дня рождения которого недавно отмечалось мировой общественностью, с невыразимым отчаянием и болью писал: «Но куда же идут США и куда идем мы в нашу эпоху универсального бюрократиз­ма? Человек-робот, человек-термит... Человек, у которого кастрированы все творческие способности... Мы поразительно хорошо выхолощены. И вот мы, наконец, свободны. Нам отрубили ноги и руки и предоставили свободу пере­двигаться. Но я ненавижу эпоху, сделавшую человека при универсальном то­талитаризме тихой, вежливой и покорной скотиной» ^[378].

ном за несколько часов до своего последнего трагического вылета, писатель признавался: «Если меня собьют, я ни о чем не буду жалеть. Меня ужасает грядущий муравейник. Ненавижу добродетель рабов» ^[379][380].

В своеобразном светском философском Евангелии под названием «Цита­дель» А. де Сент-Экзюпери противопоставлят состоянию полной растворен­ное™ в стадности духовное объединение подлинных созидателей, которые совместно строят «Храм» Французской Нации.

А. Зиновьев свою последнюю антиутопию, посвященную критике техно- кратически-либерального «западнизма», используя образ, предложенный еще Ф.Достоевским, также назвал «Глобальный человейник» (производное от «муравей» — «муравейник»). Более того, согласно его социологической вер­сии, с точки зрения механичности, конвейерное™ всего социального способа бытия общество массовых потребителей «Эры Форда» (Хаксли), либерально­технократической «Мегамашины» (Мемфорд), несмотря на иллюзию нарас­тания свободы, неуклонно приближается к сплошной формализации межлич­ностных отношений взаимного отчуждения коммунистически-сталинских «людей-винтиков», максимально «прикрепленных» к месту жительства, про­фессии, социальному статусу.

Напомню, что идею противопоставления «открытого» и «закрытого» об­ществ К.Поппер, а позже Дж.Сорос позаимствовали у А.Бергсона. Но в отли­чие от их трактовки, в соответствии с которой к «закрытым» обществам при­надлежит тоталитарный коммунизм, а к «открытым» — либеральная демокра­тия, сам А.Бергсон в итоговой работе «Два источника морали и религии» от­носил к «открытым обществам» консолидированную динамическую нацию, а к «закрытым» — социальные образования, аналогами которых являются мура­вьиные и пчелиные сообщества.

В содержательной и малоизвестной книге «Ренессанс—Реформация—Ре­волюция» писатель украинской эмиграции О.Зибачинский дает предельно точ­ную конкретизацию бергсоновской идеи: «Ныне западные демократии уподо­бились роям пчел, а идеологические терроризмы — армии муравьев»⁴⁵ (само же моделирование социума по аналогии с роями пчел и муравейниками вос­ходит к работам Платона и знаменитой «Басне о пчелах» Мандевиля).

К сказанному можно добавить, что в неоднократно упоминавшейся рабо­те Х.Ортеги-и-Гессета «Восстание масс» процесс негативной бюрократичес­кой этатизации позднебуржуазного индустриального общества неразрывно связывается со становлением различных видов тоталитаристских обществ в двадцатом столетии, к которым Ортега-и-Гассет, вопреки сложившейся тра­диции, относит не только коммунизм и нацизм, но и либеральную «сверхде­мократию», получившую, по его мнению, наибольшее распространение в США. Аналогичных взглядов придерживаются и представители так называе­мой «Франкфуртской школы», а также направления «новых правых» во фран­цузской социологии, подчеркивающие сходную утилитаристско-рационалис­тическую ориентацию, нарастание технократического «омассовления» как ос­

новную предпосылку лишь внешне противоположных, по сути тоталитарных нацизма, коммунизма и ультрадемократии.

В целом следует подчеркнуть, что сам по себе процесс алгоритмизации и всего общественного бытия, неуклонной формализации всех общественных отношений на этапе технологического развития любого цивилизационного комплекса, как и переход этой фазы в период этатизации имперского типа, завершающийся полным духовным упадком и гибелью цивилизации, являет­ся общесоциологической закономерностью. Практически все известные ци­вилизации прошли через сформулированные в знаменитой работе О. Шпенг­лера с символическим названием «Гибель западного мира» циклы: «культу­ра» — «цивилизация» — «варварство» — «упадок». Эти циклы обусловлены тем, что вновь созданный способ производства на определенном этапе свое­го развития и пространственного распространения «подминает» под себя весь существующий образ жизни, превращает человека именно в марксист­скую «главную производительную силу», в придаток средства труда, точнее, всего экономического базиса и, шире — технологической инфраструктуры общества, результатом чего становится своеобразная фетишизация исполни­тельских функций, нивелирующих, стандартизирующих все общественное бытие.

Не просто способ материального производства, но и все общество, по ме­ре своего упадка ориентирующееся на внешнюю империалистическую экс­пансию, становится все более «казарменным», превращается, по определе­нию Л.Мемфорда, в так называемую Мегамашину. Сам Л.Мемфорд эту «первичную коллективную машину», состоящую из «человеческих частей», находит еще в древнем Египте ^[381][382]. Ортега-и-Гассет на примере античного Рима блестяще раскрывает процесс неуклонного «втягивания» всего населения в «обслуживание» созданной им же самим Мегамашины, когда государствен­ный аппаратный «каркас», структура общества начинает доминировать над самим обществом: «Государство растет, набирает мощь, и вот уже общество начинает жить для Государства. Народ становится тем хлебом и мясом, которым нужно подкармливать все перемалывающую машину Государства, созданную когда-то теми же людьми. Скелет поедает мясо своего тела; леса покупают право на дом и становятся его владельцем»^[383].

Тот же процесс, но уже применительно к классической капиталистиче­ской формации, с тревогой наблюдают Ж.-Ж.Руссо, А.Токвилль, Э.Дюрк- гейм, А.Вебер, Ф.Теннис, Н.Бердяев Э.Мунье. Причем еще К.Маркс анализи­рует новые явления фетишизации в качестве образца Мегамашины, но уже не военной организации, созданной для отчуждения материальных благ, а самих

средств производства, рационализации и конвейеризации автоматизирован­ных производительных сил.

Выдающийся гуманист А.Швейцер делает вывод: «Роковым для нашей культуры является то, что ее материальная сторона развилась намного силь­нее, чем духовная. Те, кто обрабатывал свою землю, становятся рабочими на крупных предприятиях; ремесленники и люди делового мира превращаются в служащих...В итоге складывается психология несвободных людей... Быть ли­чностью становится все труднее»^[384][385].

Однако наиболее последовательно анализируют принципиально новые явления духовной деградации западного мира в фазе его упадка представители гуманистического психоанализа и уже упоминавшегося левого неомарксизма, в частности, Э.Фромм в работе с символическим названием «Бегство от свобо­ды».

О.Хаксли задолго до Э.Тоффлера и Н.Зиновьева поставил тот же социаль­ный диагноз современному миру: «Мы видим, таким образом, что современ­ная техника привела к концентрации экономической и политической власти и к появлению общества, контролируемого (безжалостно в тоталитарных го­сударствах, вежливо и незаметно в демократических государствах) Большим Бизнесом и Большим Правительством» ^[386].

О.Хаксли также подчеркивает, что новые демократические «рабы» не про­сто любят рабство, но и считают себя абсолютно свободными, теми, кто мыс­лит самостоятельно и живет по собственному выбору. Ситуацию усложняет тот факт, что, несмотря на НТР, дающую огромные возможности для реализа­ции творческого потенциала человека, неквалифицированный труд как бы «воспроизводится» на качественно новом уровне. Оказывается, что даже мо­нотонный «умственный» труд, например, оператора персонального компью­тера может быть предельно «физическим» с точки зрения его конвейерное™, алгоритмизованности.

легко поддается манипулированию с помощью новейших средств «обработки сознания».

Новый же тип либерально-информационного тоталитаризма, который пышным цветом «расцвел» в «броуновском хаосе» денационализированных, взаимно изолированных «атомов-винтиков» на руинах СССР, с необходимос­тью ведет к огромной монополизации власти компрадорским (то есть антина­циональным по способам приобретения и использования) капиталом.

Об опасности трансформации большевистского «кочевизма» именно в та­кую «демократию феллахов», зацикленных на конформистском приспособлен­честве и потребительстве, возглавляемых представителями «анонимного ка­питала», «спекулянтами» и «золотыми мешками», предупреждал выдающийся украинский мыслитель ВЛипинский, прекрасно знавший достижения запад­ной социологической мысли своего времени. Для характеристики такого пост­советского общественного устройства он употреблял термин «плутократия» («власть денег, богатства»), предложенный итальянским социологом А.Парет- то, — определение, по моему мнению, более точное, чем понятие «олигар­хия», которое утвердилось в украинской и русской публицистике.

Однако после гибели (точнее, «ухода в подполье») коммунизма, ведущие идеологи либерализма, еще начиная с работы «Открытое общество и его вра­ги» К.Попера, все более активно предъявляют обвинение во всех глобальных катастрофических опасностях человечества наряду с коммунизмом даже не фашизму как экстремистскому проявлению национализма, а самому нацио­нализму (будто либерализм не может быть экстремистским и тоталитарным).

Уже Э.Тоффлер в вышеупомянутой книге «Третья волна» фактически утверждает, что время наций-государств минует, поскольку они связаны со всеми общественно-экономическими недостатками «второй волны» и не в со­стоянии справиться как с нарастающими процессами глобализации, которы­ми, дескать, должно руководить наднациональное «мировое правительство», так и с неуклонной миниатюризацией, локализацией, этнической, культур­ной и экономической специализацией замкнутых сообществ-монад, которые поддерживают связь с «внешним миром» посредством современной системы информации и телекоммуникации.

В последние годы в официальных средствах массовой информации стран «золотого миллиарда» начался буквально крестовый поход против идеи суверен­ного национального государства, которое якобы все более противоречит фун­даментальным правам личности и основным принципам либеральной эконо­мики. Эти идеи, детально проанализированные, в частности К.Гаджиевым в его книге «Геополитика» (1997), развивает К.Омаэ в последних книгах с сим­волическими названиями «Мир без границ» и «Конец национального госу­дарства».

Впрочем, тенденции усиления информационной и экономической глоба­лизации мира, в действительности имеющие место в современном мире, пока не привели к тем грандиозным успехам в создании целостного духовно и ма­териально богатого общества, которые двадцать лет тому назад предвещал Э.Тоффлер. Скорее наоборот — и без того значительный разрыв между бога­тыми и бедными странами превратился в пропасть.

Стало понятно и то, что локальные культурно-этнические анклавы в рамках национального «обезличенных» западных стран легко становятся ячейками не только опасных сепаратистских движений, но и глобального ме­

ждународного терроризма или религиозного сектантства психодИлическо- наркотического типа. В свою очередь, часто за внешне транснациональными процессами скрываются сугубо национальные интересы, да еше и с ощутимой неоимпериалистической окраской.

Дело в том, что процессы современного, прежде всего экономического глобализма, получившие свое обоснование в идеологии либерального космо­политизма, неразрывно связаны с тотальной формализацией всей обществен­ной жизни, духовной деградацией общепланетарного масштаба, о которой го­ворилось выше. Типологически этот процесс неразрывно связан с последней фазой классического цикла функционирования всех предшествующих циви­лизационных комплексов — фазой упадка и разложения, когда на фоне «омассовления», утратив способность к новаторству и качественному измене­нию всего существующего «стиля жизни» (К.Манхейм), население даже раз­витых стран все больше ориентировано на потребительское отношение по принципу «хлеба и зрелищ». Западная цивилизация «ранжируется» в качестве громадной Мегамашины и все больше переориентируется на имперскую вне­шнюю экспансивность.

При этом специфика империализма позднебуржуазного классического общества состоит в том, что именно в его условиях, как отмечал К.Маркс, за­канчивается фаза «предыстории» и начинается «подлинно всемирная исто­рия»: благодаря новейшим техническим средствам коммуникации и связи, мир глобализуется. Это дает возможность впервые в истории человечества за­падноевропейской «метрополии» использовать в качестве колониальной и неоколониальной «периферии» остальные государства практически всего зем­ного шара (в настоящее время и полуколониальные государственные структу­ры на постсоветском пространстве). Более того, в отличие от предшествую­щих цивилизаций, буржуазная формация с самого своего зарождения (эпоха «великих географических открытий») использовала в качестве основного ис­точника первоначального накопления капитала природные ресурсы, дешевую рабочую силу, специализирующуюся на искусственно навязанном производ­стве сырья и полуфабрикатов, а позже и высококачественную рабочую силу («мозги») развивающихся стран, (одновременно сами эти колонии выступают как рынок сбыта нередко некачественной продукции и экологически устарев­ших производств). Вследствие этого становление классического капитализма неразрывно связано со своеобразным антиномическим дуализмом, при кото­ром все ускоряющееся развитие «всемирного города» с объективной необхо­димостью не только порождает отставание «всемирной деревни», точнее, ми­ровой периферии, но и предполагает его. Если в начале буржуазной эпохи внедрение архаических экономических отношений, закладывающее перма­нентное отставание развивающихся стран, было обусловлено необходимос­тью разрушить традиционные уклады жизни и навязать необходимую Западу сырьевую специализацию экономики, то сегодня препятствием на пути до­стижения развивающимися странами высоких стандартов потребления являе­тся прежде всего ограниченность мировых природных ресурсов, к которым уже относятся и чистая вода и воздух, а также опасность мировой экологичес­кой катастрофы, обусловленной неудержимым возрастанием масштабов ми­рового экономического роста. Кроме того, все яснее становится неспособ­ность западного мира воспроизводить свой творческий, интеллектуальный потенциал, резервуаром которого все в большей степени выступает бывший

«третий», а теперь «второсортный» с точки зрения колоссального технологи­ческого отставания мир, не престижный для интелектуальной элиты из-за су­ществующих в нем крайне низких стандартов жизни.

В целом же проповедуемая транснациональными корпорациями политика «открытых дверей» и «равных возможностей», «одинаковых правил игры» ме­жду чудовищно неравными по своему могуществу субъектами экономической деятельности всегда заканчивается «игрой в одни ворота»; основные «киты» предлагаемых нам реформ — так называемые «либерализация», «приватиза­ция», «финансовая стабилизация» — ничем принципиально не отличаются от старой, как буржуазный мир, политики фритредерства. Ведь в период станов­ления независимости в США, которые сегодня являются наиболее последова­тельным сторонником максимально либеральной экономики, в ситуации, ко­гда, как подчеркивал П.Кропоткин, «Англия больше всех европейских стран облагает налогами труд рабочих других народов»^[387], существовало мощное те­чение экономической мысли — «национальная школа» во главе с такими вы­дающимися экономистами, как У.Гамильтон, М.Кери и вынужденный эмиг­рант из Германии Ф.Лист. Во времена становления американской нации они беспощадно критиковали «фритредерство» — теорию свободной торговли, справедливо утверждая, что эта теория означает, в конечном итоге, навязыва­ние мировому сообществу неравноправных экономических отношений и что за ней скрывается имперское тяготение Англии к экономической гегемо­нии ^[388]. Не случайно один из героев американской и французской буржуазных национально-освободительных революций А.Лафайет во время своего пребы­вания в США оказывал вынужденному эмигранту из Германии Ф.Листу, этому выдающемуся идеологу и теоретику национальной экономической консолида­ции на протекционистских основаниях, активную помощь и поддержку.

Уже в XX столетии именно эти идеи были реализованы нынешним эконо­мическим гегемоном — США — с «одинаковым успехом» с помощью транс­национальных корпораций и международных финансовых институтов, перед их «внедрением» на постсоветском пространстве, сначала в странах Африки в 60-х, а потом — Латинской Америки в 70—80-х годах. Сегодня против такой политики ТНК все больше протестуют представители антиглобалистского движения из самих развитых стран, постепенно сознающие, что подрыв поку­пательной способности населения неуклонно деградирующего «периферий­ного мира», использование дешевой рабочей силы в филиалах ТНК, все уси­ливающийся «экспорт мозгов» и, одновременно, организованной преступ­ности в конечном итоге бумерангом бьет по их собственным социально-эко­номическим интересам.

Важнейшим фактором, консервирующим гигантскую глобальную нерав­номерность уровней жизни, также является существующая система финансо­вого империализма, сложившаяся в конце XIX — начале XX века. Она стала следствием беспрецедентного усложнения разделения труда, связанного с промышленно-машинным способом производства, породившего феномен рыночной экономики.

Особенностью этой экономики является то, что она связана со значитель­ным увеличением количества опосредований, или промежуточных обменов, на пути удовлетворения любой потребности.

Постепенно формируются стандарты так называемого массового потреб­ления, которые связаны с оценкой уровня и качества жизни, в первую оче­редь, на основе постоянно возрастающего количества товаров и услуг. Факти­чески это и есть знаменитый «товарный фетишизм» — представление о возмо­жности безграничного расширения материального потребления на основе эк­сплуатации природы. Достаточно сказать, что номенклатура изделий совре­менной экономики уже достигает около тридцати миллионов наименований.

Автоматизированное, а позднее наукоемкое производство требует неук­лонного продления сроков реализации экономических проектов, которые мо­гут достигать 10—15 лет. Такой большой временной лаг «отдачи прибыли», связанный с замедлением срока окупаемости так называемого постоянного капитала, значительно усиливает роль капитала акционерного, ориентиро­ванного на потенциальную, «вероятностную» прибыль, вовсе не гарантиро­ванную в будущем. Рынок так называемых вторичных ценных бумаг, предос­тавляя возможность переоформления долговых обязательств, в то же время усложняет исполнение деньгами их традиционно основной и наиболее важ­ной функции — функции общего эквивалента или меры стоимости изготов­ленного общественно необходимого продукта.

В результате указанных процессов в структуре глобального разделения тру­да неуклонно возрастает роль акционерного капитала, который имеет все более анонимный и виртуальный характер. Всемирный рынок ценных бумаг все бо­льше превращается в механизм функционирования своеобразного всемирного ростовщичества (достаточно сказать, что мировая задолженность развиваю­щихся стран всепланетарной метрополии уже приближается к отметке 3 трил­лиона долларов). При этом финансовая система, а следовательно, и экономика западного мира, сама попала в своеобразную «обратную» зависимость от своей колониальной составляющей, поскольку невозврат или списание всемирной долговой задолженности подрывает стабильность экономики самих развитых стран. Более того, жертвой гигантской финансовой пирамиды, основанной на фактически фиктивном международном кредитовании, стала первая страна самого «золотого миллиарда» Япония, а кредитный бум в самих США грозит закончиться финансовым обвалом, который по принципу «домино» может за­пустить разрушительные процессы мирового финансового кризиса ^[389].

Таким образом, возникновение своего рода ультралиберализма с его ори­ентацией на тотальный космополитизм неразрывно связано с распростране­нием в конце XIX столетия все более «виртуального», так называемого ростов­щического капитала, ориентированного на получение сверхприбыли за счет создания глобальной системы «финансового империализма» нового типа. Именно представители этого капитала и их компрадорские «коллеги» в самих неоколониях в первую очередь стремятся добиться свободы проникновения через национальные границы, тотальной «открытости» границ суверенных го­сударств нередко с целью разрушительного для национальных экономик соб­ственного самообогащения. При таком подходе общие права и свободы чело­века все больше превращаются в сугубо декларированные абстрактные свобо­ды в границах так называемой «формальной демократии».

Критикуя такое либеральное антигуманное и одновременно антинацио­нальное миропонимание, А.Камю дает блестящую характеристику финансо­во-ростовщического ультралиберализма: «Уже, наверно, около столетия мы живем в обществе, которое является даже не обществом денег... а скорее об­ществом абстрактных символов денег. Торгашеское общество отличается тем, что вещи здесь исчезают и заменяются знаками. Когда правящий класс начи­нает исчислять свое состояние уже не в арпанах земли и не в слитках золота, а в количестве цифр, соответствующем количеству обменных операций, он уже не может обойтись без своеобразной мистификации в устройстве своего мира и своей жизни... Неудивительно, что это общество сделало своей религией мораль формальных принципов и без разбора пишет слова «свобода» и «ра­венство» на своих тюрьмах и финансовых храмах... Самая оклеветанная на се­годняшний день ценность — это, конечно, свобода... В течение ста лет торга­шеское общество пользовалось свободой как своей исключительной привиле­гией, рассматривало ее скорее как право, нежели как долг, и не стеснялось при наименьшей возможности ставить формальную свободу на службу вполне реальному угнетению» ^[390]. Содержательно близкие характеристики финансо­во-паразитической составляющей западной цивилизации можно встретить в работах еще одного французского гуманистически ориентированного социо­лога — Э.Мунье.

При этом оказывается, что современная глобальная экономика настолько «погрязла» в мировом акционерно-электронном ростовщичестве, что отказ от него угрожает краху экономики даже наиболее мощной в экономическом отно­шении страны современного мира — США. Например, едва ли можно себе во­образить нынешнее невиданное экономическое процветание США без господ­ства доллара на мировом финансовом рынке, широкомасштабного привлече­ния иностранного акционерного капитала в американскую экономику, так или иначе связанного с целенаправленным подрывом стабильности, а следователь­но и конкурентоспособности Европы и Японии, выкачивания благодаря созда­нию гигантских долларовых «финансовых пирамид» огромных капиталов и ре­сурсов из развивающихся стран (по различным подсчетам в результате осущест­вления тотальной «либерализации» или «открытости» национальных рынков СНД за рубеж «сбежало» от двухсот до шестисот млрд, долларов).

В такой ситуации волей-неволей единственная оставшаяся сверхдержава превращается в «мирового жандарма», зоной национальных интересов кото­рого оказывается практически вся планета. Под маской предельного эконо­мического либерализма, с его фундаментальной посылкой о необходимости перехода к прозрачности всех суверенных границ, так или иначе возникает шовинизм проимперского типа, что порождает ответную экстремистскую ре­акцию на глобализм в форме фундаментализма.

Ведь даже для предельно прагматических руководителей мощнейших аме­риканских транснациональных корпораций понятие «страна базирования» — «это святое». Их гегемония также обеспечивается всем политическим и воен­ным могуществом США именно как национального государства. Достаточно сказать, что доходы от зарубежной деятельности американских ТНК, в загра­ничных филиалах которых жалованье за однотипную работу может быть в де­сять раз меньше по сравнению с метрополией, уже превышают доход от всего экспорта этой страны ^[391]. Поэтому, когда Э.Тоффлер пишет, что ТНК, кото­рые уже приобрели некоторые черты «государства-нации», не всегда коопери­руются со своими «родными» нациями, он должен был бы добавить, что в раз­витых странах эта «самостоятельность» как правило все же играет на руку «стране базирования», правительство которой не всегда решается открыто на­рушать суверенитет эксплуатируемых стран. Во всяком случае применительно к США, о которых пишет Э.Тоффлер, трудно согласиться с тезисом о том, что «лояльность по отношению к своей нации быстро исчезает, когда в другом месте открываются большие возможности, поэтому ТНК переводят из страны в страну рабочие места, обходят законы об охране природы и натравливают друг на друга враждующие страны» ^[392][393].

Однако становится все очевиднее, что подобные механизмы неэквивалент­ного экономического обмена в конце концов могут привести к невиданной со­циально-экономической катастрофе, которая не пощадит и высокоразвитые страны «третьей волны» или своеобразной «постисторической либерократии».

Не случайно американец Дж.Сорос, один из наиболее активных адептов «открытого общества» и одновременно финансовый спекулянт глобального масштаба, еще в 1991 году в книге «Утверждение демократии» предупреждал: «Легко понять нашу благосклонность к статусу сверхдержавы, а впрочем, она достойна сожаления, поскольку препятствует решению назревшего кризиса. Кризис неминуемо обострится, прежде чем подтолкнет нас к какому-то ради­кальному изменению мышления» ^d6. Ровно 10 лет назад Д.Сорос дал точный диагноз явления, которое сегодня приводит к нарастающей общепланетарной дестабилизации: «Получается так, что утверждение нового мирового порядка совпадает с нашими узкоэгоистическими интересами. Разрыв между реально­стью нашего положения и нашим представлением о себе достиг критической отметки» ^[394]. Причем, по мнению Д.Сороса, сказанное касается в первую оче­редь США.

В последних книгах с весьма прозрачным названием «Кризис мирового капитализма», а также «Открытое общество» прогнозы известного финансис­та становятся еще более пессимистичными. Хотя уже в «Утверждении демок­ратии» он делает в принципе правильный методологический вывод относите­льно причин такого состояния вещей.

Эти причины состоят, в первую очередь, в неспособности обществ, осно­ванных на либеральной идеологии, к подлинной национальной консолидации. «По­гоня за личным интересом, — пишет Д. Сорос, — не обеспечивает выживания системы. Нужна преданность системе как целому, которая доминировала бы над всеми другими интересами. Иначе отсутствие цели приведет к саморазру­шению открытого общества» ^[395].

Вот почему, какими бы динамичными ни были преобразования, связан­ные с постиндустриальной стадией развития человечества («третьей волной»), нация, безусловно, будет и в будущем исполнять в обществе ключевую систе­мообразующую функцию, если, конечно, на смену Лиге Наций и Организа­ции Объединенных Наций не придет ужасная антиутопия «Организация Нео- колониальных Протекторатов».

Следовательно, нация — вовсе не преходящая историческая общность, а форма самоорганизации обществ эпохи Нового и Новейшего времени, благодаря которой универсальные права человека разнообразных этнических, культурных меньшинств и экономических корпоративных образований приобретают конкре­тное содержательное наполнение. Синтезируя крайности этнического своеоб­разия и экономической универсальности общественной жизни, нация не по­зволяет первой превратиться в архаическое сообщество фундаменталистского или даже расово-нацистского типа, а второй — в нивелирующий любую куль­турную самобытность, не менее тоталитарный, чем фашизм и коммунизм, предельно космополитический либерализм.

Я убежден, что тезис выдающегося экономиста и социолога Ф. Листа «меж­ду индивидом и человечеством стоит нация», которую Р. Шпорлюк взял эпиг­рафом к своей содержательной книге «Коммунизм и национализм. Карл Маркс против Фридриха Листа», сегодня актуален как никогда.

Ведь сама способность граждан того или иного государства, к овладению новыми формами рыночного менеджмента и технологическими инновация­ми, обеспечивающая, в конечном итоге, конкурентоспособность экономики этого государства, обусловлена эффективностью культурной и политической самоорганизации всего социума.

А интеграция в мировое экономическое пространство может быть эффек­тивной только тогда, когда произведенная в стране продукция конкуренто­способна не только на внутреннем, но и на внешнем рынке. Непонимание этого факта, в чем мы имели возможность убедиться в последние десять лет, ведет к преобразованию свободного рынка в рынок невольничий, на котором практически за бесценок обмениваются на фиктивные ценные бумаги и нека­чественную продукцию реальные национальные материальные и духовные ресурсы. А между тем подавляющее большинство из 188 стран, которые входят в ООН (в 1945 году их было 51), в том числе и Украина, являются странами развивающимися, перед которыми еще только стоит чрезвычайно

сложная задача — создание национального рынка в условиях неуклонной глобализации.

Потому не будем забывать, что, несмотря на образование глобальной эко­номической системы разделения труда, в мире и сегодня существуют серьез­ные антагонизмы. Сохраняются не только экономические, но и сугубо сило­вые методы завоевания и удержания монопольного положения в процессе пе­рераспределения неуклонно уменьшающихся мировых ресурсов. Наряду с наличием различных форм экономического и политического партнерства между государствами, к сожалению, продолжают существовать и даже усиливаться такие явления, как экономическая экспансия и экономическая блокада, различные виды силового давления, а то и военной агрессии.

Кроме того, рыночная экономика на уровне мирового и национальных рынков неразрывно связана с циклическими кризисами, во время которых неминуемо снижаются экономические показатели и, соответственно, уровень жизни граждан. В конце концов, ни одна страна не застрахована от стихий­ных бедствий, эпидемий, социально-экономических потрясений, например, на этнической почве.

Сегодня же, когда уже окончательно исчезла иллюзия того, что чистый воз­дух и вода — это неисчерпаемые естественные ресурсы, а глобальные угрозы нависли над всем человечеством, общей «сверхзадачей», о необходимости ра­зработки которой писал Ортега-и-Гассет, может стать борьба за общее спасе­ние. Однако господство новейшей мифологии патологического индивидуали­зма мешает осуществлению такой национальной консолидации стран Европы и всего мира, которая бы стала предпосылкой их эффективной интеграции для противостояния общим угрозам.

Гражданское общество как консолидированная на национальной основе общность с развитием современной цивилизации не только не утратило своей актуальности, но остается и будет оставаться основной мобилизационной мо­делью выживания любой страны. Идея нации, национальная идея как принцип территориального объединения современного типа не только не стала анахрониз­мом, но в современных условиях сохраняет больший гуманистический потенциал, чем идея универсалистско-либеральная.

В отличие от люмпенски-болыиевистской уравниловки, которая всегда имеет своей обратной стороной зависть и стремление при первой же возмож­ности беспредельно обогатиться самому, социальная справедливость с точки зрения людей, сплоченных на основе общих национальных культурных цен­ностей, основана на идее о равном праве всех граждан оградиться от опасных внешних и внутренних угроз.

Именно в этом смысле мы сегодня говорим о принципиальной гражданс­кой позиции человека. Ведь несмотря на то, что буржуазная формация выра­ботала принцип «мой дом — моя крепость», всегда следует помнить и другое: «пришла беда — отворяй ворота», даже если «твоя хата с краю».

Вот почему уже для выдающегося немецкого мыслителя Г.Фихте синони­мом истинно правового государства выступает именно нация. В работе «Замк­нутое торговое государство» он пишет о том, что излишняя поляризация до­ходов разъединяет общество, и оно становится неспособным выполнять стра­тегические поисковые задачи, требующие максимальной сплоченности пред­ставителей всех классов. Речь идет о принципе самоорганизации общества

солидаристско-корпоративного типа, предвосхитившего социал-демократи­ческий идеал, в котором экономическая свобода неразрывно связана с соци­альной справедливостью: «Много и часто говорили уже о национальном бо­гатстве, национальном благосостоянии и т.п. Мне надо будет в этом труде по­казать большую часть значений, которые может иметь это слово. То значение, на которое мы здесь наталкиваемся, следующее: внутреннее существенное бла­госостояние состоит в том, что при наименее тяжелом и длительном труде по­лучаешь наиболее человечные наслаждения. Таковым должно быть благосос­тояние нации, а не только некоторых индивидов. Высшее благосостояние по­следних часто бывает самым ярким признаком и действительной причиной бедственного положения нации. Благосостояние должно распространяться на всех в приблизительно одинаковой степени» ^[396].

Г.Фихте настаивает на том, что в «государстве разума» всем гражданам может и должен быть обеспечен прожиточный минимум «насущно необходи­мого». «Несправедливость в том и состоит, — пишет он, — что один может за­платить за то, без чего он может обойтись, в то время, как кое-кто из его сог­раждан не находит у себя и не может оплатить насущно необходимого» ^[397]. При этом выдающийся идеолог «духа нации», автор знаменитых «Писем к немец­кой нации» совсем не возражает против положительного значения мотивации «разумного эгоизма», ведь «свободная деятельность источник борьбы сил». Вместе с тем речь идет о том, что «всякая человеческая деятельность имеет своей целью достижение возможности жить. На нее имеют одинаковое право все те, кто природой призван к жизни. Разделение должно поэтому быть про­изведено прежде всего так, чтобы все могли сохранить жизнь. Жить самому и давать жить другим!» ^[398]

Фактически перед нами — первое теоретическое обоснование идеала отно­сительного равенства как реализации принципа социальной справедливости, методология которого основана на недопустимости слишком большой поляри­зации доходов граждан, как подрывающей консолидированность общества, его способность отстаивать общенациональные интересы, а значит, в конечном счете, и эффективность общенационального рынка.

Исходя из принципа общенационального единства, выдающийся немец­кий мыслитель одним из первых обосновывает идею государственного регу­лирования экономики преимущественно косвенными индикативными мето­дами, путем инвестирования наиболее перспективных с точки зрения внут­ренней и внешней конкурентности сфер произвоства ^[399], обосновывает идею национального государства именно в качестве социального.

Итак, Г.Фихте, фактически выступая против неограниченной экономиче­ской свободы и неравенства именно с националистических позиций, после­довательно формулирует основное «естественное» право человека на жизнь.

Ведь истинное, т.е. национальное, правовое государство и гражданское об­щество предусматривают равенство человеческих прав и главного права на жизнь по рождению, по самой социальной природе. Не случайно в знамени-

той «Декларации независимости», которая оказала огромное влияние на вы­шеупомянутые манифесты демократии, ТДжефферсон подчеркивает, «что все люди созданы равными», и среди основных неотъемлемых естественных прав называет не право на частную собственность, а «право на жизнь, на сво­боду и на поиск счастья» ^[400].

Другими словами, если твои соотечественники в беде, роскошествовать и жировать в богатстве не только аморально, но и опасно ^[401]. Если не хочешь до­пустить увеличения коммунистичекого экстремизма и нарастающей дестаби­лизации в стране, необходимо максимально разделять судьбу сограждан твоей нации, снижать разницу в уровне жизни. Собственно, так и действовали поли­тические лидеры, элита бизнеса консолидированных стран, в частности Фран­ции, Германии и Японии в процессе преодоления послевоенной разрухи.

Итак, не космополитический либерализм с его апологией экономического неравенства и не интернационалистический коммунизм с его уравниловкой, а именно такой ненавистный советскому режиму национализм связан с утверждением универсального права любого человека не просто на жизнь, а на достойную его жизнь. Отстаиваемый либералами приоритет личности над госу­дарством, конечно, должен существовать, но для начала надо стать человеком, личностью и не быть равнодушным к судьбе своих сограждан, ощутить себя членом единого социума. И в этом смысле приоритета личности над нацией, понимаемой как современное гражданское общество, нет и быть не может.

Такая концепция обеспечения максимально эффективного развития об­щества и даже общественного идеала уже в XX столетии последовательно раз­вивается разными представителями европейской социал-демократии. Доста­точно вспомнить хотя бы идею ключевой роли нации и культуры в общест­венном развитии, выдающимся представителем которой был О.Бауер, кото­рого беспощадно критиковал И.Стал ин. Социал-демократам удалось объеди­нить идеи либерализма и «прусского», или «бисмарковского» социализма с ли­беральной социологической парадигмой в границах своеобразного конструк­тивного консерватизма, а точнее — социального антирадикализма, истоки ко­торого находим в теориях нации-государства Г.Фихте и Г.В.Гегеля.

В этом же русле оппозиции крайностям и либерализма, и коммунизма ра­звивался и социальный католицизм. В частности, по сути исповедуя концеп­цию не капиталистического и не коммунистического третьего пути, Папа Ио­анн Павел Второй в своей знаменитой энциклике «Трудом своим» называет нацию «большим обществом», которая, по аналогии с семьей, является «вели­ким воспитателем каждого человека», что приводит к тому, «что человек свою

глубинную человеческую тождественность объединяет с принадлежностью к нации, свой же труд он понимает также как умножение общего блага, вырабо­танного соотечественниками...»^6д

Реформированный социальный католицизм стал главной идейной осно­вой европейских центристских партий «нового типа», которые стремились на­иболее широко раздвинуть границы своей социальной базы, вплоть до общес­тва в целом, и сорганизоваться не на классово-экономических, а на общена­циональных основах.

Вот почему длительное время при власти во многих европейских странах находились и находятся сейчас коалиции социал-демократических, социаль­но-христианских и христианско-демократических партий. Причем даже про­марксистски ориентированные революционные рабочие партии и движения Европы — анархо-синдикализм, солидаризм, социнтерн, австромарксизм — всегда рассматривали проблемы экономической социальной справедливости в контексте справедливости национальной (отсюда и появление терминов ти­па «шведский социализм», «австрийский социализм» и т.п.). Вполне естест­венно раскол между настоящими социал-демократами и социал-демократа­ми—«большевиками» состоялся еще в период Первой мировой войны, когда первые призывали защищать интересы своих наций а вторые — «превратить войну империалистическую в войну гражданскую».

Позже европейские социал-демократы выступили как против нацизма, так и против попыток воспользоваться Коминтерном как «пятой колонной» СССР накануне будущего «экспорта мировой революции». Для «коммунисти­ческих интернационалистов» социал-демократы, окончательно становятся «предателями», «социал-фашистами», а настоящие фашисты — «социально близкими» союзниками.

Одновременно с момента начала так называемых реформ на постсовет­ском пространстве представители ультрадемократии под лозунгом «рынок — он и в Африке рынок» активно критиковали модель социального государства, утверждая, что построение консолидированного общества с сильной социаль­ной защитой неминуемо снижает экономическую эффективность и потому социал-демократический идеал якобы себя не оправдал (не случайно сущест­вующие сегодня так называемые социал-демократические партии в Украине по сути исповедуют либеральные программные установки).