ВВЕДЕНИЕ

Предлагаемая вниманию научной общественности монография представ­ляет собой междисциплинарное — на стыке философии, экономики, полито­логии, социологии и истории — исследование цивилизационных процессов в современном мире.

Во многих своих существенных моментах она является продолжением и углубленным развитием идей, изложенных в книге Ю. Пахомова, С. Крым­ского и Ю. Павленко «Пути и перепутья современной цивилизации» (Киев, 1998). Поэтому не лишним будет напомнить некоторые основные положения, обоснованные в упомянутой работе.

Понимание исторического движения человечества как целостностного процесса предполагает его «одновременное» видение в трех аспектах: стади­альности, полилинейности и цивилизационной дискретности. Каждый из этих аспектов имеет самостоятельное значение и может разрабатываться авто­номно, однако целостная картина исторического процесса раскрывается лишь при условии их взаимодополнительного сочетания.

При выделении узловых моментов всемирной истории, как и ее периоди­зации, должно ориентироваться на поиске не некоего универсального крите­рия, а тех ее точек, в которых наблюдаются принципиальные трансформации всех основных (экономической, социальной, организационной, культурной и пр.) сфер жизнедеятельности людей. Применение такого принципа приводит к достаточно существенному пересмотру традиционных представлений и о периодизации развития человечества, и о его нынешнем состоянии.

Прежде всего исходным началом цивилизационной истории оказывается период «неолитической революции» — период утверждения производящего хозяйства. До этого момента (начавшегося на Ближнем Востоке около 10 тыс. лет назад) можно говорить лишь о многообразии форм адаптации отдельных групп людей к различным природным условиям, после же — о всенарастаю- щем преобразовании человеческими коллективами окружающей среды, вов­лекаемой в целенаправленную хозяйственную деятельность (земледелие, ско­товодство, разработка полезных ископаемых и пр.).

С этого момента человечество в лице его передовых групп выходит на ма­гистральный путь движения — к цивилизации, утверждение ранних форм ко­торой произошло на Ближнем Востоке приблизительно 5 тыс. лет тому назад. Цивилизационный процесс может рассматриваться как состоящий из 2-х ос­новных этапов — предыстории (становления основ цивилизации) и собствен­но истории (цивилизационного развития).

В пределах собственно цивилизационной истории наиболее существен­ным сдвигом было утверждение Западной, буржуазно-индустриальной циви­лизации Нового времени, сформировавшейся на основе средневекового Запа­днохристианского мира. Западная цивилизация не только создала совершен­но иной, противоположный традиционному тип экономики, общественных отношений, системы ценностей и форм мышления, но и организовала вокруг себя человечество, ранее развивавшееся в виде более или менее связанных ме­жду собою, но в принципе самостоятельных и самодостаточных цивилизаци­онных миров.

На отрезке между древнейшими цивилизациями и Новым временем особо выделяется сдвиг, который произошел приблизительно в середине 1 тыс. до н. э. Он, по сути, отделяет ранние цивилизации (общества типа древнеегипет­ского, древнемесопотамского и пр.) от традиционных цивилизационных сис­тем (Античная, Мусульманская, Китайская, Индийская и пр.). Этот сдвиг проявился во всех сферах жизнедеятельности — и в производственной, и в ду­ховной, но особенно в последней. Произошедшие тогда духовные сдвиги (по­явление пророческих религий, философии и пр.) К. Ясперс интерпретирует как явление «осевого времени». С этого рубежа в истории приобретает перво­степенное, а то и главенствующее значение личностный момент.

Рассматривая цивилизационную историю и «абстрагируясь» от эпохи становления основ цивилизации, мы можем, следовательно, говорить о трех основных ее ступенях: ранних цивилизациях (до «осевого времени»), тради­ционных цивилизациях (после «осевого времени») и, наконец, стадии, нача­вшейся в Европе с Возрождения и Реформации и охватившей, благодаря за­падной экспансии, весь мир, — глобальной цивилизации.

При таком подходе становится ясным также, что подлинной сутью всемир­но-исторического стадиального сдвига второй половины II тыс. были не собст­венно Возрождение и Реформация и не появление капитализма или Английс­кая революция, а обеспеченное утверждением индустриальной производст­венной системы в планетарном масштабе образование общечеловеческой, функционально целостной, глобальной макроцивилизационной системы.

Индустриальное производство обеспечивало Западу в XIX в. господствую­щее положение в мировом масштабе. К средине XX в. оно было освоено и ря­дом других цивилизационных регионов, а к его концу группа дальневосточ­ных стран во главе с Японией (а в последние годы все более и с Китаем) срав­нялась с современным западным уровнем, а во многом и превзошла его.

Иными словами, тем более учитывая колоссальные потенции развития Китая, Запад на наших глазах перестает быть единственным локомотивом ис­торического движения человечества, в роли которого он выступал в течение последних 4—5 веков. Восток вновь становится динамичным.

Как ни важно стадиальное видение мировой истории, оно не способно выявить стержневые (архетипические) ее (истории) формы. Поэтому оно дол­жно быть дополнено полилинейным и дискретно-цивилизационным истори­ческим моделированием.

Рассмотрение истории как полилинейного движения предполагает, в пер­вую очередь, выделение в качестве основных ее путей восточного и западного вариантов развития. Их истоки прослеживаются со времен окончания в Вос- точносредиземноморско-Переднеазиатском регионе неолитической револю­

ции, т. е. приблизительно с VII тыс. до н. э. В частности, общества западного типа с древнейших времен антропоцентричны, ориентированы на ценности частной собственности и гражданские свободы, в восточных обществах веду­щую роль играют государственные структуры, ценность частной собственнос­ти не является базовой и пр.

Восточный путь явно исчерпывает потенции саморазвития (на собствен­ных основаниях) приблизительно к началу позднего средневековья, тогда как западный с этого времени как бы на новом витке начинает раскрывать свои скрытые возможности.

Сегодня можно констатировать, что зародившиеся еще в процессе «нео­литической революции» западный и восточный типы обществ и соответству­ющие пути развития в XX в. исчерпали свои специфические ресурсы самораз­вития — их традиционные саморегуляторы ныне сами по себе уже не способ­ны обеспечивать нормальное существование соответствующих социумов, тем более — человечества как такового. Поэтому XX в. может быть понят и как столетие экспериментов гибридизации индивидуалистически-рыночных и коллективистски-плановых социально-экономических форм.

Прошедшие индустриализацию тоталитарно-социалистические державы XX в. (в первую очередь СССР и КНР) можно рассматривать как восточные структуры, до определенной степени адаптировавшиеся к вызовам индустри­ально-буржуазного Запада благодаря восприятию многих его научно-техниче­ских достижений.

Можно сказать, что социализм большевистско-советского образца был не чем иным, как индустриальной формой того свойственного древнему и тради­ционному Востоку типа общества, который К. Маркс определял как «ази­атский способ производства». Оба они в конечном счете основываются на не­разделенное™ властных и собственнических функций (феномен власти-собс­твенности, по Л.С. Васильеву), субъектом которых выступает государство.

СССР, будучи воплощением утопической идеологии, отрицавшей фунда­ментальные основы социокультурной жизни развитого цивилизационного общества (рыночные саморегуляторы, самоценность личности, базовые рели­гиозно-нравственные императивы и пр.), бросил вызов Западу и потерпел крах в достаточно короткие (по историческим масштабам) сроки. Однако Ки­тай, пережив каскад трагедий времен маоистского режима, нашел в себе силы к обновлению и динамическому движению вперед. Его номенклатура, опира­ясь на базовые цивилизационные ценности и формы менталитета восточно- азиатско-конфуцианского региона, сумела преодолеть утопизм коммунисти­ческой идеологии, осмыслить происходящее и в новых исторических усло­виях совершить такой же грандиозный прыжок в будущее, как ранее Япония.

Задачи преодоления Мирового экономического кризиса рубежа 20-х— 30-х гг. (как перед тем подчинение милитарным целям экономики ведущих стран — участниц Первой мировой войны) потребовали дополнения рыноч­ных саморегуляторов государственными. Еще более эта тенденция актуализи­ровалась в Западно-Центральной Европе и Северной Америке в ходе Второй мировой войны, а затем в процессе восстановления разрушенных в результате ее экономик ведущих западноевропейских стран.

Тоталитаризм советско-партийного образца вполне исчерпал свои потен­ции динамического роста уже к 60-м годам. Однако, в отличие от стран Запада

или, с другой стороны, Дальнего Востока, не смог преодолеть собственную ограниченность и ущербность дополнением своих социокультурных принци­пов (не все они были полностью контрпродуктивны для своего времени) принципами и достижениями иноцивилизационных миров или собственны­ми изобретениями, которые могли бы компенсировать уже открывшиеся не­гативы старой системы. Это и погубило СССР, который вызывал страх и тре­пет у западных стран еще на рубеже 70-х—80-х гг.

Выделение стадий и основных путей развития человечества само по себе дает лишь общие контуры видения цивилизационного процесса. Его более полное понимание предполагает решение, во-первых, вопроса о внутренней целостности социокультурных проявлений, которая реализуется лишь в рам­ках конкретной цивилизации (что, используя другую терминологию, убедите­льно показал О. Шпенглер) и, во-вторых, проблем взаимодействия (при постепенной интеграции) конкретных цивилизаций в синхронном и диахрон- ном планах (чему особое внимание уделял А.Дж. Тойнби). В таком контексте цивилизация рассматривается как отдельная, относительно автономная, спо­собная к самоорганизации и саморазвитию полиэтническая социокультурная система, имеющая свои пространственно-временные измерения, базовые ду­ховно-культурные основания и относительно устойчивые, долговременные (инвариантные) структуры экономических, общественно-политических и культурных форм.

Цивилизация как конкретная целостность и дискретная часть всемирно- исторического процесса может быть определена через структуры этнических, социальных, политических, конфессиональных, субкультурных и пр. общнос­тей, многообразно перекрещивающихся и имеющих, как правило, сложную иерархическую природу.

Рассмотрение мирового цивилизационного процесса в системе координат стадиальности, полилинейности и цивилизационной дискретности открывает новые горизонты его философского осмысления. В этой связи, с учетом упо­минавшейся выше ясперсовской концепции «осевого времени», по-новому стоит взглянуть на выделяемые А.Дж. Тойнби три генерации цивилизаций (пер­вичные, независимо возникающие, и дочерние первой и второй генерации).

Первичные цивилизации готовят почву для сдвигов «осевого времени». Однако сами они либо гибнут, не достигая уровня «осевого времени» (как Крито-Микенская, Хараппская цивилизация долины р. Инд или Шан-Иньс- кая в Китае), либо оказываются как бы на периферии цивилизационного про­гресса (как Египет и Месопотамия по отношению к Греции, Палестине и Ирану). Отдельный случай — восприятие возникшими на периферии цивили­зационных центров средневековья раннегосударственными обществами куль­турных достижений их соседей (Русь и Византия, Судан и мусульманская Се­верная Африка, Япония и Китай).

Лишь цивилизации, возникающие на руинах первичных и, как правило, при участии пришлого варварского элемента (дочерние цивилизации первой генерации) — такие как Античная, зороастрийского Ирана, традиционные Индийская и Китайская — на ранних фазах своего развития осуществляют, а затем закрепляют прорыв «осевого времени».

Однако если в Китайско-Дальневосточном и Индийско-Южноазиатском макрорегионах соответствующие достижения, особенно в духовной сфере

(конфуцианство, даосизм, буддизм, вырастающий из учения упанишад ведан- тизм и пр.), консервируются, формализуются и окостеневают, то в Передне- азиатско-Средиземноморском макрорегионе в условиях сложнейших межци­вилизационных отношений они эволюционируют, и здесь удалось выработать более персоналистически ориентироанные вероучения — сперва иудаизм и зороастризм, а затем христианство и ислам. Два последние становятся духов­ной подосновой трех великих цивилизационных миров Средневековья: Мусу­льманского, Восточнохристианского и Западнохристианского (их А.Дж. Той­нби объединял в группу дочерних цивилизаций второй генерации). Они выра­стают из восточносредиземноморско-переднеазиатского, по преимуществу иудейско-греческого (с разнообразнейшими иранскими, египетскими, римс­кими и пр. инъекциями), синтеза, по-разному переплавляя духовные дости­жения «осевого времени» обществ названного региона в целостные социо­культурные системы соответствующих цивилизаций.

При этом совершенно очевидно, что Восточнохристианская и Западно­христианская цивилизация между собою гораздо ближе и в течение последних полутора тысячелетий попеременно оказывались как бы в тени друг у друга.

Сам раннесредневековый Западнохристианский ареал формировался на периферии могущественного тогда Византийско-Восточнохристианского ми­ра, но уже в Новое время периферийно-субцивилизационные формы послед­него (прежде всего — восточнославянско-православная), не став самостоя­тельной цивилизацией в полном смысле этого слова, оказались в зоне его сти­мулировавшего, однако уже далеко не всегда благотворного воздействия.

С учетом концепции стадий и путей развития человечества, а также виде­ния всемирной истории в форме синхронного и диахронного взаимодействия различных цивилизаций с их шлейфами-перифериями, можно более полно, чем прежде, осмыслить всемирно-историческую роль Западнохристианско- Североатлантической цивилизации. Главным в этом отношении является об­наружение факторов, благодаря которым Западная Европа инициировала пе­реход человечества к новой, индустриальной, связанной с интеграцией чело­вечества стадии. Бесспорно то, что здесь сыграли роль многие оказавшиеся во взаимодействии факторы.

Среди них (специальное рассмотрение некоторых будет предложено ни­же) стоит особенно отметить следующие: рационализм и идеи о гражданст­венности и юридических правах, унаследованные от античности; зачатки пер- соналистического отношения к Богу, при религиозной санкционированности активной, преобразующей окружающий мир деятельности, заимствованные из иудейско-христианской традиции; индивидуальный характер экономичес­кой деятельности — как от античности, так и от варварских народов Западной Европы; общественно-политическая самостоятельность глав домохозяйств — от варварских народов; изначальный, с раннего средневековья, плюрализм и взаимосдерживание основных социальных сил (монархии, феодализма, церк­ви, городов); формирование (первоначально по преимуществу в монастырях) религиозно освященного отношения к производительному труду как к при­званию человека и его долгу перед Богом и пр.

Качественный перелом в развитии Европы связан с Возрождением, Ре­формацией и Великими географическими открытиями, со взаимодействием рационализма и гуманистическо-гедонистической установки Ренессанса, ин­

дивидуалистических религиозных исканий в Европе севернее Альп и развива­вшейся быстрыми темпами предпринимательской деятельности в городах, до­статочно самостоятельных в условиях расшатывания устоев феодализма, дис­кредитации католической церкви и слабости политических структур форми­рующихся централизовано-национальных государств.

Реформация и утверждение (с последующим бурным развитием) капита­лизма тесно взаимосвязаны, однако не по модели причины и следствия, а в соответствии с принципом появления качественно нового в точке пересече­ния автономно развивавшихся, но в некоторый момент встретившихся и ре­зонирующих процессов.

Запад охватывается духом наживы и внешней экспансии, направленной в равной мере и на природу с ее богатствами, и на соседние народы и цивилиза­ции. Значительную поддержку этот дух получает со стороны религии, особен­но кальвинизма с его идеей о предвечной предопределенности будущей учас­ти души каждого и критерием богоизбранности человека — по практическому успеху в жизни.

Мировая интеграция и глобализация цивилизационного развития челове­чества под эгидой Запада проходила как бы в два этапа. Сперва к Европе были подключены обе Америки с побережьем Африки (в качестве источника раб­ской силы для плантаций Нового Света), с одной стороны, и Восточноевро­пейско-Евразийский регион — с другой. На втором этапе в инициируемую Западом мировую интеграцию втягиваются (с разными для них последствия­ми) Мусульманский, Индийско-Южноазиатский и Китайско-Дальневосточ­ный миры. Первая мировая война со всею очевидностью засвидетельствовала функциональное единство человечества.

Экспансия Запада обрушивается на Америку, побережья Африки и Юж­ной Азии, Восточную Европу уже в XVI в. В одних местах она проходит с от­носительной легкостью и вполне успешно для западных государств (Америка, побережья Тропической Африки), тогда как в других сталкивается с решите­льным сопротивлением (в особенности в Украине и России, по отношению к которым Запад представляли главным образом Польша и католицизм). При этом мир ислама (в первую очередь в лице Османской империи) до конца XVII в. противостоял Западу на равных.

Наиболее рано и сильно притянутыми к Западу оказались Латинская Аме­рика и Восточная Европа с подчиненной ею (через включение в состав Мос­ковского государства) Северной Евразией, а также — побережья Черной Аф­рики. Бурно развивавшаяся экономика и общественная жизнь Запада требо­вали притока сельскохозяйственных продуктов, сырья, экзотических товаров. Взамен Запад начинал предлагать свои промышленные товары. Торговые партнеры западных европейцев стремились к получению этих престижных то­варов за счет увеличения производства того, что пользовалось спросом на За­паде (зерно — Украина, сахар — Вест-Индия и пр.), а это достигалось путем увеличения норм внеэкономической эксплуатации — крепостничество, пео- нат, рабство.

В Латинской Америке, Вест-Индии, на юго-востоке Северной Америки, т. е. в зоне прямого западного колониального господства в тропической и суб­тропической зонах Нового Света, утверждаются подобные крепостничеству системы пеоната и плантационного рабства, использующие в первом случае

подневольный труд потомков некогда имевших свои цивилизации индейцев, во втором — привезенных негров. При господстве военно-бюрократических структур в испанских вице-королевствах и португальской Бразилии, как затем и в независимых латиноамериканских государствах, утверждается бесконтро­льное, почти неограниченное господство крупной частной собственности над сперва подневольным, а затем формально свободным, но в сущности бесправ­ным перед латифундистами и крупным капиталом трудом.

В Восточной Европе после временного взлета, но скорого заката Речи По­сполитой происходит территориальное расширение и укрепление России — при неизменном усилении ее государственнического начала, по отношению к которому собственность крепостников — явление вторичное. Субстанцией, эксплуатирующей человека, в России выступало государство. В становлении такой системы существенную роль сыграл вызов Запада (прежде всего в лице Польши и Швеции), реакцией на что и было укрепление государства при за­крепощении человека.

Однако, преодолев исходившие от Запада опасности (победа над Швеци­ей, разделы Речи Посполитой, разгром Наполеона), а также добившись реша­ющих побед над Турцией, Российская империя стала закостеневать в своем крепостническом и бюрократическом строе, что привело ее к системному кризису середины XIX в. и определило неизбежность реформирования, про­веденного половинчато и, в конечном счете (что показали 1905 и 1917 гг.), не­удачно.

Параллельно в Черной Африке, втягивавшейся в зону европейской экс­пансии, происходило ослабление держав внутри континента (типа Сонгаи) и усиление прибрежных работорговых государств (типа Ашанти), также непро­чных и не способных противостоять европейцам. Массовый вывоз рабской силы в Америку подрывал демографический потенциал и разрушал традици­онную, вполне жизнеспособную при самостоятельном ее существовании со­циокультурную систему континента.

Описанная часть человечества Нового времени — а это Европа, большая часть обеих Америк и северная Евразия, а также в некотором отношении по­бережья Африки — в силу приверженности основной ее массы различным христианским конфессиям может быть идентифицирована в качестве Макро- христианского мира. Введение в научный оборот этой категории способствует прояснению цивилизационной структуры последней половины прошедшего тысячелетия и современности. Макрохристианский мир внутренне противо­речив.

Восточноевропейско-Евразийский и Латиноамериканский цивилизаци­онные регионы, конечно же, органически связаны с Западом, принципиально ближе ему, чем Аравия, Индия или Китай. Однако в рамках Макрохристианс- кого мира они являются противоположностью Западу, а не (как обычно дума­ют) его недоразвившимися, но потенциально ему подобными формами. По­сле Второй мировой войны эта противоположность оформилась в биполяр­ность мира.

Макрохристианский мир XVI—-XVIII вв. в общих чертах выглядит следую­щим образом: Новоевропейско-Североатлантический центр (Запад), подклю­ченные к центру Латиноамериканский и Восточноевропейско-Евразийский регионы, подчиненное центру океаническое побережье Черной Африки. Его

структура и характер изменений задавались опережающим развитием Запада, ресурсно поддерживаемым за счет эксплуатации периферийного мира.

Трансформационные процессы в Латинской Америке и тем более При­брежной Африке детерминировались, да и теперь существеннейшим образом определяются потребностями Запада. Но Восточноевропейско-Евразийский регион, объединенный к концу XVIII в. (особенно после трех разделов Речи Посполитой) в пределах Российской державы, оказался способным к воен­но-политическому противостоянию Западу, и Россия, будучи вдобавок и хри­стианской страной, признается Западом в качестве великой державы, причем, по сравнению с Турцией или Китаем, скорее европейской, чем азиатской.

Во многих важнейших сферах трансформационные процессы в центре опережающего развития — на Западе — и в других регионах Макрохристи- анского мира имели противоположный характер: по мере того, как на Западе личность раскрепощалась, в последних — она закрепощалась и порабощалась. Восточная Европа и Латинская Америка стремились в экономическом отно­шении подтягиваться к Западу, перенимали технологии, систему образования и пр. Но качество личности, духовный, ценностный мир, этос у основной ма­ссы населения при этом почти не изменялись.

Ликвидация крепостничества и рабства не определила внутреннего осво­бождения и пробуждения личностного начала у прежде подневольных масс, что и имело свои последствия в XX в. Общества, исторически не прошедшие через опыт гуманизма и протестантизма, воспринимали цндивидуалистичес- ки-утилитаристски-рационалистическую культуру Запада лишь поверхност­но, фрагментарно, не системно, а значит — и не адекватно.

Нарастало противоречие между западными стандартами жизни, переноси­мыми на чужую почву, и местными системами ценностей и культурных уста­новок. Особенно резко это стало проявляться в пореформенной (после 1861 г.) России, открывая путь к успеху леворадикальных элементов, востор­жествовавших в 1917 г. Этим обстоятельством, в конечном счете, и была обус­ловлена трагическая история прошедшего века.

Запад, несмотря на все бросавшиеся ему в течение XX в. вызовы (рост коммунистического движения, мировой экономический кризис и великая де­прессия 1929—1933 гг., нацизм и японский милитаризм, национально-осво­бодительное движение и распад колониальной системы, мировое противосто­яние социальных систем после Второй мировой войны и пр.), оказался пора­зительно жизнеспособным и на рубеже 80-х—90-х гг. добился победы в «холодной войне», ознаменовавшейся крахом СССР и взятием под свой конт­роль центральноевропейско-прибалтийских государств с распространением влияния и на многие другие страны СНГ. Однако, став доминирующей на планете силой, Запад (в частности, в лице США) оказался не способным кон­тролировать мир в целом.

Дело в том, что с ликвидацией колониальной системы, расколом социали­стического лагеря (по линии СССР — Китай) и возрождением Японии струк­тура биполярного мира времен «холодной войны» начала эрозировать. Ряд государств-цивилизаций, прежде всего Китай и Индия, заняли на мировой арене самостоятельную позицию. В значительной мере это относится и к Японии, внешне демонстрирующей лояльность к курсу США, тем более — к Ирану. Мир начал превращаться из биполярного в полицентричный. Этот

процесс тем более усилился после краха СССР и низведения России до стату­са региональной североевразийской державы.

При этом, как было предсказано А.Дж. Тойнби и в последние годы пока­зано С. Хантингтоном, реструктуризация человечества осуществляется на ци­вилизационной основе. Время национальных государств в мировом масштабе проходит, хотя в отдельных регионах, где такого рода структурам не удалось закрепиться в надлежащее время, проблема национальной государственности для определенной части общества все еще актуальна. Цивилизационный фак­тор оказывается ведущим, тем более, что в наше время все очевиднее станови­тся неприемлемость западных норм и ценностей для незападных регионов планеты, а значит, и для человечества в целом.

Последнему утверждению не противоречит факт успешной адаптации за­падных технологий народами конфуцианско-буддийского Дальнего Востока (Япония, Южная Корея, Тайвань, теперь и Китай в целом, а также Таиланд и пр.). В каждом из этих государств восприятие инноваций происходило при их адаптации к традиционным социокультурным формам, а не путем замены по­следних квазизападными идейно-ценностными суррогатами. Вестернизация может быть продуктивной для незападных обществ, однако в каждом случае требуется нахождение гармонии и баланса между своим и воспринимаемым извне.

В этом смысле можно смело утверждать, что навязанные Западом оказав­шимся от него в зависимости незападным государствам (будь то Япония или Индия, Пакистан или Египет, Нигерия или Танзания, нынешние Украина или Россия) формы парламентаризма и многопартийности, при сохранении там традиционных социальных отношений и ориентаций, не могут там быть адекватно воспринятыми. Эти общества не прошли школы Ренессанса, Ре­формации и Просвещения, не выработали западного идеала гражданина-соб­ственника — рационалиста, индивидуалиста и прагматика. В сущности они имеют с аналогичными западными институтами лишь внешнее, формальное сходство. Западная форма наполняется принципиально иным (и в различных цивилизационных регионах весьма разным) содержанием, что особенно вид­но на примерах постсоветских государств.

Вывод о противоречивости нашей цивилизационной позиции на миро­вой арене имеет глубокие стратегические последствия, в особенности в об­ласти социально-экономической политики. Первое среди них — многие рецепты и лекарства, в какой-то мере эффективные в обществах западного типа и предлагаемые западными советниками латиноамериканским и пост­советским (а равно и африканским) государствам, объективно являются гу­бительными для последних. В каждом отдельном случае следует (с учетом, естественно, мирового опыта) искать свои методы преодоления кризиса и обеспечения роста.

В этом смысле, как показал наш опыт последних лет, известная фраза бы­вшего чешского премьера В. Клауса «Третий путь ведет в Третий мир» оказа­лась в корне неверной. Конечно, Чехия, Польша или Венгрия, будучи органи­ческими компонентами Западнохристианско-Новоевропейской цивилиза­ции, могли ориентироваться на западные модели и, корректируя их в меру необходимости, добиться на сегодняшний день существенных успехов. Но мы, стремясь идти по указанному Западом пути и некритически принимая ра­

зработанные им для нас рецепты, по ряду существеннейших признаков, осо­бенно в социальной области, оказались на уровне государств Третьего мира в молниеносно короткий (по историческим меркам) срок, только государств не развивающихся, а деградирующих.

Сказанное в первую очередь относится к Украине, не имеющей (в отличие от России) ни богатых, пользующихся особым спросом на мировом рынке природных ресурсов (нефть, газ, алмазы и пр.), ни реальных, укорененных в массовом сознании традиций собственной государственности, ни ясного, признанного большинством ее народа (как политической нации) представле­ния о своей цивилизационной идентичности (последнего, впрочем, не хватает и России).

Ясное понимание своей цивилизационной идентичности способствовало выдающимся успехам ряда азиатских государств, и не только Японии и Юж­ной Кореи, но и современных Таиланда, Китая, а также преимущественно не­фтедобывающих арабских государств Юго-Западной Азии — Саудовской Ара­вии, Объединенных арабских эмиратов и пр.

В этих и многих других случаях мы видим те или иные формы органичес­кого соединения актуализированных в соответствии с требованиями эпохи цивилизационно-национальных ценностей с выборочно воспринимаемыми, действительно необходимыми в современных условиях достижениями Запада. Инновации не захлестывают и не подавляют органически свое, но выборочно принимаются и тонко, достойно и со вкусом, в главном не разрушая духов­но-стилистического единства той или другой страны, ассимилируются на ме­стной почве.

Но такое относительно легко удается там, где местные цивилизационные основания принципиально и выразительно отличаются от западных и имеют под собой многовековые, а то и тысячелетние традиции развития. Даже в этом случае народы не застрахованы от трагических ошибок, множество примеров чего дает история той же Восточной и Юго-Восточной Азии прошедшего сто­летия (достаточно вспомнить хотя бы Камбоджу-Кампучию или Северную Корею).

Там же, где цивилизационные рубежи размыты и национальные культуры по многим показателям действительно имеют генетическое родство с Запа­дом, дела обстоят гораздо сложнее. Здесь труднее разобраться, где то, что принципиально иное и неприемлемое, а где, наоборот, годное для продуктив­ной адаптации. В этом смысле Украине, в силу достаточной географической, исторической, ценностно-ментальной и даже частично конфессиональной близости ее народа (прежде всего пребывавших длительное время в составе Польши и Австро-Венгрии ее западных областей) центральноевропейскому варианту Западной цивилизации, трудно решить, в какой мере она сопричаст- на последнему, а в какой — Восточноевропейско-Евразийскому, в последние века — российско-советско-постсоветскому миру.

И такое противоречивое ее положение, связанные с этим разнонаправлен­ные векторы цивилизационно-ценностных ориентаций ее граждан суть явле­ние объективное, обусловленное тысячелетней историей, а потому и не прео­долимое ни в одну, ни в другую сторону в обозримом будущем. Именно дан­ное обстоятельство (в сочетании, конечно, с социально-экономическим про­валом, обнищением масс и пр.), а не национальная гетерогенность или фак­

тическое двуязычие, составляет глубинную и хроническую опасность для ее существования как независимого государства.

Тем более требуется мудрость и тонкость ведущих политиков, призванных искать и обеспечивать консенсус (при неизбежных взаимных уступках и ком­промиссах с обеих сторон) в украинском обществе. Без такого консенсуса не­возможно создание сильного и эффективного государства, которое, в свою очередь, предполагает опору на базовые цивилизационно-национальные (а не поверхностные этнографические) ценности.

Страна может быть слабой и даже на старте экономически отсталой, како­выми были сперва Южная Корея или Таиланд. Но если она ведет себя на ме­ждународной арене, особенно в цивилизационном отношении, достойно, ес­ли ее правительство пользуется доверием и уважением народа, умеет добиться на длительный срок сотрудничества между образующими его социально-клас­совыми и этно-территориальными группами, то шансы на быстрое преодоле­ние кризиса и последующее восхождение к вершинам успеха многократно воз­растают.

В этом смысле наш опыт — пример другим странам и народам, что и как нельзя делать, как нельзя убаюкивать самих себя некогда выдуманными для самоутешения и компенсации национально-нравственного унижения квазимифами, бережно пронесенными через все прошедшее столетие.

Важно подчеркнуть и другое. В жертву лозунгу «Геть від Москви» и сказ­кам о нашей «европейскости» (сказка — не ложь, но взрослые люди ее бук­вально не воспринимают) мы ухитрились подорвать традиционные и взаимо­выгодные (выгодные, в первую очередь, для нас самих, как показал опыт не­зависимого существования) отношения с нашими ближайшими (и в геогра­фическом, и в этническом, и в цивилизационном отношении) соседями. Ка­ждому ясно, что это выгодно Западу: с постсоветскими государствами легче управляться, когда они действуют в одиночку перед мощнейшими междуна­родными организациями типа МВФ или межгосударственными союзами и блоками типа НАТО.

В этом отношении арабские, или латиноамериканские, или даже афри­канские государства гораздо дальновиднее, поскольку стремятся к проведе­нию скоординированной в рамках соответствующих им групп (например, Ли­ги арабских государств и пр.) политики по отношению к нынешним мировым гегемонам, прежде всего США и другим странам «большой семерки».

Ясно, что народы всех постсоветских государств хотели бы жить по тем высоким стандартам благополучия и комфорта, которые имеет современный Запад. Однако тот путь, который для достижения этой цели определили по подсказке Запада в начале 90-х гг. лидеры большинства из них, оказался губи­тельным, не приближающимся к желаемой цели, а уводящим от нее.

И, к сожалению, цепкость новых идеологических фантомов столь значи­тельна, что даже сейчас почти крамольной выглядит мысль о том, что к жиз­ненным стандартам того же заветного Запада, «страны святых чудес», как его в России окрестили в середине XIX в., легче и быстрее идти, взаимодействуя друг с другом, восстанавливая взаимовыгодные связи и научно-технический потенциал, поддерживая друг друга на международной арене.

И уже не столько идеологические призраки, сколько непростительная не­дальновидность высших должностных лиц и их советников, сочетающаяся с

корыстными интересами их самих, их окружения и стоящих за ними теневых структур в постсоветских государствах, определяет их, а в особенности Украи­ны, невозможность выкарабкаться из трясины бедствий, более того, даже раз­работать эффективный долгосрочный план скоординированных действий по преодолению кризиса.

В этом смысле необходимо ясно отдавать себе отчет в том, что залогом ус­пеха должно стать сочетание, во-первых, дееспособного, честного, открытого, легального капитала, защищенного от рэкета и самоуправства коррумпиро­ванного на всех уровнях чиновничества, во-вторых, сильного, эффективного, идеологически незашоренного государства, свободного в выборе своей стра­тегии от определяющего (прежде всего со стороны международных валютно­финансовых организаций типа МВФ) влияния извне, в-третьих, собственной пестуемой и лелеемой, всячески оберегаемой и поощряемой интеллектуаль­ной и научно-технической базы, развитие которой только и может в совре­менных условиях, на рубеже тысячелетий, обеспечить прорыв к стандартам производства и жизни постиндустриального общества XXI в.

Реакцией на ломку традиционного образа жизни с использованием выра­ботанных на Западе идеологических клише были коммунистические револю­ции, прежде всего в России и Китае, а также исламская революция в Иране и нарастание фундаменталистских настроений в ряде мусульманских госу­дарств сегодня.

Складывающаяся в планетарных масштабах новая система противоречий, видимо, будет основываться на нарастающем расхождении в уровне жизни и перспективах существования между группой богатых государств и окружаю­щим их множеством бедных.

Первые сосредоточили в своих руках основную массу капиталов, неиз­менно приумножаемых за счет неэквивалентного товарообмена и взимания процентов со стран-должников. Они же являются лидерами в деле разработки и внедрения новейших высокоэффективных технологий, информационных систем и прочих достижений научно-технического прогресса.

Более того, это именно те страны, где за счет неэквивалентного (в их по­льзу) перераспределения мирового богатства, эффективного соединения ры­ночных и государственных экономических регуляторов, снятия напряженно­сти в обществе за счет разработки и реализации многочисленных социальных программ и т. д. достигнуты высочайшие стандарты потребления (зачастую искусственно завышенного благодаря навязыванию рекламой ложных пред­ставлений относительно потребностей «современного человека»). Эти страны и составляют тот «золотой миллиард», которому, как ныне предполагают мно­гие эксперты, только и уготована возможность достойного существования в XXI столетии.

На противоположном полюсе наблюдаем прозябающие в бедности, а то и ужасающей нищете и безысходности многочисленные государства Третьего мира, запутавшиеся в своих бесчисленных долгах и выплачивающие стра­нам-кредиторам огромные проценты. В течение последних десятилетий неко­торые из них немного улучшили свое положение, однако другие — явно ухуд­шили.

При этом на наших глазах из бывших социалистических республик одни (прежде всего новая «усеченная» Югославия и Украина, в меньшей степени

Россия и др.) опустились по многим параметрам, в особенности по качеству жизни основной массы населения, до уровня государств Третьего мира, тогда как другие, прежде всего Китай, напротив, обеспечили себе устойчивый сис­темный рост, угрожая в наступившем столетии подорвать монополию нынеш­них мировых лидеров на комфортное существование.

Такое размежевание существеннейшим образом связано с глобализацией экономической жизни. Стихию рынка удалось обуздать в рамках передовых стран, и это существеннейшим образом способствовало стабилизации и гар­монизации социальных отношений в их пределах. Однако силы неупорядо­ченного рынка вышли на уровень межгосударственных отношений, преумно­жая богатство богатых и нищету обделенных.

Ныне в глобальном масштабе можно наблюдать действие все тех же отри­цательных моментов рыночных отношений, которые раскрывались в Запад­ном мире в XVIII—XIX вв. и способствовали катастрофе России в начале XX в. На мировой арене они даже усилились, и не только в результате неэкви­валентного межгосударственного обмена (когда сильное государство эконо­мически душит слабые точно так же, как это 100—150 лет тому назад делала сильная фирма со слабыми), но и за счет того, что в последней четверти XX в. сформировались и окрепли трансгосударственные финансовые компании, интересы которых в значительной мере уже оторвались от интересов отдель­ных, даже богатых и процветающих государств.

Капитал таких компаний чрезвычайно мобилен и подвижен, так что в од­ном месте, где ожидаются большие дивиденды, он может быстро прийти, но так же легко, будучи спугнутым чем-то, и убежать. В конце 1997 г. в силу именно этой причины рухнула Гонконгская биржа, что привело к валютно­финансовому кризису и резкому падению курсов национальных валют во многих странах Азиатско-Тихоокеанского региона, причем не только таких развивающихся, как Индонезия, Малайзия или даже Таиланд, но и, казалось бы, таких вполне благополучных, как Тайвань и Южная Корея.

В современных условиях усиливающегося разрыва между немногими бо­гатыми и большинством бедных стран отношения жестокой, губительной для большинства конкуренции (равно как и хищническое потребление ресурсов Земли) как бы «выносятся за скобки» передовых и благополучных государств, действуя стихийно на международной арене, особенно губительно по отноше­нию к наиболее слабым. Несколько огрубляя реальность, можно сказать, что капитализм действительно и коренным образом изменился внутри передовых стран, но остался тем же диким и хищническим на международной арене.

Более того, в глобальном масштабе число губительных для слабых «зло- проводящих» каналов в мире в последнее время только умножается. И это по принципу обратной связи начинает сказываться и на состоянии самого Запа­да. В частности, те из его стран, которые уделяют особое внимание социаль­ным программам (как, например, Швеция), оказываются в проигрышном по­ложении, поскольку капитал начинает уплывать из них.

Можно с уверенностью сказать, что на переживаемом нами рубеже веков и тысячелетий в глобальном масштабе умножается число факторов, подрыва­ющих корневую систему капиталистических, рыночных отношений. И их ны­нешний ренессанс, особенно блистательный на фоне развала СССР и дегра­дации большинства стран постсоветского пространства, обманчив.

В планетарных масштабах не только усиливается обнищание и деморали­зация «неудачников» (что нам, к сожалению, приходится испытывать на се­бе), но и назревает общечеловеческая катастрофа, которую одними ныне дей­ствующими на межгосударственном уровне регуляторами избежать не пред­ставляется возможным.

Экономический механизм максимизации прибыли губит экологию плане­ты, ведет к стремительному уничтожению невосполнимых природных ресур­сов, стимулирует духовную деградацию человека не только в бедных странах с их беспросветной нуждой и необходимостью выживать любыми средствами, но и в преуспевающих, где реклама навязывает общественному сознанию ценности сверхвысокого потребления (что способствует дальнейшему ограб­лению бедных стран, истощению природных ресурсов и уничтожению окру­жающей среды).

Вполне очевидно, что решение экологической проблемы в планетарном масштабе (а не только относительно Рейна или озера Мичиган) невозможно при самодовлеющем значении рыночных регуляторов. Для корпораций полу­чаемая ими прибыль всегда важнее приносимого их деятельностью всему че­ловечеству ущерба. Потребительство, всемерная стимуляция повышенного спроса на товары заложены в самой природе «свободных» рыночных отноше­ний, поскольку максимализация результата (получение прибыли ради новой прибыли) — суть либерального рынка.

Мирохозяйственная глобалистика все еще продолжает развиваться путем нарушения эквивалентности обмена в пользу богатых стран, за счет ущемле­ния стран слаборазвитых. А если учесть, что наиболее действенные механиз­мы «узаконенного» неэквивалентного присвоения появились сравнительно недавно, то легко представить, как быстро установившийся мировой эконо­мический порядок загоняет человечество в тупик.

«Метастазы» бедствий, поразивших Третий мир, проникают и в развитые страны. На всех без исключения обрушиваются экологические бедствия, за­рождающиеся преимущественно в неблагополучных странах. Нарастают про­блемы демографические, криминогенные, терроризма, военных и иных кон­фликтов. Лишь резкое сужение зоны бедности, а это сегодня уже под силу че­ловечеству, может поставить заслон нарастанию подобных бедствий.

Растущая опасность фактора отсталости развивающихся стран все больше проявляется и в нестыковке передовых и слаборазвитых экономик, в огром­ных перепадах уровней коммуникаций и других инфраструктур, в несоответ­ствиях хозяйственно-правовых правил и процедур и, наконец, в потере отста­лыми странами самой способности осваивать технологический прогресс, по­скольку приобщение к его плодам требует все большего числа условий и бо­льшей цены. Уже сейчас индустриальный подъем развивающихся стран чре­ват недопустимыми издержками: ведь здесь пока что невозможно отказаться от ресурсорасточительных, материалоемких и экологически опасных техно­логий.

Угроза большой разрушительной силы заключена в неимоверно разрос­шемся частном финансовом капитале, свободно «катающемся» в поисках прибыли по глобальному пространству. Оторванный в своей большей части от каких-либо созидательных задач, обслуживающий и выращивающий сам

себя из самого себя (а на деле обескровливающий реальный сектор), этот ка­питал грозит дестабилизацией, а то и катастрофой всей или почти всей эконо­мики планеты.

Опасна и несовместимость этого «гуляющего» финансового капитала с ориентацией стран на решение крупных социальных, экологических и других некоммерческих задач. В условиях, когда частный финансовый капитал ста­новится особенно всевластным, он может представлять опасность для соци­ального благополучия даже могущественных западных стран.

Трагизм ситуации, возникшей на глобальном уровне, заключается и в том, что Запад по своей природе не может существовать без глобальной экспансии, и ему не преодолеть максималистский порыв к обогащению на мировой аре­не. И дело уже не только в традиционной либерально-рыночной настройке всех экономических механизмов западного и прозападного толка. Не так дав­но к этой причине прибавилась другая: недостаточность ресурсов планеты для достижения западного уровня жизни для человечества в целом. Доказано, что если бы мир приблизился по уровню жизни к стандартам Запада на основе ныне распространенных технологий, то человечество ввергло бы планету в то­тальную экологическую, демографическую и социальную катастрофу.

Осознавая опасность подтягивания всего человечества к уровню жизни Запада, западные политики все более целенаправленно ориентируются на благополучие лишь немногих богатых стран (т. н. теория выживания «золо­того миллиарда»). А если ко всему добавить неуемность гонки Запада за бес­конечно обновляемым ажиотажным потреблением, то картина сознательно­го притормаживания развития стран незападного мира проявляется оконча­тельно

А мир между тем все больше нуждается в ускоренном и системном разви­тии всех своих частей, укрощении чрезмерного потребительства и обеспече­нии баланса между человеческой жизнедеятельностью и природной средой.

И некоторые обстоятельства дают робкую надежду на обуздание рыноч­но-разрушительных механизмов в планетарном масштабе, хотя, конечно, не завтра и не послезавтра. Необходимость выработки некоей планетарной стра­тегии выживания осознается уже весьма многими, причем идея «золотого миллиарда» в силу моральных соображений удовлетворяет далеко не всех ин­теллектуалов даже на самом Западе.

Компьютеризация, обеспечивающая всплеск энергии и эффективности малого и среднего бизнеса в последней трети XX в., с такой же неизбежнос­тью уже в обозримом будущем начнет ограничивать и блокировать рыноч­ную стихию со стороны наиболее эффективно контролирующих потоки ин­формации центров. А восточноазиатско-дальневосточный мир мог бы пред­ложить, исходя из своих цивилизационных традиций, и новую парадигму взаимодействия общества и природы, ориентированную на достижение ме­жду ними баланса и гармонии, руководствуясь не только идеей производст­венного «нулевого цикла», но и перенесения самого отношения к природе в сферу морали.

В свете вставших перед человечеством ныне планетарных задач одного лишь осознания потребности новых радикальных глобальных решений недо­статочно. Недостаточно и осознания неизбежности смены парадигмы миро­хозяйственного трансформирования. Важно, преодолев кризис неолибераль­

ной глобалистики Запада, переформировать саму экономическую основу ми­рохозяйственных отношений с не меньшим радикализмом, чем в свое время, начиная с 30-х годов, Запад переделал сам себя. Однако вряд ли за такую гло­бальную трансформацию возьмется сам Запад. Это — удел иных цивилиза­ций.

XX век может рассматриваться как первый, и по сути трагический, опыт сосуществования различных цивилизационных миров в пределах функцио­нально единой макроцивилизационной системы человечества на индустри­ально-информационной ступени развития. С этого времени взаимодействие общества и природы приобретает планетарный характер.

Общим направлением исторического взаимодействия общества и природ­ной среды со времен «неолитической революции» является путь от создания точечных экосистем в радиусе хозяйственной жизнедеятельности отдельных общин через расширение зоны искусственных экосистем, связывающихся между собой и охватывающих куда более значительные пространства, к сов­ременной ситуации почти сплошного охвата поверхности Земли искусствен­ной экосистемой, когда еще сохраняющиеся естественные биоценозы приоб­ретают анклавный, рекреационный характер и нуждаются в сознательной це­ленаправленной поддержке и защите от человека.

Индустриальная цивилизация западного типа, ориентированная, в отли­чие от традиционных обществ, на расширенное производство и (в ее со­временном виде) искусственно раздуваемые стандарты массового потребле­ния, по своей сути действует на природу разрушительным образом. Это в по­лной мере относилось и к советской системе, не останавливавшейся ни пе­ред чем во имя нарашивания военного потенциала. Еще более варварское отношение к окружающей среде нередко наблюдаем сегодня на постсоветс­ком пространстве. В результате все возрастающее давление общества на при­родные ресурсы в течение последних нескольких веков, а в особенности прошедшего столетия, привело к нынешнему планетарному экологическому кризису.

Наконец, следует особо подчеркнуть ставшую столь острой и актуальной в контексте трагического опыта XX в. проблему индивидуального (личностно­го), понимаемого не как единичное (подчиненное общему и его закономерно­стям), а как уникальное, а потому и приоритетно-ценное.

В историческом движении человек все более индивидуализировался и приобретал личностные характеристики, но не за счет сужения, а именно бла­годаря расширению и конкретизации своих социокультурных связей. Более того, с появлением письменной культуры возросла масштабность его взаимо­действия и с предшествующими поколениями, став принципиально более глубокой.

Становление человеческой индивидуальности как личности, как самоде- терминирующегося нравственного субъекта исторического процесса начи­нается с удаленных от нас на тысячелетия времен. Существеннейшим шагом на этом пути стала духовная революция «осевого времени», завоевания кото­рой послужили фундаментом начавшегося непосредственно с ее момента утверждения великих религиозных и морально-философских систем в масш­табах всех без исключения цивилизаций от Средиземноморья до Дальнего Востока.

На новый уровень личностного сознания Западнохристианский мир вы­ходит в эпоху Возрождения и Реформации, закладывая духовные основы Но­воевропейской цивилизации. Однако развитие ее внутренних основополагаю­щих парадигм привело к ряду противоречий. Имеется в виду не только эгоис­тический вызов, брошенный Западом всем иным цивилизациям и природно­му миру как таковому, а также отмеченные выше последствия этого вызова, но прежде всего конфронтационное единство вознесенного на небывалую вы­соту личностного принципа (возможного в таком выражении лишь благодаря иудео-христианскому духовному наследию) и конструктивистского принци­па — взгляда на людей как на материал для социально-политического кон­струирования «светлого будущего».

То и другое потенциально содержалось уже в «гуманистическом демониз­ме» ренессансного человекобожия, а также в протестантской нетерпимости тех, кто сам же провозгласил право каждого на собственное решение религио­зных проблем. Тем более это противоречие начало актуализироваться в эпоху Просвещения (особенно у Ж.-Ж. Руссо). Эпоха эта, как известно, кончилась массовыми казнями времен якобинской диктатуры, устраивавшимися как раз теми, кто более всех (и, по крайней мере поначалу, вполне искренне) прово­зглашал идеи неотъемлемых прав человека и гражданина.

Это противоречие обострилось в XIX—XX вв., когда на арену мировой истории вышли массовые антиперсоналистические идеологии социализма и национализма, развернувшиеся с логической неизбежностью в виде тоталитар­ных коммунистических и фашистских диктатур. В основе обеих идеологий ле­жало воинствующее отрицание самодовлеющего значения личностного нача­ла, сочетающееся с апофеозом растворения человека в массе, гомогенно-клас­совой или гомогенно-национальной.

Личностное как уникальное было редуцировано и объективировано в ка­чествах, не выделяющих индивида из массы, а подводящих его под общий знаменатель (социально-классовый или национально-расовый). В сущности то же наблюдаем сегодня в любом религиозном фундаментализме или, ска­жем, феминизме (где неповторимо-личностное сводится к простому полово­му различению людей).

В том же направлении в течение XX в. деградировала и идеология либера­лизма, выродившаяся в идеал «одномерного» общества массового потребления. Последнее, в отличие от фашизма или большевизма, не бросает людей в застен­ки за инакомыслие, не уничтожает отличные от большинства по какому-то критерию (национальному, классовому, сексуальной ориентации и пр.) груп­пы людей в газовых камерах или в невыносимых для жизни природных усло­виях; более того, оно обеспечивает высокие стандарты потребления и общую комфортность индивидуального существования, однако более тонко, все­объемлющим действием средств массовой информации, ориентацией чело­века на завышенные потребительские стандарты, оно деперсонифицирует человеческую индивидуальность, подводит ее под созданный телевидением стандарт.

Высшие духовные ценности в этих условиях, особенно с развитием элект­ронных средств массовой информации, подменяются утилитарными, а неис­черпаемые массивы человеческой культуры, становящиеся еще более доступ­ными благодаря межцивилизационному взаимодействию, остаются все более

невостребованными. В результате личностный тонус большинства начинает опускаться, и, пользуясь понятиями К. Леонтьева, на смену «цветущему раз­нообразию» приходит «вторичное упрощение».

Это, возможно, наиболее опасный вызов вестернизированному человече­ству на рубеже тысячелетий. Коммерционализация всех видов деятельности, в том числе и культурной, определяет понижение общего духовного уровня, а это в свою очередь влияет на характер рыночного спроса, удовлетворяемого все более низкопробными суррогатами.

На таком фоне особенно рельефно встает проблема личности как монады, как микрокосма, содержащего в себе и выражающего собою высшие ценнос­ти и полноту бытия. Опыт прошедшего столетия показал, что именно такая личность представляет мир наиболее адекватно. Только она способна проти­востоять многократно умножившемуся злу.

Исходя из такого понимания личности в ее отношении к глубинным, трансцендентным первоосновам бытия в первой главе, написанной С. Крым­ским и Ю. Павленко, личность рассматривается в аспектах ее свободы, раск­рывающейся в ходе реализации всемирно-исторического процесса. При этом основное внимание уделено выявлению базовых инвариантов цивилизацион­ного процесса — тех архетипических социокультурных структур, которые пронизывают человеческую историю с древнейших времен, все более полно раскрывая свои потенции на каждом новом этапе мирового социокультурного процесса.

В следующих трех главах, написанных Ю. Павленко, рассматриваются ос­новные стадии и пути развития человечества. Особое внимание уделено выяв­лению сущности расхождения между Востоком и Западом, понимаемой не только в их экономических, социальных и политических формах, но и в их ду­ховной, идейно-ценностно-мотивационной определенности. Этим обуслов­ливается необходимость специального рассмотрения генезиса социокультур­ных оснований и формирования этнотерриториальных структур основных (в рамках двух последних тысячелетий) цивилизационных ойкумен Востока (Мусульманско-Афразийской, Индийско-Южноазиатской и Китайско-Вос­точноазиатской), с одной стороны, и Запада в лице Западнохристианско-Но­воевропейско-Североатлантической цивилизации (ведущего ядра Макрохри- стианского мира), с другой.

Две следующие главы, написанные А. Шморгуном, посвящены детально­му анализу развития социально-политических и национально-культурных форм и институтов в истории человечества и непосредственно в Европе по­следних столетий. В них показаны противоречивые тенденции нациогенеза в связи с выдвижением в тех или иных условиях на первый план различных форм общественной организации масс и роли выдающихся личностей, неред­ко становящихся авторитарными лидерами. Личностный и цивилизационный моменты конкретизируются через национально-политические структуры, способные подчас играть решающую роль в экономическом прорыве того или иного государства.

В связи с поднятыми вопросами относительно возможного будущего разви­тия Украины в седьмой главе, написанной В. Седневым (первые два параграфа) и А. Шморгуном (третий и четвертый параграфы), обсуждается вопрос о том, в какой степени нам может помочь творческое использование дальневосточного,

в особенности китайского, опыта. Показывается, что он во многом нам даже ближе, чем исторический путь передовых стран Запада, а поэтому многое у ки­тайцев мы могли бы с успехом перенять. Но при этом подчеркивается, что о механическом перенесении китайских методов реформирования на украин­скую или российскую почву не может быть и речи в силу принципиальных раз­личий дальневосточных и отечественных цивилизационных оснований.

Проблемам преодоления Украиной и другими постсовесткими государст­вами экономического кризиса, в котором они оказались к настоящему време­ни, посвящены две следующие главы, написанные Ю. Пахомовым. В них на основании широкого привлечения материалов, касающихся развития различ­ных стран Запада, Востока и Юга, в том числе и наших ближайших централь­ноевропейских соседей, показывается, что для успешного прорыва каждая страна, исходя из собственных условий и цивилизационных предпосылок, должна разрабатывать свою антикризисную программу. Такая программа эко­номических реформ, альтернативная губительной для Украины, навязанной нам МВФ доктрине монетаризма, и предлагается в девятой главе.

Ю. Пахомов подчеркивает важность гуманитарного измерения в проведе­нии экономических реформ в каждой стране. В связи с этим в десятой главе С. Сиденко показывает, в какой степени успех на пути преодоления экономи­ческих и иных трудностей того или другого государства связан с вниманием правительства и его советников-реформаторов к социальным аспектам. Воп­реки расхожему мнению о том, что выход из кризиса предполагает сокраще­ние социальных программ, она доказывает, что устойчивый успех имеют лишь те страны, где социальным программам (развитию образования, народ­ного здравоохранения, науки и пр.) уделяется первостепенное внимание. За­логом успеха является в первую очередь развитие человека и обеспечение ему условий для его всесторонней творчески-трудовой самореализации.

Однако гуманитарные программы в большинстве стран современного ми­ра (среди народов, не входящих в группу наиболее развитых стран Запада и отчасти Дальнего Востока) вступают в решительное противоречие с интереса­ми транснациональных компаний и ведущих сил Запада, выступающих локо­мотивом процессов ускоренной глобализации.

Это противоречие раскрывается в следующей главе, написанной Н. Тата- ренко. В ней речь идет о том, как в современном глобализирующемся мире нарастают тенденции экономического и общественно-политического, а также интеллектуального, научного неприятия навязываемой народам глобалисти- ческой модели. При этом освещаются концепции, обосновывающие необхо­димость и возможность сохранения в современном мире автономных госу­дарств и их групп как гарантов продуктивного развития их граждан.

В широком философско-историческом контексте проблемы глобализа­ции рассматриваются в заключительной главе. В ней, в частности, в парагра­фах, написанных Ю. Павленко, раскрывается основное противоречие глоба­лизации, состоящее в стремительной поляризации человечества на богатое и богатеющее меньшинство и бедное, все более нищающее большинство, и ра­скрываются основные аспекты этого противоречия (информационный, эко­номический, социальный, политический, демографический и пр.). Здесь же отмечаются вызванные глобализацией деструктивные процессы в культур­ной сфере и раскрывается квазидемократический камуфляж, которым при­

крывается большинство правящих в современном мире клик для легитими­зации своей власти.

В последнем параграфе этой главы, написанном С. Крымским, глобализа­ция раскрывается в ее отношении ко всей предыдущей истории мировой ци­вилизации. Здесь доказывается, что современные цивилизационные формы не отменяют предыдущие, а как бы надстраиваются над ними. Это облегчает редукцию более высоких социокультурных форм к варварским, человеконе­навистническим формам.

Таким образом, в предлагаемой работе последовательно проводится гума­нистический принцип, с позиций которого цивилизационное развитие чело­вечества рассматривается от истоков его нынешних форм до современных ми­рохозяйственных трансформаций на всех основных уровнях реализации все­мирно-исторического процесса: глобальном (общечеловеческом), региональ­но-цивилизационном и локально-государственном, национальном. В заклю­чении подводятся итоги проведенного анализа и делаются выводы относите­льно истоков, природы и перспектив основных цивилизационных моделей современности.