Восточная и Юго-Восточная Азия в условиях глобализации

Глобализация мировой экономики выражается в пер­вую очередь в увеличении мобильности капитала и производства, которые преодолевают все границы. Гло­бальные финансовые рынки, иностранные инвестиции и международное разделение труда принуждают эконо­мический мир взаимодействовать все теснее.

На первый взгляд кажется, что глобализация не задевает проблем разви­тия стран «третьего мира». Но слаборазвитость продолжает оставаться проб­лемой и в эпоху глобализации, причем пропасть между убожеством бедных и благосостоянием богатых с каждым годом все более увеличивается. С исто­рической точки зрения соотношение между среднестатистическим дохо­дом в богатейшей стране на земле и беднейшей увеличилась с 9 :1 (в конце XIX в.) до 60 : 1 (1997). Однако в последние два десятилетия, т. е. в период форсированной глобализации, развивающиеся страны, если их рассматри­вать в целом, смогли увеличить свою долю в мировой экономике и развива­лись динамичнее, чем индустриально развитые страны и государства мир-сис- темного ядра, вышедшие на стадию постиндустриального, информационно­го общества. Если в развивающихся странах валовый национальный продукт (ВНП) за 1979—1998 гг. вырос в среднем на 5 %, то в развитых странах этот рост составил лишь 2 %.

Как среди индустриально развитых государств, так и среди развиваю­щихся стран есть «выигравшие» и «проигравшие» в ходе глобализации, поскольку прибыли от глобализации распределяются очень неравномерно.

В целом группа развивающихся стран смогла повысить прибыль от все­мирной интеграции торговли с 23 % (1985) до 29 % (1995), и получить в 1996 г. в шесть раз больше иностранных инвестиций, чем в среднем за 1983—1989 гг. Кроме того, за последние 30 лет они смогли удвоить реальный доход на душу населения. Их более интенсивное развитие по сравнению с государствами мир-системного ядра также является свидетельством в пользу тезиса о выиг­рышах.

Наибольших успехов в развитии смогли достичь те государства, которые оказались сильнее интегрированными в мировую экономику. Например, в Малайзии доход на душу населения увеличился в четыре раза, а в Южной Корее—в десять раз. Их стратегия экспортно-ориентированного развития, т. е. развития через производство конкурентоспособных товаров для ми­рового рынка, позволила им (а также Тайваню и Таиланду) получить зна­чительные выгоды от ориентации их экономики на глобальный рынок. На Тайване, в Южной Корее и Малайзии большинство населения имело от это­го прямую выгоду. В результате возник широкий средний класс. Прибыли от глобализации были направлены на значительные инвестиции в образова­ние, а также на земельную реформу, а не осели в руках немногочисленных членов высшей прослойки.

Тем не менее от свободного экономического обмена некоторые страны выиграют совсем немного, а другие и вовсе ничего не получат, продолжая стагнировать или даже деградировать.

Кто же принадлежит к проигравшим в результате глобализации? В боль­шинстве случаев это те страны, которые остаются закрытыми для мира, или имеют относительно небольшие связи с мировой экономикой, а также те, что не имеют рыночной экономической политики. Это, прежде всего, ка­сается стран Африки, Южной Азии и Среднего Востока. Доля в мировой торговле этих регионов снизилась, инвестиции и экономический рост упали ниже среднего. Экономическая политика этих стран, часто характеризую­щаяся некомпетентностью, коррупцией, государственным интервенциониз­

мом и авторитарными режимами, имела катастрофические последствия для их экономического развития.

Причины такой полярной диспозиции удачно и неудачно развивающих­ся стран в последние десятилетия заключаются в основном в разной эконо­мической политике их правительств, следствия которой значительно усили­ла глобализация. В той мере, в которой капитал и производство стали глоба­льно мобильными, возросли стимулы для «хорошей политики» в форме при­токов глобальных ресурсов, но также увеличились и «минусы» вследствие «плохой политики». При этом к «минусам» относится не только, к примеру, уменьшение инвестиций, но и «минусы» целесообразности, т. е. несостояв- шийся приток капитала.

Итак, успехов в развитии достигают государства, делающие ставку на стабильность, практикующие гласность, не проводящие политику интервен­ционизма, обеспечивающие правовые гарантии, делающие инвестиции в образование и сумевшие избавиться от предприятий, которые получали прибыли только благодаря государственным привилегиям. При этом следует отметить, что ни одного из этих мероприятий недостаточно для достижения экономического роста. Положительный эффект достигается лишь тогда, когда объединяются вместе все мероприятия good governance (хорошего управления). Следует также принять во внимание, что успехи в развитии, которые измеряются в общеэкономическом росте или в среднем доходе на душу населения, еще ничего не говорят о внутреннем распределении этих «успехов». Часто из-за очень неравномерного распределения доходов в раз­вивающихся странах большинство населения может оставаться за чертой бедности, когда в целом по статистике доход надушу населения возрастает.

Как выглядит опыт использования возможностей глобализации в част­ности?

Стабильность. Отсутствие инфляции стимулирует внутренние и ино­странные инвестиции, позволяет рационально использовать доход, который накапливается в качестве сбережений, и служит гарантией доверия при дол­госрочном планировании. Хотя снижение дефицита бюджета государства может на некоторое время замедлить экономический рост, тем не менее оно содействует снижению банковских процентов и тем самым авансирует частные затраты (потребление, инвестиции).

Открытость. Отсутствие барьеров для торговли (таможня, нетарифные преграды) принуждает предприятия приспосабливаться к конкурентным требованиям на мировом рынке. В краткосрочной перспективе это может привести к свертыванию прежде защищенных предприятий, которые не смогли выдержать конкуренцию. Однако в долгосрочной перспективе от­крытость во внешней торговле способствует понижению цен и увеличению эффективности использования ресурсов (сырья, образования, капитала), улучшающих экспортные возможности на мировом рынке. Те страны, кото­рые в 1985—95 гг. имели наибольшую долю внешней торговли (экспорт и импорт) относительно ВВП, оказались экономически наиболее быстро раз­вивающимися.

В первую очередь сказанное относится к государствам Юго-Восточной Азии. Придерживаясь ранее политики протекционизма, эти страны в

1988—1992 гг. провели либерализацию внешней торговли и продемонстри­ровали рост импорта и экспорта, а также уровня доходов (например, Индо­незия, Филиппины, Вьетнам). Открытость для инвестиций, конечно, яв­ляется предпосылкой для участия в глобализованных потоках капитала.

Эффективное государственное влияние. Тотальное государственное регу­лирование и контроль уменьшают конкуренцию, отпугивают частные ин­вестиции, а также препятствуют эффективному использованию ресурсов и потому могут препятствовать экономическому росту. Государственные пред­приятия развивающихся стран (обычно транспортные, нефтяные и военные фирмы), как и индустриально развитых стран, чаще всего являются убыточ­ными и поглощают общественные средства (налоги). Однако в определен­ных (стратегических) областях поддержка государства необходима. Вообще же развитию содействуют рыночные реформы, приватизация государствен­ных предприятий и концентрация государственной деятельности на тех сфе­рах, которые рынок не способен должным образом обеспечить (здравоохра­нение, образование, инфраструктура, безопасность).

Правовые гарантии и политическая система. Коррупция, равно как и от­сутствие прозрачности и подотчетности правительства, тормозит деятель­ность частных предпринимателей, блокирует деловую активность.

Устранение государственных привилегий для предприятий. В странах, ко­торые развиваются, широко распространены так называемые rent-seekers, т. е. предприятия, которые получают свои прибыли не благодаря производ­ству конкурентоспособной продукции, а, скорее, благодаря государствен­ным преференциям («рентам»), например, монополиям, освобождением от таможенных сборов и т. п. Открытие мирового рынка представляет для та­ких предприятий существенную опасность, так как со своей (часто устарев­шей и чрезвычайно дорогой) продукцией они не могут существовать в усло­виях конкуренции. Поэтому уменьшение политической и экономической роли rent-seekers благодаря либеральным реформам является предпосылкой для успешного участия страны в мировой экономике.

Образование. Эмпирически можно показать однозначную связь между общественными затратами на образование (в процентном отношении к ВНП) и экономическим ростом. Образование оказывает содействие произ­водительности, технологическому развитию, качеству производимой про­дукции и тем самым конкурентоспособности на мировом рынке. Два успеш­

ных государства-тигра (Южная Корея и Тайвань) являются показательным примером того, как инвестиции в образование сказываются на повышении жизненного уровня большинства населения.

Прирост населения. В связи с этим важным является то, что высокий уровень прироста населения отрицательно влияет не только на доходы на душу населения, но может нивелировать значение достигнутых успехов в об­ласти образования и здравоохранения.

Все приведенные данные относительно использования возможностей мирового рынка не являются стратегиями, полностью гарантирующими ус­пех, а, скорее, результатом политики тех развивающихся стран, которые достигли успеха за последние десятилетия. Конечно, развитие экономики зависит также и от других факторов, например, от наличия природных ре­сурсов (плодородные земли, нефть) или от политического состояния (воен­ные конфликты или их отсутствие).

Однако для развивающихся стран, даже тех, которые имеют тенденции к «верной» политике, глобализация означает не только возможность экономи­ческого роста, но и риск. Как показал азиатский кризис 1997—98 гг., такие мероприятия, как искривленный правительством валютный курс (завышен­ный курс местной валюты), семейственность и возрастающий дефицит бюд­жета привели такие ранее успешные страны, как Таиланд и Индонезия, к массовому оттоку иностранного и местного капитала и стали причиной тя­желых экономических испытаний.

Тем не менее риск оттока вложенных денег как следствие «неверной» политики касается только части функционирующих на финансовых рынках денег, а именно спекулятивного капитала, который может быть уведенным с биржи в считанные секунды. Поэтому развивающиеся страны должны ориентироваться на привлечение прямых инвестиций, которыми в бо­льшинстве случаев распоряжаются транснациональные предприятия. Пря­мые инвестиции вкладываются в производство, проявляют заботу о техноло­гическом развитии и не могут быть кратковременными. В эпоху киберпрос­транства спекулятивные биржевые деньги могут быстро передвигаться из одного места в другое, а корпуса заводов и производственное оборудова­ние — нет. Но правительство должно заботиться о том, чтобы прибыли от деятельности транснациональных компаний оставались в стране.

Как развивающимся странам, так и индустриально развитым государ­ствам глобализация предоставляет шанс для развития лишь в том случае, когда в рамках рыночной экономики они в принципе ведут себя согласно провозглашенным принципам. Это не означает, что государство становится недееспособным. Наоборот, оно должно создавать привлекательные усло­вия для инвестиций, содействуя развитию общественных благ, здравоохра­нения, образования и безопасности. Кроме того, правительство должно за­щищать свою страну от опасностей глобализации (например, от спекулятив­ного капитала) и постепенно предпринимать шаги в направлении открытого мирового рынка, гарантируя при этом национальным предприятиям воз­можность выживания. В этом отношении государственная торговля, как и раньше, продолжает оставаться в центре процесса экономического роста.

Исходя из динамики глобальной экономики, страны, которые исполь­зуют модели плановой экономики и интервенционистскую политику, а так­же политику, провоцирующую инфляцию, бывают «наказанными». В то же время для многих стран Азии упорство в стремлении к рыночной экономи­ческой стабильности уже само по себе дает шансы на успех. Ведь модели го­сударственного интервенционизма как с левым, так и с правым уклонами в 70-х гг. не принесли большинству населения устойчивого повышения уров­ня жизни.

Несмотря на то, что кризисы, вызванные глобализацией финансовых рынков, отрицательно повлияли на экономический рост стран Юго-Восточ­ной Азии и некоторых других регионов в конце 90-х гг. прошлого века, в долгосрочной перспективе они имели и свои положительные последствия. Кризисы стимулировали ускорение в деле проведения необходимых для ус­пешного развития рыночных реформ, которые уже продемонстрировали по­ложительные результаты, и стимулировали в этих странах процессы либера­лизации внутренней политики и демократизации, которые обеспечивают более активное участие населения в политической и экономической жизни.

В 90-х гг. достаточно четко проявилась важная закономерность развития незападных стран, которая будет определять общественную эволюцию боль­шинства стран мира в ближайшие десятилетия. Речь идет о том, что глоба­лизация (с которой тесно связанная модернизация) прямо или опосредован­но подчиняет себе все новые сегменты экономического пространства, в то время как в социальной, политической и духовной сфере утверждаются не только симбиозные, но и синтезированные формы общественного бытия, которые существенно отличаются от известных по западному опыту приме­ров и имеют — в некоторых случаях — достаточный потенциал для самораз­вития.

Современные реалии стран Азии, в том числе и стран Индокитая, сви­детельствуют о том, что неэкономические сферы общественной жизни де­монстрируют не просто большую инерционность в процессе модерниза­ции-глобализации, но и обеспечивают многовариантность развития на базе экономических отношений, которые постепенно унифицируются во все­мирном масштабе. В основе этого процесса лежит разнообразие социумов, культур и цивилизаций, отличия места и роли индивида в том или ином об­ществе.

Основными факторами, определяющими своеобразие общественной эволюции и места индивида в азиатском социуме, являются, во-первых, специфика традиционного социального генотипа и, во-вторых, привнесен- ность капитализма извне, через колониальную и полуколониальную зависи­мость.

Если коротко охарактеризовать специфику общественного развития азиатского региона и стран Юго-Восточной Азии в частности, то можно сказать, что она заключается в примате общинно-этатистских структур над индивидуально-собственническими. Привнесенные с Запада формы капи­тализма (в ваде элементов новой системы производственных сил, распрос­транения наемного труда, принципов государственного устройства, право­вых норм, ценностных ориентаций личности и т. п.) начали утверждаться в

азиатском обществе, не знавшем ранее процесса атомизации, дробления со­циального пространства на автономных свободных индивидов, как то было в Западной Европе в начале становления буржуазных отношений.

В истоках специфики общественного развития здесь лежат особенности азиатской формы общины, которые заключаются в том, что отдельный че­ловек не является (по отношению к общине) самостоятельной единицей. Именно это во многом определяет стойкость общины как универсального образования, где в неразрывном единстве срослись экономические, социаль­ные, духовные компоненты. Сельская община — лишь одно из проявлений корпоративности как глубинного явления доиндустриального общества, ко­торое представляло собой совокупность разнообразных «узких союзов» — малоподвижных местных объединений людей, где локальные экономичес­кие связи были сращенными с естественными. Перенесение на азиатскую почву достаточно зрелых индустриальных форм производства началось на том этапе, когда сельская община, большая семья, род, городской квартал продолжали оставаться важнейшими элементами социальной структуры, и индивид из них еще не выделился, не превратился в самостоятельную еди­ницу общественной жизни.

Социальная структура индокитайских обществ конституируется дей­ствием трех основных групп факторов — экономических, тех, что естествен­но сложились и государственно-политических.

Первая из этих групп факторов формирует основы классов и прослоек. Из-за того, что восточные социумы достаточно далеки не только от идеально­го гражданского общества, но и от сопоставимого с последним западноевро­пейского социума XIX в., экономический фактор не может здесь рассматри­ваться в качестве однозначно доминирующего.

Вторая группа факторов — естественная или естественно сложившаяся. Она формирует кровно-родственные, территориальные и локально-этни­ческие сообщества.

Третья группа факторов — государственно-политическая. Ею форми­руются группы, отношения между которыми строятся на системе власти, привилегий, личной зависимости, неэкономического принуждения. Здесь можно выделить две подгруппы факторов. Во-первых, те из них, которые действуют на микроуровне, порождаются местной неотрадиционалистской властью, «присвоением чужой воли», иногда — насилием. Это особенно ха­рактерно для сельской местности. Во-вторых, факторы властных отноше­ний, которые генерируются государством.

Расстановка сил в обществе, социальные противоречия, политическая борьба в современном Индокитае формируются в результате сложного пе­реплетения, взаимного наложения и столкновения обозначенных трех типов структур.

Общепризнанной в современной политологии является идея о том, что социальным следствием модернизации общества выступает прежде всего «средний класс», важнейшей составной частью которого следует считать ин­теллигенцию. Современные реалии подтверждают обоснованность утвер­ждения о том, что относительно азиатской интеллигенции действует ряд со­циальных факторов, которые усиливают ее традиционную общность на

неорганической основе, ее относительную самостоятельность и социальную автономию.

Удельный вес интеллигенции и служащих среди экономически активно­го населения больших и средних городов стран Индокитая, по оценкам эк­спертов, достиг в начале нового тысячелетия 20—25 %, что составляет в среднем 4—7 % всей рабочей силы. Расширение современного производства и услуг, рост государственного аппарата, систем образования и здравоохра­нения стимулируют дальнейшее увеличение численности и значение интел­лигенции и служащих. Таким образом, в странах Юго-Восточной Азии «дос­рочно», до завершения индустриализации (модернизации), возникают чер­ты того типа социально-классовой структуры, который характерен для постин­дустриального общества.

Большие группы населения индокитайских стран, которые связаны с современными формами общественной жизни, что привнесены процессами модернизации и глобализации, занимают свое место в социальной структуре не только и не столько в результате определенного отношения к средствам производства, а благодаря своей специфической роли в разделении труда и отсюда особого образа жизни, менталитета, политических и моральных ценностей.

В странах Индокитая средний класс, который постепенно кристалли­зуется из конгломерата городских слоев, занятых нефизической работой, пока что является чрезвычайно разнородным экономически, социально, идеологически и психологически. Тем не менее уже наверное можно гово­рить о том, что он существует и постепенно укрепляет свои позиции. Его ха­рактерной особенностью до недавнего времени была не только зависимость от государства, но также бюрократизованность и даже срощенность с госап­паратом. Но во 2-й пол. 90-х гг. XX — в нач. XXI в., в связи с ускорением процессов модернизации, глобализации и либерализации экономической политики, крепнет тенденция к «ответвлению» и самостоятельности средне­го класса в странах Индокитая. Это создает новую социально-политическую обстановку для обострения борьбы между авторитарной и демократической тенденциями, так как возрастает влияние тех общественных сил, чьи корен­ные интересы связаны с идеологией и практикой индивидуализма, свободы, правовой защищенности.

Опыт всех азиатских стран показывает, что политические изменения в них происходят с определенным «опозданием» во времени после экономи­ческой и социальной модернизации общества. Причем формирование сред­него класса изменяет определенным образом формы авторитаризма, способ­ствует его модернизации и делает его более социально ответственным, сти­мулирует переходные формы политики, оказывает активнейшее влияние на характер государственного устройства и формирование основ гражданского общества.

Важнейшим моментом для понимания специфики социально-полити­ческой борьбы авторитарной и демократической тенденций является взаи­модействие индивида, общества и государства.

Государство в некоторых азиатских странах продемонстрировало спо­собность охватывать своими структурами общество, выкачивать из него ре­

сурсы (например, Вьетнам). Тем не менее в большинстве случаев оно оказа­лось не в силах радикально изменять социальные отношения и поведение людей. Слабость государственных структур во многих азиатских странах заключается в том, что они не опираются (как на Западе) на фундамент кон­солидированного гражданского общества. И это ведет к тому, что контроли­рующие государство группы вынуждены подменять установленные ими са­мими правила игры — законность и правопорядок. В борьбе с конкурирую­щими общественно-политическими силами правящие режимы прибегают к таким методам, которые, в принципе, казалось бы, не характерны для оли­цетворяемого ими государства — к незаконным арестам, насилию, органи­зации «исчезновений» и т. д.

Способность государства устанавливать свой контроль над обществом и успешно осуществлять функции социального инженера — одна из важных составляющих, определяющих специфику азиатского мира. Исторический опыт второй половины XX в. свидетельствует: наибольших успехов в этой сфере добивались социалистические тоталитарные режимы, устройства и страны дальневосточного культурного ареала. Важным условием, которое многократно усилило способность государства преобразовывать социальное устройство, стал распад традиционных связей в ходе войн и революций, ато­мизация общества в 30 — 50 гг. минувшего века. Тем не менее еще нигде в мире этатизм не приводил к ускорению победы либеральных и демократи­ческих принципов. Наоборот, «сильные» тоталитарные государства всегда отличались очень грубыми и массовыми нарушениями прав человека.

«Слабые» же государства азиатского мира, даже если там происходила формальная политическая эмансипация и принимались демократические конституции, не имели достаточно возможностей внедрять новые принци­пы в плотные полутрадиционные социальные структуры, которые противи­лись нововведениям, особенно на «местах».

Главная причина неспособности «слабых» государств незападного мира эффективно преобразовывать общество заключается в сохранении паутины «узких союзов», во главе которых стоят местные лидеры, осуществляющие контроль над всеми процессами. Именно сельская элита, главы влиятельных «больших семей» и родов способны или свести на нет социальную политику государства, или трансформировать ее на местах в удобном для себя направ­лении.

В странах Азии (в том числе и Индокитае) государственные институты всегда рассматривались общественным сознанием как единый механизм предупреждения социального распада. При этом анархия в зависимости от преобладающего типа социальных структур усматривается или в возможнос­ти послабления жесткого государственного контроля над обществом и росте хаоса, или в нарушении компромисса на государственном уровне между многочисленными «узкими союзами» — этнолингво-конфессиональными группами.

Таким образом, характер социальных структур в Индокитае ставит пе­ред властью определенные рубежи в сфере демократизации даже в том слу­чае, когда есть соответствующая воля правящих кругов. Во-первых, преоб­ладающий тип индивида в Азии коллективистски ориентирован на свой «уз­

кий союз», локальную общину. Такой индивид не может быть субъектом де­мократии в ее классическом понимании. Во-вторых, политическими и граж­данскими правами вместе с цивилизованной оппозицией могут воспользо­ваться традиционалистско-экстремистские силы для прихода к власти и свертывания всех свобод в дальнейшем.

Формирование общемировой макроцивилизации и поддержка ее безо­пасности должны идти рядом с признанием прав человека, а их соблюдение относится к главным критериям оценки демократичности того или иного режима. Реальность заключается в том, что мировое сообщество и сейчас, и в ближайшем будущем будет включать в себя как государства, где соблюде­ние прав человека — обыденность, так и страны с отсутствием предпосылок для этого. Проблема демократизации государства и его институтов в азиат­ских (в частности индокитайских) странах заключается в характере и менталь­ности самих обществ, не признающих независимую самостоятельную лич­ность в качестве высшей ценности, и не создающих предпосылок формиро­вания и укрепления демократической политической культуры.

Любым формам политического устройства — демократии, как и автори­таризму — противостоит анархия, хаос, которые открывают дорогу насилию, открытому использованию стихийной грубой силы, агрессивности человека. Основная функция любой власти — ограничение, недопущение этого, и че­ловек часто готов мириться с далекими от идеала ее формами ради спасения от насилия и угрозы социального распада. В большинстве азиатских культур анархия и хаос рассматриваются не как далекое прошлое, а как реальная уг­роза в будущем, в то время как прошлое, наоборот, ассоциируется с идеальны­ми формами правления. В период независимого развития эта установка была усилена необходимостью модернизации, главной движущей силой ко­торой рассматривалось именно государство.

Дисциплинирующая роль ритуалов, табу и иерархии статусов в азиат­ском обществе препятствовала установлению взгляда на политическую сфе­ру как на конкуренцию между разными социальными группами за контроль над государственной властью для защиты определенных, лишь своих корпо­ративных интересов.

В обществах Юго-Восточной Азии особое значение имеет система взаи­моотношений между людьми, описанная западными социологами в катего­риях «патрон-клиент». Эти социальные отношения сыграли значительную роль в формировании политической культуры стран региона.

Зарегистрировав преобладание ценностей иерархизированного общес­тва над идеями конкурентности в социально-политической сфере стран ре­гиона, западная политология связала это явление с авторитаризмом. Одна­ко, как указал Л. Пай ^[404], это верно лишь частично. Признавая, что нетерпи­мость властей к критике и склонность народа к конформизму содействует утверждению авторитаризма, он в то же время подчеркнул, что в традицион­ной восточной культуре от власти ожидали не команд и принятия решений, а соблюдения и охраны консенсуса, который сложился относительно социа­

льного порядка, ритуалов и т. п. Поэтому в иерархической статусной струк­туре дух прямого господства и угнетения, характерный для авторитаризма западного типа, практически отсутствует. Восточный «патернализм» невоз­можен без заинтересовайности и добровольного участия клиентеллы. В за­падном понимании в авторитарной системе «верхи» манипулируют «низа­ми» исключительно в своих интересах, в то время как в Азии «низы» ищут покровительства «верхов» не меньше, чем «верхи» стремятся заручиться их поддержкой.

Авторитарные действия власти по поддержке порядка и безопасности часто могут восприниматься восточным обществом как должное — то, что необходимо для сохранности социального порядка. В то же время поощре­ния государственной политикой индивидуализма может восприниматься как стремление нарушить порядок, погрузить страну в хаос, изменить фун­даментальные основы, на которых держится социум.

Основа властных структур в азиатских культурах — лояльность по отно­шению к коллективу. В политической культуре восточных стран поражает стремление людей растворить свое «я» в групповой идентичности. Даже сов­ременные формы социально-политической активности реализуются «ко­мандами», а не индивидами. Желание изменить существующий порядок, как правило, не идет дальше того, чтобы сделать власть, авторитет менее коррумпированным, более «чистым».

Практически во всех незападных странах вопрос номер один политичес­кой жизни — стабильность, стойкость правящего режима. Соответственно приоритетные действия группировки, которая находится у власти, можно назвать «политикой выживания». В этих условиях все вопросы внутренней и международной жизни рассматриваются правящей элитой через призму сохранения и укрепления свои власти.

Итак, необходимо признать, что под действием процессов глобализации и модернизации основания традиционного азиатского (в том числе и Индо­китайского) общества сильно и почти всюду подорваны. «Узкие союзы» в значительной мере размыты и уже не в состоянии обеспечивать защиту своих членов по всем параметрам, как это было столетие тому. Индивид в большинстве стран Востока взаимодействует уже не только с членами своей и соседних общин, но и все чаше с «большим» социумом и государством.

По мере роста интенсивности нового, современного типа взаимодей­ствий усиливается значение демократических институтов для защиты инди­вида и его достоинства прежде всего от государства, чья роль в процессе мо­дернизации колоссальна и чьи претензии на всеохватывающий контроль над обществом и личностью весьма значительны. Тем не менее вытеснение об- щинно-колективистских традиций общества и патерналистского характера государства нормами индивидуализма, либерального устройства и демокра­тии продвигается не как равномерный, последовательный процесс, а реали­зуется скорее через механизмы сложного и противоречивого противодей­ствия.

В реальных условиях современности в большинстве незападных стран нормы и институты демократии сталкиваются, таким образом, с двойной оппозицией. С одной стороны, им противостоят коллективистские антиде­

мократические традиции добуржуазного и небуржуазного (в том числе и со­циалистического) общества, с другой— политика «современного» государ­ства, которое контролируется узкими олигархическими группами, ставя цели и задачи социально-экономического развития и политической стабиль­ности выше идеалов демократии и прав человека.

В то же время, опыт предыдущих лет свидетельствует и о том, что с ук­реплением позиций среднего класса и диверсификации его структуры, а так­же с изменениями в мировом сообществе, расширением процессов глобали­зации и пр. расширяются и активизируются процессы демократизации азиатских обществ, что совсем необязательно ведет к потере их социа­льно-культурной уникальности.