Колониальная Африка: трансформация традиционной структуры

Вслед за югом Азии (а частично даже до того, либо одновременно) аф­риканский континент стал главным объектом колониальной экспансии ев­ропейских государств. Больше того, именно этими двумя обширными ре­гионами практически была ограничена сфера колониальных владений за­падных держав в пределах Старого Света.

Европейцы со времен Великих географических открытий стремились найти пути в Индию, дабы взять в свои руки торговлю дорого стоившими и высоко ценившимися в Европе пряностями. Иными словами, речь идет в первую очередь о той природно-климатической зоне, которая была благо­приятна для выращивания там экзотических растений. Круг этих растений со временем, особенно после освоения Америки, был расширен. В число продуктов, высоко ценимых и выращиваемых преимущественно в тропичес­ких и субтропических природно-климатических условиях, вошли какао, ко­фе, табак, сахарный тростник, гевея, индиго, орехи, продукты масличной пальмы и т. п. Можно добавить к этому перечню хлопок, джут и еще ряд рас­тений, впрочем, с оговоркой, что эти растения выращиваются и в иных зо­нах, в странах с более умеренным климатом.

Но вызванный поиском дороги к пряностям импульс был лишь началь­ным толчком к колониальным захватам. «Аппетит приходит во время еды» — этот афоризм вполне применим к колониализму как феномену. Ко­лонизаторы в осваиваемых ими странах жадно тянулись ко всему, что может дать выгоду, будь то добыча золота или торговля невольниками.

Некоторые акценты, позволяющие наметить контуры решения пробле­мы, были уже сделаны в связи с анализом религиозно-цивилизационной ос­новы и трансформации традиционной структуры под воздействием коло­ниализма на юге Азии. Теперь нечто аналогичное необходимо сделать по от­ношению к Африке, после чего можно будет попытаться сформулировать хотя бы предварительные соображения по интересующему нас вопросу.

Об общей отсталости африканских традиционных обществ, особенно в зоне Тропической Африки, уже шла речь, включая попытки объяснить эту отсталость. Здесь же стоит вспомнить о том, что зоны первобытной перифе­рии были весьма обширны и на юге Азии: она преобладала на островах Индонезии (кроме Явы и Суматры), на Филиппинах, была представлена ог­ромными анклавами в окраинных, особенно горных, районах Индокитая, наличествовала и в Индии, и на Цейлоне. Правда, на фоне блестящих завое­ваний многотысячелетней цивилизации той же Индии или менее длитель­ной, но весьма впечатляющей цивилизационной общности Индокитая и Индонезии первобытная периферия отступала на второй план. Но мощь ее тем не менее была огромной, быть может, наиболее весомой по сравнению со всеми остальными регионами Старого Света. Со всеми, кроме Африки.

В Африке первобытная периферия практически не была периферией.

Представленная в основном первобытными и — реже — полупервобыт- ными традиционными обществами, к тому же разделенными бесчисленны­ми языковыми и этнокультурными барьерами, Тропическая Африка вплоть до начала ее энергичного колониального освоения в XIX в. находилась в состоянии стагнации. Имеется в виду не абсолютная неподвижность, но именно то, о чем только что шла речь в связи с метафорой о первобытном океане. Пример городов-государств (точнее, разросшихся общин) йоруба, на долгие века как бы застывших во все том же полупервобытном состоя­нии, равно как и печальная судьба многочисленных прото- и раннегосудар­ственных образований типа Конго, Мономотапы, да и многих политических структур суданского пояса, включая и исламизированные образования типа султанатов и эмиратов, — все это убедительно свидетельствует именно о стагнации, об отсутствии устойчивых и последовательно целенаправленных импульсов в сторону поступательного развития.

В чем причины этого? Почему Тропическая Африка не имела весомых потенций для движения по пути развития? Почему здесь древние государ­ства подчас предстают как свидетельства утраченных достижений, пусть да-

же не слишком высоких? Почему первобытный океан с его мощными вол­нами оказался столь необоримой силой? Конечно, ответы на все эти вопро­сы есть, хотя далеко не всегда африканисты четко осознают саму проблему и правильно ее формулируют.

Исследование различных типов и конкретных форм африканской пер­вобытной и полупервобытной общины свидетельствует об ее исключи­тельной внутренней прочности, устойчивости, нерушимости, что может быть объяснено комплексом различных причин. Специалисты, как о том шла речь в первом параграфе данной главы, обращают особое внимание на кол­лективный характер труда, отсутствие собственности на землю, на корпора­тивность общины как формы социальной организации, на обезличенность индивида в ее рамках ^г. Все это, бесспорно, именно так. Но ведь нечто в этом роде характерно и для других, едва ли не для всех первобытных и полу- первобытных общин.

Африканисты много пишут о системе каст, которая действительно хорошо известна Африке ². Касты чаще всего возникали там в результате наложения одного этноса, становившегося господствующим (обычно скотоводческого), на другой, зависимый от него (земледельческий). Но и касты не являются чисто африканской спецификой. Общинно-кастовый строй с крепкой ус­тойчивой общиной и нерушимыми кастами был тысячелетиями известен Индии, но это не помешало ей стать страной высокоразвитой цивилизации. Почему же система устойчивых общин и кастовых связей не выводила Тро­пическую Африку за пределы уровня полупервобытных кастовых этно-стра- тифицированных политических структур, прото- и раннегосударственных образований, к тому же весьма непрочных и недолговечных? Непрочными и недолговечными политические образования были и в условиях общин­но-кастовой Индии, но там это никак не меняло того обстоятельства, что эти структуры, как и все общество, были достаточно развитыми, соответ­ствовали стандарту развитой цивилизации. Словом, невольно складывается впечатление, что сам по себе весьма нужный и ценный анализ африканской общины и всего с ней связанного ответа на вопрос не дает. Видимо, этот от­вет следует искать в иной плоскости, в иных сферах африканских реалий, и

См.: Сюрэ-Каналь Ж.

²См., напр.: Годинер Э.С. Возникновение и эволюция государства в Буганде. — М., 1982; Кобищанов Ю.М. Мелконатуральное производство в общинно-кастовых системах Африки. — М., 1982 и др.

в первую очередь — в сфере производства и производительности, условий жизни и культуры труда.

Совершенно очевидно, что климатические и природные условия тропи­ков неблагоприятны как для жизни человека, так и для успешной его произ­водственной деятельности, высокая культура которой требует терпения, усидчивости, регулярности, дисциплины. Жизнь в тропиках не способствует выработке соответствующих навыков и закреплению их в устойчивых сте­реотипах повседневного поведения. Кроме того, скудные почвы, с трудом отвоевываемые у пышной и буйно растущей тропической растительности, не слишком плодородны и даже при заметных усилиях не обеспечивают вы­соких урожаев ценных и калорийных сельскохозяйственных продуктов, что опять-таки явно не стимулирует трудовую активность — напротив, охлаж­дает ее. Отсюда невысокие трудовые усилия, низкая производительность труда. Но самое главное, корень всего в том, что все это вместе не просто консервирует отсталость, но также не способствует созданию излишков — тех самых излишков, того самого избыточного продукта коллектива, без ко­торого и после перехода к производительному труду нет материальных усло­вий для возникновения развитого стратифицированного общества, для сло­жения устойчивых государственных образований с разделением труда и необходимым обменом деятельностью.

Правда, как бы ни был мал объем излишков, в Африке все же возникали ранне- и протогосударственные образования, которые зиждились на общин­ных и кастовых принципах, на основе строго соблюдавшихся норм кровно­родственных связей, возрастных групп, племенной общности (трибализма) и т. п. Но показательно, что административно-территориальные и чиновни- чье-бюрократические формы и органы власти были при этом крайне слабы­ми, неразвитыми и неэффективными, что и неудивительно: для содержания всех этих оторванных от производства слоев у общества просто не было средств. Конечно, случались и нередкие исключения, когда средства все-та­ки находились.

Но беда в том, что эти средства черпались из источников, внешних по отношению к общине, — из контроля над транзитной торговлей, использо­вания природных ресурсов (например, золота). В принципе это нормально и естественно, но на практике приводило к той самой неустойчивости и сла­бости, недолговечности надобщинных политических структур, о которой уже шла речь. Африканская община с ее первобытным примитивизмом не была достаточно надежной основой для того, чтобы на ней устойчиво удер­живались эфемерные прото- и раннегосударственные образования (это, ес­тественно, касается и кочевых обществ), а попытки опереться на иную осно­ву, внешнюю по отношению к общине, приводили к тому, что само сущес­твование государственного образования целиком зависело от хрупкого ба­ланса в торговле и внешних связях. Колебания в нем, столь обычные для транзитной торговли, немедленно отражались на устойчивости власти.

Но могло ли что-либо послужить альтернативой опоре государства на хрупкий баланс внешних сил? Да, могло. Пример Эфиопии в этом смысле достаточно красноречив: столь же неустойчивый, как и в остальной Африке тропической зоны, административно-политический режим веками сохра­

нялся в виде хрупких раннегосударственных структур, княжеств, едва свя­занных друг с другом в рамках некоего федеративного образования под но­минальным господством правителя. Страна не раз была на грани разруше­ния, но все же не распадалась, а напротив, возрождалась, хотя в то же время и не шла вперед по пути поступательного развития.

Что же держало Эфиопию в рамках единого государственного целого, зиждившегося практически на той же общинной базе, что и другие, быстро распадавшиеся ранне- и протогосударственные образования? Ответ не вы­зывает сомнений: религиозно-цивилизационный фундамент. Тот самый, что сложился в Эфиопии еще на рубеже нашей эры и упрочивался веками, пусть даже и в неблагоприятной для быстрого поступательного развития ци­вилизации обстановке. Но сколь бы неблагоприятной эта обстановка ни бы­ла, цивилизационный, восточнохристианский, как уже отмечалось выше, фундамент с его письменной культурой, элементами образования и урбани­зации здесь все же был. Именно он служил не просто альтернативой случай­ному балансу внешних по отношению к структуре обстоятельств, но доста­точно прочной основой устойчивого, хотя и структурно слабого, государ­ственного образования.

Все сказанное позволяет при оценке причин отсталости Африки и сла­бости, неустойчивости, хрупкости ее государственных образований вычле­нить два наиважнейших фактора.

Фактор первый был задан самой природой тропиков. Он аналогично действовал и на юге Азии, в том числе в зоне островного ее мира. Правда, там географический рельеф смягчал неблагоприятные природные условия за счет близости океана, что оказывало свое воздействие и в Африке, где при­брежные районы выгодно в этом смысле отличались от глубинных, конти­нентальных. Но в целом климат повсюду в тропиках оказывал свое воздей­ствие, тем более на континенте. Природно-климатический фактор был пер­вичным, его можно считать первопричиной отсталости и стагнации.

Фактор второй — это культурный потенциал населения, тот цивилиза­ционный фундамент, на который в борьбе с неблагоприятной экологичес­кой зоной хозяйствования человек может опереться. Именно этот фунда­мент — диффузное проникновение в Индокитай и Индонезию индо-буддизма на рубеже нашей эры — обусловил поступательное развитие стран и народов Юго-Восточной Азии. Аналогичный фундамент содействовал сохранению государственности в Эфиопии. И отсутствие такого рода фундамента опре­деляло тот зависимый от внешних сил неустойчивый характер всех оста­льных государственных образований Тропической Африки, о которых уже шла речь.

Здесь встает законный вопрос: как с точки зрения религиозно-цивили­зационного фундамента следует оценивать католицизм в том же распавшем­ся к XIX в. Конго и тем более ислам государственных образований судан­ского пояса? Почему в этих случаях фундамент не сработал или работал не­достаточно эффективно?

Что касается Конго, то католицизм, привнесенный сюда португальца­ми, сыграл, конечно, известную роль цементирующей структуру доктрины. Стоит напомнить, что даже мощное движение протеста против колонизато­

ров на рубеже XVII—XVIII вв. было не столько антихристианским, сколько сектантским. Иными словами, католицизм за два-три века достаточно осно­вательно укрепился в Конго. И все же, во-первых, этого срока было явно не­достаточно для создания сколько-нибудь весомого цивилизационного фун­дамента — во всяком случае при темпах и масштабе нововведений, свой­ственных XV—XVII вв.; во-вторых, значимость нововведений резко снижа­лась из-за того, что в данном случае религиозный фундамент с его культурой целиком ассоциировался с пришельцами-колонизаторами, по отношению к которым традиционная структура явственно была чуждой.

Что же касается исламизированных государств суданского пояса, начи­ная с раннесредневековой Ганы, то там картина была несколько иной, хотя и во многом сходной: исламский религиозно-цивилизационный пласт был поверхностным, внешним по отношению к традиционной африканской об­щине, связанным с интересами транзитной торговли. Этот пласт понемногу ложился в фундамент культурных потенций суданских народов, что и вело к тому, что эстафета государственных образований здесь практически не пре­рывалась в течение всего последнего тысячелетия, одни политические структуры сменяли другие. И это, безусловно, было гораздо лучше, чем ни­чего. Однако пласт был слишком тонок, чтобы энергично воздействовать на трансформацию традиционного общества.

Конечно, общества суданского пояса испытывали определенное воздей­ствие и соответствующим образом трансформировались, приспосаблива­лись. Но процесс шел медленно и не затрагивал глубинные основы, внут- риобщинные отношения. Словом, на примере исламских государств можно говорить о некотором движении от состояния застоя, о некоем преодолении стагнации, но в лучшем случае — лишь о первых шагах в этом направлении. Ситуация стала всерьез изменяться только с началом колониальной экспан­сии в широких масштабах, когда в силу вступил новый для Африки фактор необычайной мощности: колониальный промышленный капитал, принци­пиально отличный от знакомого ей до того колониального торгового капи­тала, сравнительно мало воздействовавшего на традиционную структуру континента, во всяком случае, в Тропической Африке.

В чем именно была, в первую очередь, трансформирующая функция ко­лониального промышленного капитала и сопутствующих ему институтов в Африке? Было бы наивным ожидать, что вторжение капитала и создание ус­ловий для его функционирования, включая сооружение развитой инфра­структуры, налаживание плантационного хозяйства, строительство промыш­ленных предприятий, рудников и городов для обслуживающего их рабочего населения, быстро подорвет устои африканской общины и тем самым изме­нит глубинные основы традиционной структуры Тропической Африки. Это­го, как известно, не произошло в сколько-нибудь серьезной степени даже в наши дни, при всем том, что современная Африка с ее огромными перенасе­ленными городами как бы символизирует разрушение общины.

Дело в том, что главное все-таки не во внешней символике: не следует забывать, что основная масса населения современных городов объединена в земляческие ассоциации, суть которых в колониальной и постколони­альной Африке сводилась и сводится не только к объединению мигрантов

из определенной, населенной преимущественно данным племенем, мест­ности, но прежде всего — именно к сохранению в новых условиях тради­ционной, пусть и модифицированной, общинной структуры. Без этого вы­шедший из деревни африканец не просто чувствует себя неуютно и хуже адаптируется — без этого он едва ли вообще в состоянии выжить, норма­льно жить. О том, как это сказывается на всем образе жизни городского на­селения, и, в частности, о политических функциях такого рода союзов, речь можно вести особо. Здесь много общего с тем, как политически ведут себя аналогичные земляческие ассоциации в крупных городах на всем Вос­токе XIX—XX вв., будь то, скажем, Индия или Китай. Но для нас сейчас важно четко выделить и зафиксировать главное: землячества в городах — вариант традиционной общины, близкий к исходному, хотя и существенно отличный от него.

Итак, общинную структуру как таковую колониализм отнюдь не по­дорвал сколько-нибудь заметно. Она трансформировалась, но сохрани­лась. Мало того, приобрела в своих новых вариантах (городские землячес­кие ассоциации) устойчивые и адаптированные к новым условиям формы существования, в целом соответствующие традиционным принципам жизни. Это и есть, если угодно, то самое приспособление, которое — на­ряду с более или менее активным прямым и косвенным сопротивле­нием — демонстрируют традиционные структуры в колониальную эпоху практически повсюду. Но к чему же, в свете сказанного, сводится тран­сформирующая, модернизирующая, вестернизирующая функция коло­ниализма в Африке?

Если абстрагироваться от крайностей и жестокости апартеида и оста­вить в стороне всю неприглядность колониализма и колониального вторже­ния в чужие земли как таковую, то главная его функция, особенно в Тропи­ческой Африке, сведется к насильственному внедрению цивилизующего на­чала, цивилизации в ее европейско-капиталистическом варианте. Имеется в виду принципиально чуждая традиционному Востоку и особенно Африке цивилизация с характерными именно для нее развитой частной собствен­ностью, свободным рынком и необходимыми для этого гражданскими пра­вами, свободами, нормами и процедурами.

Практически дело свелось к тому, что на первобытный либо полуперво- бытный фундамент, в лучшем случае с очень слабым религиозно-цивилиза­ционным пластом диффузного суданского ислама, был наложен мощный пласт вестернизованного капитала в его промышленной модификации. Очень важно подчеркнуть, что этот пласт — не чета полусредневековому католи­цизму, который был привнесен португальцами в Конго или испанцами на Филиппины. Тот куда легче и проще взаимодействовал с местной полупер­вобытностью, ибо сам был достаточно далек от постреформационного про­тестантизма как идеологии промышленного капитализма. Во всяком случае филиппинцы адаптировались к католицизму без лишних трудностей, прав­да, на протяжении ряда веков. Здесь же, в Тропической Африке, ситуация оказалась намного сложней.

Для взращенного первобытной общностью среднего африканца адапти­роваться в обстановке частнособственнического капиталистического чисто-

гана было делом далеко не простым, даже если принять во внимание нали­чие многочисленных посредников в лице миссионерских или колониальных школ, которые стали готовить кадры из местных племен для нужд админис­трации. Конечно же, жизнь оказывала определенное воздействие. И школы общеобразовательные, и более суровые школы жизни на руднике либо на заводе делали свое дело. Во всех странах Тропической Африки в XX в. — где раньше, где позже — сформировались свои отряды рабочих, появилась обра­зованная интеллигенция. Кое-где стали возникать и кадры предпринимате­лей современного буржуазного типа, хотя здесь всегда нужны оговорки: нельзя, разумеется, представлять себе дело таким образом, будто стоит только вчерашнему общиннику всерьез заняться предпринимательством, как он тут же, почти автоматически станет буржуа западного типа. Увы, все далеко не так просто. Достаточно напомнить хотя бы о нормах трибализма, согласно которым твое — это не только твое, но частично и общее, принад­лежащее твоей семье, общине, твоему племени, наконец.

И все-таки, несмотря на все трудности, цивилизующее начало активно внедрялось в Тропическую Африку, почти лишенную его в прошлом. Внедрялось грубо, силовыми методами. Несло с собой страдания для лю­дей, не привыкших к этому и не желавших нововведений. Но в то же время несло и новую, невиданную прежде технику, иной характер хозяйства, иные формы производства, условия труда и т. п. — словом, совершенно иную жизнь. Естественно, что африканцы не сразу привыкли к этой новой жизни, как далеко не сразу даже наиболее грамотные из них уяснили, ска­жем, существо избирательной демократической процедуры, принципы партийно-политической борьбы, специфику профсоюзных организаций. Пожалуй, вся первая половина минувшего века ушла на адаптацию в этом смысле хотя бы городского населения, пусть только некоторой части его (вспомним Сенегал).

Но вместе с тем нельзя не заметить, что к моменту деколонизации почти все страны Тропической Африки были все же уже готовы к тому, чтобы на основе той же демократической процедуры, партийно-политической борь­бы, республиканской организации, различных форм законодательных ин­ститутов и т. п. управлять своими государствами самостоятельно. Иными словами, уроки колонизаторов были усвоены. Африка за полвека—век обре­ла то, чего была лишена и без чего говорить о политической самостоятель­ности и самоуправлении на уровне приемлемых стандартов и достаточной внутренней устойчивости политических образований было бы просто нере­ально.

Конечно, переоценивать цивилизаторскую миссию колониализма не стоит. Достаточно напомнить о том, что далеко не везде в Африке демокра­тические процедуры привились, о чем свидетельствуют и многочисленные с удивительной легкостью совершаемые военные перевороты, и просто дикта­торские режимы. Но одно несомненно: колониальный капитал, вторгнув­шись в Тропическую Африку, эксплуатируя ее природные и людские ресур­сы, одновременно содействовал ее экономическому развитию, вкладывал в это развитие немалые средства и формировал необходимые для функциони­рования капитала административно-политическую среду и культурно-прос­

ветительную систему, способную создавать грамотные и образованные слои населения, кадры для промышленных предприятий и всей инфраструктуры, включая органы управления. Правда, все это затрагивало непосредственно лишь малую часть в основном городского населения (хотя городское населе­ние быстро росло и растет, к моменту деколонизации оно было в явном мень­шинстве), тогда как основная сельская часть Африки была затронута нов­шествами весьма мало и жила по-прежнему общинами, численно даже воз­раставшими (эффект демографического взрыва в XX в.). Но ситуация в це­лом вполне очевидна.

Можно напомнить и еще одно немаловажное обстоятельство: колони­заторы принесли с собой не только систему капиталистического предпри­нимательства, но и европейскую культуру, приобщаться к которой стали африканцы (многие из них учились в Сорбонне, либо в Оксфорде и Кем­бридже). Они принесли с собой свои языки, на которых веками публико­вались шедевры мировой литературы, философии, науки, на которых ста­ли издаваться газеты, журналы и книги в Африке. На западноевропейских языках — на языке метрополии — велась вся деловая и административная переписка в той или иной колонии, на них же привычно стали общаться между собой представители различных языковых групп из числа жителей этой колонии, особенно в городах. Причастность к европейским языкам и европейской культуре сказалась и на развитии местной африканской куль­туры, от философии негритюда Л. Сенгора до поэзии и прозы совре­менных африканских писателей, пишущих чаще всего на европейских языках.

Но на всем этом сравнительно радужном фоне, свидетельствующем о несомненных сдвигах в образе жизни и облике традиционных африканских обществ, особенно в городах континента, остается и немало мрачных пя­тен. Одним из наиболее крупных следует считать низкую культуру, дис­циплину и качество труда, отсталость в сфере производства и технологии, что с особой остротой ощутили африканские государства после деколони­зации и национализации во многих странах (полностью либо частично) ключевых отраслей экономики. Это и неудивительно: столетие — слишком малый срок для скачка, от первобытности к современности. Многое, вклю­чая тотальную общинность с ее цепкими традициями, тянет Африку назад. Структура приспосабливается, отчаянно сопротивляясь. И это весьма су­рово сказывается на уровне жизни, создает дисбаланс, резкий разрыв меж­ду желаемым и реальностью, между постоянно растущими потребностями численно резко увеличивающегося населения и невозможностью удовлет­ворить эти потребности за собственный счет, т. е. за счет соответственно растущего производства, производительности труда, количества и качества произведенного продукта. Конечно, такого рода нежелательный эффект в той или иной мере можно обнаружить во всем развивающемся мире, но в Африке, особенно в Тропической Африке, он едва ли не наиболее заметен и драматичен.