Трансформация мировой макроцивилизационной системы в XX веке

Характеризуя состояние человечества к началу XX в., О. Шпенглер на исходе его первой трети писал, что господствующей силой «на этой неболь­шой планете» была «группа наций нордической крови под руководством ан­гличан, немцев, французов и янки».

С точки зрения силы господство Запада (расколотого на два враждебных блока, к одному из которых оказалась пристегнута Российская, а к другому — Османская империя) базировалось, таким образом, на его военно-промыш­ленном могуществе, на технике, порожденной и связанной, как подчеркивал немецкий философ, со специфической, «фаустовской» душой западной куль­туры. Для «...цветных — а в их число входят и русские — фаустовская техника не является внутренней потребностью, только фаустовский человек мыслит, чувствует и живет в этой форме. Ему она душевно необходима...» ^[246][247]

Однако угнетенные народы Востока оказываются способными заимст­вовать западную технику, используя ее в ряде случаев даже эффективнее, чем европейцы и северные американцы. «Тут начинается месть эксплуати­руемого мира против своих владык. Бесчисленные руки цветных работают столь же умело и без таких притязаний, а это потрясает самые основания за­падной хозяйственной организации....

лым» Это рассматривается О. Шпенглером в качестве симптома будущего краха Западной цивилизации, утрачивающей монополию на научно-техни­ческие знания и военно-промышленное преимущество над другими частями человечества.

Такие рассуждения имманентно содержат идею о неизбежной трансфор­мации моноцентрического, при господстве Запада, мира начала XX в. в по­лицентрический мир начала XXI в., чреватый хантингтоновским «столкно­вением цивилизаций». И, как оказывается, великое противостояние социа­льных систем, миров капитализма и социализма, определявшее характер мировой политики в течение четырех десятилетий после окончания Второй мировой войны, как и большевистская революция, не говоря уже о рево­люции Китайской или национальной борьбе, приведшей к падению британ­ского колониального владычества в Индии, фундаменталистской револю­ции в Иране и пр., как звенья одной цепи оказываются взаимосвязанными и получающими свое философско-историческое осмысление в контексте это­го восстания незападных народов против западного господства.

Следует отметить, что в начале XX в. так думал не один О. Шпенглер. О том же, к примеру, в начале 20-х гг. писал и А. Вебер. Отмечая, что «евро­пейский дух играет революционизирующую роль в мировой истории» ^[248][249], он констатировал, что «как бы сильно ни стремился европейский империа­лизм, насаждающий на всем Земном шаре достижения современной циви­лизации, употребить открывающиеся при этом возможности исключительно в своих целях», народы колоний и полуколоний «уже осознали возможность в дальнейшем использовать структуры европейской цивилизации для само­определения». И далее немецкий культуролог продолжал: «Всем известный подъем антиимпериалистического движения... способен привести к тому, что охваченные этим движением регионы попытаются освободиться от пут европейского империализма, разрушив капиталистическую форму хозяйст­ва, и вновь обрести себя в собственных экономических структурах, что в крайне гротескном виде и составило глубинный смысл проведенной...

По-своему это понимали и большевики. Так, В. И. Ленин уже в годы Первой мировой войны писал о том, что социалисты должны «...не только требовать безусловного, без выкупа, и немедленного освобождения коло­ний... социалисты должны самым решительным образом поддерживать наи­более революционные элементы... национально-освободительных движе­ний в этих странах и помогать их восстанию, — а при случае и их револю­ционной войне — против угнетающих их империалистических держав» ^[251]. Лидер российских большевиков уже тогда ориентировался на единый антибур­

жуазный (в сущности антизападный) «фронт народов», не отдавая еще себе отчета в том, что революционный марксизм станет знаменем антибуржуаз­ных сил преимущественно в незападных странах — в России, Китае, Латин­ской Америке и пр. Еще более на подъем антизападного движения в странах Востока большевики делают ставку с середины 20-х гг., все более ввязываясь в гражданскую борьбу в Китае. Их целью становится лидерство над всеми антизападными силами мира, и они последовательно поддерживают антико­лониальные выступления во всех частях Земного шара.

В середине XX в. такого рода намерения советских коммунистов пре­красно понимали многие западные интеллектуалы. Так, в первые годы после Второй мировой войны — на заре Холодной войны — А. Дж. Тойнби писал: «Сегодняшний страх Запада перед коммунизмом — это отнюдь не боязнь военной агрессии, как это было перед лицом нацистской Германии или ми­литаристской Японии... Оружие коммунизма, которое так нервирует Амери­ку... — это духовное орудие пропагандистской машины. Коммунистическая пропаганда обладает собственным «ноу-хау» в отношении разоблачения тем­ных сторон Западной цивилизации, показывая ее изнанку под увеличитель­ным стеклом, с тем, чтобы коммунистический образ жизни предстал же­ланной альтернативой для неудовлетворенной части населения Запада. Ко­ммунизм также ведет конкурентную борьбу за влияние на подавляющее бо­льшинство человечества, которое не является ни коммунистическим, ни ка­питалистическим, ни русским или западным, но живет сейчас в тревожном мире...

План В. И. Ленина во многом был воплощен в жизнь. После победы во Второй мировой войне СССР добился грандиозных успехов в деле поднятия в мире антизападных настроений. Важнейшими вехами на этом пути могут считаться: гражданская война 1946—1949 гг. в Китае, завершившаяся побе­дой коммунистов, провозглашением 1 сентября 1949 г. КНР и подписанием 14 февраля 1950 г. Договора о дружбе, союзе и взаимопомощи между СССР и Китайской народной республикой; образование коммунистической КНДР в 1948 г. и закрепление за Северной Кореей статуса самостоятельного госу­дарства по итогам Корейской войны 1950—1953 гг.; подъем национально- освободительной борьбы в Британской Индии и образование в 1947 г. на ее территории независимых государств Индии (Республика Индия с 26 января 1950 г.) и Пакистана; провозглашение 17 августа 1945 г. независимости Ин­донезии, с признанием ее независимости к концу 1949 г., после кровопроли­тной войны, западными государствами; победа коммунистов в Северном Вьетнаме, признанная Женевской конференцией 1954 г.; мощное антизапа­дное, с широким использованием социалистических лозунгов, движение в арабских странах в 50-е годы, узловыми моментами которого можно назвать революции в Египте (1952 г.) и Ираке (1958 г.), а также кровопролитную войну в Алжире, закончившуюся подписанием между ним и Францией Эви- антских соглашений в марте 1962 г.

В этом же ряду стоят такие события, как обретение независимости боль­шинством стран Африки в 1960 г., захват левыми радикалами во главе с Ф. Кастро власти на Кубе в январе 1959 г., при резком обострении положе­

ния практически во всех латиноамериканских государствах к началу 60-х гг. и многое, многое другое, связанное с распадом мировой колониальной сис­темы и впечатляющими успехами леворадикальных, использующих практи­чески всегда национально-демократические и очень часто — социалистиче­ские лозунги сил, единодушно выступавших под антизападными (антиимпе­риалистическими, как тогда говорили, антиколониальными, антибуржуаз­ными лозунгами).

Глядя на происходящее в те годы в мире, многим казалось, что в вели­ком противостоянии социальных систем коммунистический лагерь (особен­но до его резкого ослабления после разрыва между СССР и КНР в середине 60-х гг.) неизменно берет верх; что за ним пойдут освободившиеся от коло­ниального господства и весьма склонные к социалистическим эксперимен­там страны «третьего мира»; что даже так называемые «неприсоединившие- ся государства» (Индия, Югославия и др.) скорее склонны поддерживать на мировой арене «лагерь социализма», нежели его противника.

На этом фоне продолжавшаяся до начала 50-х гг. в Западной Украине и Литве антисоветская партизанская борьба, антикоммунистические выступ­ления в Берлине (1953 г.), Венгрии (1956 г.), Чехословакии (1968 г.), неодно­кратные протесты рабочих и интеллигенции в Польше (особенно сильные в 1971 г., до появления «Солидарности» и другие явления того же рода восп­ринимались на Западе скорее в качестве героических, но обреченных на не­удачу восстаний, неспособных изменить общую расстановку сил.

Более того, западные, особенно французские интеллектуалы, такие как Ж.-П. Сартр или М. Фуко, вплоть до оккупации советскими войсками Чехо­словакии в 1968 г., проявляли к советской и даже китайской коммунистиче­ской системам нескрываемую симпатию, усматривая в них реальную, при­званную в скором будущем восторжествовать в мировом масштабе, альтер­нативу буржуазному обществу. Такого рода умонастроениями, как и реаль­ной военной силой СССР, и можно объяснить последнюю большую победу советского правительства на международной арене — закрепление по итогам Хельсинского совещания 1975 г. результатов послевоенного раздела Евро­пы, остававшегося в силе до 1989 г.

Иными словами, можно сказать, что с момента окончания Первой ми­ровой войны и победы большевиков в ходе гражданской войны в России до 60-х годов включительно мировая история проходила под знаком антизапад­ной (антибуржуазной, антиколониальной) реакции основной массы народов планеты против господства нескольких ведущих капиталистических, про­мышленно развитых государств.

В этой плоскости рассмотрения фашизм в Италии и национал-социа­лизм в Германии, при всей глубинной идентичности их тоталитарной сущно­сти с советским большевизмом (особенно в его крайней, сталинской, форме) должны считаться явлениями аутентично-западными. Они, как в те годы подчеркивали многие европейские интеллектуалы, развивали тенденции, заложенные в Новоевропейской цивилизации в первые века ее существова­

ния (эгоизм, рационализм, технократизм, экспансионизм, пренебрежение интересами всех незападных цивилизаций и народов, взгляд на них как на «неполноценных», а значит, и отношение к ним как к средству достижения собственного благополучия).

Однако эти тенденции оказались преломленными сквозь призму, во-пе­рвых, антиперсоналистических, а потому легко скрещивающихся, массовых идеологий XIX — начала XX вв. — идеологий социализма и национализма (или расизма), в одинаковой степени презиравших духовность отдельной личности, и, во-вторых, объективных социально-экономических трудностей соответствующих государств в годы после окончания Первой мировой вой­ны, в особенности (для Германии) в период Мирового экономического кри­зиса 1929—1933 гг., преодоление которых с неизбежностью требовало усиле­ния регулятивно-организационных функций государства в социально-эко­номической сфере.

То, что нацизм имеет глубокие истоки в западноевропейской менталь­ности, в наше время осознается вполне отчетливо. Так, к примеру, Ф. Фокуяма совершенно справедливо подчеркивает тот факт, что уже в XIX в. самые «либеральные» европейские общества были нелиберальны, по­скольку верили в законность империализма, т. е. в право одной нации гос­подствовать над другими народами, не считаясь с тем, желают ли последние этого господства. Это способствовало широким колониальным захватам второй половины названного столетия с последующим соперничеством и борьбой за передел мира, приведший к Первой мировой войне. В этой связи американский исследователь пишет: «Безобразным порождением империа­лизма девятнадцатого столетия был германский фашизм, идеология, оправ­дывавшая право Германии господствовать не только над неевропейскими, но и над всеми негерманскими народами. Однако — в ретроспективе — Гит­лер... представлял нездоровую боковую ветвь в общем ходе европейского раз­вития» *.

В эпоху мирового экономического кризиса рубежа 20 — 30-х гг. перед ведущими странами Запада объективно открывались две возможности: сох­раняя ориентацию на традиционные либеральные ценности, ввести элемен­ты государственного планирования и регулирования в народнохозяйствен­ную деятельность (опирающийся на концепцию кейнсианства «новый курс» Ф. Рузвельта, пришедшего к власти в США в 1933 г.), или, переориентиро­вавшись на расистско-националистическую идеологию (сознательно отвер­гающую ценности христианства и либерализма) установить, не отрицая пра­вомочности самого принципа частной собственности, над всеми сферами общественной жизнедеятельности откровенную партийно-государственную диктатуру (установление нацистского режима А. Гитлера в Германии в 1933 г.) с конечной задачей покорения и эксплуатации окружающих народов внеэкономическими средствами.

Исторический опыт показал, что казавшаяся в те годы реальной комму­нистическая альтернатива первому и второму сценариям на самом деле была

¹Фокуяма Ф. Конец истории? // Философия истории. Антология. — М., 1995. — С. 307, 308.

очень преувеличена. Широкое распространение в Западной Европе между двумя мировыми войнами коммунистического движения сомнения не вы­зывает, однако в него была вовлечена прежде всего радикальная интеллиген­ция, не принимавшая как коррумпированные режимы собственных демок­ратий-плутократий, так и, тем более, вырисовывавшуюся им фашистскую альтернативу. Основная же масса населения западных государств не могла принять коммунизма в его полноте и аутентичности уже в силу своей орга­нической приверженности частнособственническим идеалам, укоренивши­мся в ее сознании еще в XVI—XVIII вв. Коммунизм был изначально обречен на Западе на неудачу, особенно при заметном улучшении условий жизни промышленного пролетариата в соответствующих государствах в течение второй половины XIX в., где с неизбежностью был вытеснен социал-демок­ратией, а после первой мировой войны в Италии — фашизмом, а в Герма­нии — национал-социализмом.

Не следует забывать, что, несмотря на мощнейшую поддержку со сторо­ны СССР и финансируемую из него разветвленную сеть агентуры, коммуни­сты (даже в составе широкого блока левых сил) ни в одной из западных стран не смогли прийти к власти ни в ходе революционных выступлений, ни в результате победы на выборах. Не является в этом отношении исключени­ем и победа на парламентских выборах во Франции в 1936 г. Народного фронта. Ведущей силой в нем была социалистическая партия, а из получен­ных им 375 депутатских мандатов коммунисты имели только 72. Победы ком­мунистов оказывались возможными лишь за пределами Западного мира — там, где буржуазные ценности Новоевропейской цивилизации не были уко­ренены, более того — с враждебностью отвергались основной массой насе­ления.

Принципиальным успехом, в качестве идеологии, направленной своим острием против частной собственности и основанной на ней эксплуатации, коммунизм мог пользоваться лишь в тех странах и у тех народов, в ценност­ном строе культур которых частная собственность не занимала доминирую­щего положения, но где осуществлявшаяся в течение XIX — начала XX вв. социально-экономическая и связанная с ней культурная и политическая трансформации вели к ускоренному, насильственному, попирающему тра­диционные нравственные приоритеты насаждению квазивестернизирован- ного сознания богатеющих на народных бедствиях верхов — нуворишей, преимущественно из компрадорской буржуазии, коррумпированного чино­вничества и их многочисленных прихлебателей.

Таким образом, мы снова возвращаемся к проблеме базовых различий обществ западного и незападного («преимущественно восточного») типов с их принципиально различными экономическими и социокультурными ос­нованиями. В предельно широком обобщении основой первого является индивидуализм, частная собственность и рационализм, тогда как второго — социоцентризм (сочетающий коллективизм с патернализмом и иерархиз- мом), раскрытый Л. С. Васильевым «феномен власти-собственности» и тра­диционализм. Ярким примером принципиального несоответствия аксиоло­гических оснований конкретных цивилизаций этих двух типов может слу­

жить предложенная Э. С. Кульпиным ^[253]таблица структуры ценностей Запада и Китая, шире — оказавшегося в его цивилизационной ойкумене Дальнего Востока в целом:

Первичным на Западе является индивид-собственник, а не иерархичес­ки организованная государственно-бюрократическая структура, царящая над подвластными ей работниками. Однако сущностные основы Западной цивилизации уже к концу XIX в., а особенно в первой трети XX в. все более подрываются как процессами обобществления труда и капитала, сполна рас­крытыми на их ранней стадии К. Марксом, так и бюрократизацией, что подче­ркивал М. Вебер, в том числе с элементами государственной регуляции и планирования экономической жизни, проявившимися, особенно в Герма­нии, уже в годы Первой мировой войны.

С противоположной стороны Восток, точнее — все незападное челове­чество, достигнув в пределах собственных цивилизационных систем опре­деленной стабильности, самодостаточности и гармонии с окружающей средой, оказалось в зоне экспансии новоевропейских наций. Развив неви­данное экономическое, техническое и военное могущество, Запад с первых веков Нового времени начинает преобразовывать мир в соответствии с собственными нуждами, не считаясь с интересами и традиционными ценно­стями незападных обществ.

Повсюду, как в пределах Макрохристианского мира, так и в традицион­ные цивилизации Востока, Запад вносил свои принципы и ценности, кото­рые разлагали прежнюю жизнь местных, хорошо ранее сбалансированных обществ. Часть общества поддавалась насаждению новых стандартов жизни, но повышение ее жизненного уровня определялось возрастанием эксплуата­ции и степени бесправия основной массы населения.

«Западнизация» (термин А. А. Зиновьева) в большинстве случаев вела к понижению жизненного уровня основной массы населения и (что, возмож­но, еще более существенно) деструкции ценностно-мировоззренческих ори­ентаций людей при прогрессирующем кризисе доверия к традиционным нор­мам и представлениям в соединении с неспособностью адекватно восприни­мать чуждые им западные ментальность и этос. Даже в случае, когда жиз­ненный уровень основной массы в абсолютном измерении не ухудшается, или даже несколько возрастает (Турция последних десятилетий), это не сни­мает напряженности, поскольку добытые нечестным путем богатства и соот­

ветствующий образ жизни нуворишей воспринимаются остальной частью общества как вызов устоям и традиционным ценностям.

Отсюда — взрыв национально-освободительных и социальных движе­ний в незападных странах, поначалу (в силу высокого авторитета евро­пейской науки и неспособности традиционных учений к выработке адекват­ной реакции на вызов Запада) опиравшихся на заимствованные у Европы доктрины антибуржуазной направленности. Главным образом это относится к так или иначе перетолкованному в соответствии с местными условиями социализму и, особенно, коммунизму, получившему специфические интер­претации на почве дискредитированных ранее православия (в России) и конфуцианства (в Китае), местных воззрений в Корее и Индокитае, других регионах мира.

Однако в ряде случаев изначально избиралась ориентация на собствен­ные модернизированные учения и политические доктрины (неоиндуистские течения, в частности, гандизм в Индии, «дух Ямато» в Японии до ее катаст­рофы во Второй мировой войне и пр.). А в последние десятилетия, особенно после победы исламской революции в Иране, на всем Ближнем и Среднем Востоке очевидной становится тенденция к выдвижению в качестве альтер­нативы «духу Запада» (особенно американизма, порождения массовой куль­туры США, названных айятолой Хомейни «Большим шайтаном») радикаль­ной мусульманской (фундаменталистской) доктрины, адаптированной к ду­ховным запросам соответствующих народов в современных условиях.

Последняя становится все более популярной даже в таких относительно благополучных странах, как Турция или Египет. Поэтому не удивительно, что даже там, где исламистские партии действуют вполне легитимными, пар­ламентскими методами, местные правящие прозападные силы применяют по отношению к ним (с одобрения Запада) силовые методы. Один из после­дних тому примеров — запрет на 5 лет исламистской партии в Турции в на­чале 1998 г.

Таким образом в наши дни, особенно после дискредитации коммунизма и краха СССР, похоже, начинается новая фаза противостояния незападного мира Западу. Однако если ранее основным идейным противовесом «запад- низации» выступали заимствованные из Европы (часто — через Россию) ле­ворадикальные (сочетавшие идеи национально-освободительных движений с модификациями коммунизма и социализма) учения, то теперь незападные народы все увереннее становятся на почву собственных традиционных, но обновленных (не всегда в сторону гуманизации) в соответствии с запросами времени учений, имманентно содержащих определенный, специфический для каждой великой цивилизации, глубинный религиозный слой.

Наиболее ярко это проявляется в странах ислама. Однако на наших гла­зах постепенный, но решительный поворот к традиционным духовным цен­ностям (при их прагматическом сочетании с научно-техническими и други­ми рациональными знаниями западного происхождения) происходит в Ки­тае В таком ракурсе рассмотрения коммунизм XX в. сыграл роль идейной основы противостояния западному «духу капитализма» со стороны наиболее способных к самоорганизации незападных народов, прежде всего — русских и китайцев.

Однако будучи учением бездуховным и тоталитарным, породившим ужасающие по совершенным ими преступлениям режимы, и оказавшимся не способным дать удовлетворение глубинным потребностям человеческой личности, коммунизм относительно быстро утрачивает на мировой арене свое первостепенное значение. До некоторой степени его роль начинает пе­ренимать обновленный ислам, с успехом способный противостоять системе западных ценностей и жизненных установок. Похоже, начинает сбываться пророчество о том, что «...исторические образования и расы, которые... ока­зались порабощенными империализмом, не только попытаются освободиться от империалистических пут, но, кроме того, будут стремиться воссоздать само­бытные формы духовной жизни, имеющие им одним свойственные черты» ’.

Таким образом, трансформация сложившейся к началу XX в. всемирной макроцивилизации происходила в первой половине прошлого века в един­стве двух разнохарактерных, но органически связанных между собой про­цессов. С одной стороны, нарастало противоречие между самими промыш­ленно развитыми державами (точнее — их объединенными в военные блоки группами) в борьбе за перераспределение власти над миром, а с другой — усиление реакции неприятия этоса и образа жизни доминирующего на ми­ровой арене Запада со стороны ориентированных на традиционные ценнос­ти незападных обществ. Последнее, особенно в Русской и Китайской рево­люциях, проходило под флагом коммунизма, что не должно скрывать от нас глубинную сущность вызвавших эти события и порожденных ими процессов.

Взаимосвязанное разворачивание этих двух параллельных процессов приводит к неожиданным последствиям — быстрое развитие и милитариза­ция Японии, возникновение тоталитарных СССР и Германии, затем Китая. Крах гитлеровской Германии и милитаристской Японии при создании ми­ровой социалистической системы; экономический взлет послевоенных Япо­нии и Германии; крах колониальной системы; раскол социалистического блока на СССР с сателлитами и Китай; создание устойчивой зоны североат­лантического сотрудничества стран Запада — на все это (до развала СССР) уходит менее столетия. В конце-концов, через две мировые войны, установ­ление тоталитарных режимов и пр. в середине XX в. был создан биполярный мир эпохи «Холодной войны», исчезнувший с крахом СССР. Как в связи с этим писал О. Тоффлер: «В 1989 г. весь мир с изумлением наблюдал за рас­падом просуществовавшей более полувека советской империи в Восточной Европе. Сам Советский Союз... погрузился в состояние почти хаотических изменений. Но и вторая мировая сверхдержава также переживает относите­льный спад, хотя и не в столь интенсивной и драматической форме» ².

США, естественно, оказавшись единственной сверхдержавой, стремят­ся закрепить свое господствующее положение в мире. Однако шансы на вос­создание однополярного, «западноцентрического» мира, при всей гигантс­кой военной мощи США и их бесцеремонном ее использовании под любы-

¹Вебер А. Германия и кризис европейской культуры // Культурология: XX век. Антология. — М., 1995. — С. 290.

Тоффлер О. Эра смещения власти // Философия истории. Антология. — М., 1995. — С. 333.

ми надуманными предлогами, представляются невысокими, поскольку кон­солидация народов в рамках традиционных цивилизационных ойкумен, на обновленных традиционных идейно-ценностных основаниях становится ве­лением времени.

При этом Западный мир (с примыкающими к нему по ряду важнейших показателей Японией и «восточноазиатскими тиграми») явно утрачивает былое единство с потерей общего (в лице СССР) противника. Есть все осно­вания предполагать дальнейшее нарастание противоречий, уже проявивши­хся в последние годы, в рамках выделенного И. Валлерстайном мир-систем- ного ядра как по трансатлантической (между Европейским Союзом и Север­ной Америкой), так и по транстихоокеанской (между Северной Америкой и Японией) линиям. Существенно, что ни Китай, ни Мусульманский мир, в отличие от СССР, не воспринимаются в качестве потенциального против­ника всеми тремя названными очагами постиндустриальной цивилизации. Если мусульманский фактор беспокоит Европу и Америку, то китайский — Японию и Америку.

Мировая цивилизация приобретает, таким образом, характер полицент­рической макросистемы, в структуре которой Запад (быстро утрачивающий свою сконсолидированность времен «Холодной войны») является наиболь­шей, однако не способной контролировать все остальные (например Китай, Иран и пр.) центры силой. На наших глазах, как то уже отмечалось С. Хантингтоном и другими политологами, мир все более реструктурируется по цивилизационным и субцивилизационным (Северная Америка — Евро­пейский Союз) признакам, в соответствии с чем определяются и геополити­ческие ориентиры, и перспективы отдельных государств и народов.

С 60-х гг., с ликвидацией колониальной системы, расколом социалисти­ческого лагеря (по линии СССР — Китай) и возрождением Японии, струк­тура биполярного мира времен Холодной войны начинает эрозировать. Ряд государств-цивилизаций, прежде всего Китай и Индия, занимают на миро­вой арене самостоятельную позицию. В значительной мере это относится и к Японии, внешне демонстрирующей лояльность к курсу США.

В то же время сам буржуазно-либеральный Запад, в сущности Западно­европейско-Североамериканская или Североатлантическая цивилизация, несмотря на все бросавшиеся ему в течение XX в. вызовы (рост коммунисти­ческого движения, Мировой экономический кризис и Великая депрессия 1929—1933 гг., нацизм и японский милитаризм, национально-освободитель­ное движение и распад колониальной системы, мировое противостояние социальных систем и пр.) оказался поразительно жизнеспособным, и на ру­беже 80-х — 90-х гг. уходящего века добился победы в Холодной войне, ознаменовавшейся крахом СССР и вступлением в НАТО ранее зависимых от последнего центральноевропейско-прибалтийских государств, с распро­странением влияния США и на многие другие государства СНГ (более все­го — Грузию, но также, в известной степени, на Узбекистан, Украину и пр ).

Однако в годы противостояния Запада и СССР, после краха колониаль­ной системы и, особенно, выхода Китая из сферы советского влияния в пер­вой половине 60-х гг., мир начал превращаться из биполярного в полицент­ричный. Этот процесс тем более усилился после краха СССР и низведения

России (при потакании тому со стороны кремлевских «демократов» ельцин­ского времени) до статуса региональной североевразийской державы. Запад, прежде всего в лице США, временно оставаясь господствующей на планете силой, оказывается не способным контролировать мир в целом.

При этом, как в сущности в свое время было предсказано А. Дж. Тойнби и в 90-х гг. минувшего века показано С. Хантингтоном, реструктуризация человечества осуществляется на цивилизационной основе. Время национа­льных государств в мировом масштабе проходит, хотя в отдельных регионах, где такого рода структурам не удалось закрепиться в соответствующее время (до середины XX в.), проблема национальной государственности все еще ак­туальна. Цивилизационный фактор оказывается ведущим, тем более, что в наше время все более очевидной становится неприемлемость западных норм и ценностей для незападных регионов планеты.

И этому утверждению не противоречит факт успешной адаптации запа­дных технологий народами конфуцианско-буддийского Дальнего Востока (Япония, Южная Корея, Тайвань, теперь и Китай в целом). В каждом из этих случаев восприятие инноваций происходило при их адаптации к тради­ционным социокультурным формам, а не за счет их замены идейно-ценно­стными стандартами западных государств.

В этом смысле можно смело утверждать, что навязанные Западом отка­завшимся от него в свое время в той или иной зависимости незападным го­сударствам (будь-то Япония или Индия, Пакистан или Турция, Нигерия или Танзания) формы парламентаризма и многопартийности, при сохранении традиционных социальных отношений и ориентаций в обществах, не про­шедших школы Ренессанса, Реформации и Просвещения, не сформировав­ших западного представления о гражданине-собственнике, в сущности не имеют с аналогичными западными учреждениями ничего общего. Западная форма наполняется принципиально иным (и в различных цивилизационных регионах весьма разным) содержанием, что не трудно проверить и на приме­рах государств СНГ.

Резкое ослабление СССР в 80-е гг. и его последующий крах, как уже го­ворилось, привели к низведению роли России до положения одного из ци­вилизационно-государственных центров, наряду с Китаем, Индией и Япо­нией. Дальнейшая ее судьба прямо связана с тем, победят ли на пространст­ве СНГ интеграционные или реинтеграционные процессы. Последнее зави­сит, в первую очередь, от политического будущего Украины.

Если Украина, восточнославянская страна, относящаяся к тому же к во­сточнохристианско-постсоветскому цивилизационному пространству, что и Россия, но в гораздо большей степени чем последняя на уровне массового менталитета причастная воздействию со стороны Запада, будет вовлечена в орбиту политики России, то последняя имеет шанс восстановить Восточ­нославянско-Евразийское ядро современной Восточнохристианско-Евра­зийской цивилизации. В противном случае это пространство ждет состоя­ние, близкое к латиноамериканскому — в качестве конгломерата политичес­ки слабых, непосредственно зависимых от Запада государств. Это относится и к России, экономика которой становится все более зависимой от мировых цен на нефть и газ.

При показанной ранее морфологической близости судеб Латинской Америки и Восточноевропейско-Евразийского региона принципиально воз­можной является трансформация существовавших в каждой из них систем в систему другого типа, но не в западную систему. Так, многие латиноамери­канские государства после победы Ф. Кастро на Кубе объективно подошли к рубежу коммунистических революций (в том числе и через выборы — как Чили начала 70-х гг.), однако активное вмешательство США заблокировало этот процесс. Теперь наблюдаем обратную ситуацию: при столь же активном участии Запада постсоциалистическая система трансформируется в частно­собственническую систему латиноамериканского образца, но никак не со­циально-рыночную систему Запада.

Никто еще теоретически не обосновал возможность трансформации со­циально-экономических и политических систем как латиноамериканских, так и постсоветских, восточноевропейско-евразийских государств в систему западного образца, и примеров тому мы еще не видим. Эстония, Латвия и Литва — тот пример, который лишь подтверждает правило: в своей основе они относятся к Западнохристианской цивилизации и Запад их считал и считает «своими». Поэтому перспектива трансформации постсоветско-евра­зийских государств с православными или, тем более, мусульманскими кор­нями в общество западного типа представляется как минимум проблематич­ной. Излишне смелым было бы утверждать, что это (как и в случае с Латин­ской Америкой, особенно странами ее южной оконечности с белокожим на­селением) невозможно в принципе, но и оснований для позитивного ответа пока нет.

В то же время наблюдаем быстрые темпы развития Китая, а в последние годы и Индии, с непредсказуемыми для этих стран и всего мира последст­виями, и деградацию Черной Африки. Особо следует отметить возрастаю­щую роль Мусульманского мира, децентрализованного (прямая противопо­ложность сверхцентрализованному СССР), но становящегося все более опа­сным для Запада, особенно после окупации США и их союзниками Ирака.

Все это позволяет говорить о том, что в настоящее время наиболее про­тивостоящими Западу (прежде всего — США) цивилизационными мирами являются Китай и исламский Восток, на глазах становящийся все более фун­даменталистским. Наибольшую потенциальную угрозу Западу составляет быстро развивающийся Китай, но его будущее непредсказуемо. Понятно, что Соединенные Штаты стремятся его разложить, как то было сделано с СССР. Но в случае с Китаем это значительно сложнее — этнически, тем бо­лее цивилизационно, он достаточно однороден и находится в состоянии экономического подъема. Китайцы поверили в себя и свое великое будущее. А это — залог успеха.

Второй угрозой для Запада является возрастающая агрессивность опре­деленных групп на Мусульманском Востоке. Эта угроза, по сравнению с ки­тайской, не столь опасна в силу традиционной неспособности радикальных мусульманских сект и режимов к согласованным действиям. Со времен фак­тического распада Багдадского халифата Аббасидов в конце IX в. о единстве действий мусульманских народов на исторической арене речь не идет. Одна­ко Мусульманский мир имеет свои совещательные органы типа Исламской

конференции и Лиги арабских государств. В последнее время что-то наподо­бие последней, но на основе тюркоязычно-мусульманских государств (боль­шинство из которых — бывшие советские республики) пытается создать и Турция. В таких организациях представлены государства самой различной политической ориентации с общей цивилизационной или субцивилизаци­онной (на религиозно-макроэтнической основе) идентичностью.