Макрохристианский мир и традиционные цивилизации Востока

Тот факт, что примерно с рубежа XIX—XX ст. человечество, сохраняя свое разделение на народы, государства и цивилизации, представляет собой планетарную макроцивилизационную систему, сомнений не вызывает.

Человечество, как писал в связи с этим в середине истекшего века С. Л. Франк, «несмотря на все политические, национальные и культурные обособления и раздоры — фактически живет некой общей жизнью, его отде­

льные части тесно соприкасаются между собой. Запад и Восток, мир христиан­ский, магометанский, китайский... находятся в беспрерывном и тесном обще­нии» ^l. О том же (в те же самые годы) говорил и В. И. Вернадский. В XX в. свершилось небывалое: «впервые в истории человечества мы находимся в условиях единого исторического процесса, охватившего всю биосферу планеты. Как раз закончились сложные, частью в течение ряда поколений независимо и замкнуто шедшие исторические процессы, которые в конце концов в на­шем XX столетии создали единое, неразрывно связанное целое (курс. — В. В.)»^[229][230].

Однако формирование под эгидой буржуазно-индустриального Запада всемирной макроцивилизационной системы вызывало двойственную реак­цию у втягивавшихся (а более втягиваемых) в нее народов. Одни, как прави­ло численно незначительные, но влиятельные и более-менее образованные в западном духе круги в целом принимали этот процесс как должное и необ­ходимое, тогда как другие, ориентированные на традиционные ценности, это развитие решительно отвергали. Классическим примером такого рода раскола в верхушечных слоях поверхностно вестернизируемого общества может считаться полемика между западниками и славянофилами в России.

При рассмотрении такого рода явлений А. Дж. Тойнби ^[231], используя ме­тафоры из еврейской истории эллинистичеки-римского периода, определял позиции первых как «иродианство», а вторых — как «зелотство», поскольку политика царя Ирода Великого (как и его непосредственных предшествен­ников) состояла в интеграции Иудеи в систему античного мира с восприяти­ем всего комплекса достижений последнего, тогда как религиозно-полити­ческое движение зелотов противилось этому, занимая, выражаясь современ­ной терминологией, фундаменталистскую позицию, вплоть до радикальной борьбы с нововведениями и верхами, их проводящими.

С началом действительно серьезных преобразований, затрагивавших са­ми основы жизнедеятельности основных масс народа, подобного рода дис­куссии перестают быть салонным времяпрепровождением интеллектуалов. Выбитые из своего традиционного жизненного уклада миллионы людей не могут найти себе адекватного, психологически приемлемого для них, с уче­том их традиционных ценностей и представлений, места в жизни. Вчераш­ние крестьяне в поисках работы устремляются в промышленные города, на шахты и рудники, где их прежнее, основанное на опыте многих поколений предков сознание не может служить ориентиром. В результате наступает де­морализация и потеря морально-ценностных установок, и люди оказывают­ся легкой добычей проповедников массовых идеологий.

В пределах славянских губерний Российской империи данный процесс с нараставшей силой разворачивался с 60-х гг. XIX в. — с момента отмены крепостного права. С этого времени народническо-социалистические пред­ставления, пустившие корни в интеллигентском сознании уже во второй по­ловине правления Николая I (в некотором смысле сюда можно причислить

киевских кирилло-мефодиевцев, тем более В. Г. Белинского, петрашевцев и пр.), распространяются с поразительной скоростью, приобретая все более радикальный характер. Деятельность народовольцев готовит почву для восп­риятия образованной молодежью 90-х гг. XIX в. марксизма. И можно лишь поражаться тому факту, в какой мере увлечением прежде всего социально- экономической (бесспорно — сильнейшей в нем) стороной марксизма было массовым. Через него прошли почти все религиозные философы России пер­вой половины XX в. — С. Н. Булгаков, Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, даже Л. Шестов и многие другие.

Русская революция была действительно подготовлена всем ходом разви­тия пореформенной России, хотя, конечно при ином стечении обстоя­тельств (если бы не был убит П. А. Столыпин, если бы страна не вступила в Первую мировую войну и пр.) этого рокового события, вероятно, можно бы­ло бы избежать.

Русская революция дает нам первый яркий пример цивилизационного отторжения не-западного (пусть и ближайшим образом связанного с ним как культурными корнями, так и длительными контактами) региона от норм и ценностей жизни, навязываемых буржуазным (в своем естественном про­явлении — западным) обществом.

После отхода на второй план массово-революционной борьбы, крайней формой (вплоть до самопожертвования) неприятия буржуазных норм, цен­ностей и образа жизни становится террор. Неприятие буржуазности, столь яркое на самом Западе еще во второй половине XIX в. (достаточно вспом­нить хотя бы Ш. Бодлера или Ф. Ницше, не говоря уже о К. Марксе), прой­дя опыт массовых движений, все более индивидуализируется, порождая бунт личности, не желающей жить по навязываемым чуждой цивилизацией канонам. А бунтующий человек, как писал А. Камю, «в своем первом поры­ве протестует против посягательств на себя такого, каков он есть. Он борется за целостность своей личности. Он стремится поначалу не столько одержать верх, сколько заставить уважать себя»¹.

Не столь важно, считает ли террорист себя народовольцем, революци­онным марксистом или воином ислама — важно то, что если он вступает в борьбу искренне, принимает, выражаясь словами Н. А. Бердяева ^[232][233], «револю­ционную аскезу», готов жертвовать своей жизнью для борьбы с тем злом, ко­торое в его глазах ассоциируется с частной собственностью и основанном на ней социально-экономическом неравенстве, он движим неприятием (пере­ходящим в самозабвенную ненависть) к западным ценностям и установкам жизни, деформирующим и разрушающим (или уже вполне разрушившим) установки и ценности его собственной цивилизационной системы.

В известном смысле сказанное относится даже к германскому нацио­нал-социализму, выступавшему на своих ранних стадиях (как и итальянский фашизм) в значительной степени в качестве реакции на деструкцию и кри­зис традиционных ценностей под ударами утверждавшегося капитализма приатлантического образца, обостренной чувством унижения в результате поражения в Первой мировой войне, последующих отторжений территорий, репараций и контрибуций.

Зло, привнесенное в мир Русской и Китайской революциями, нацистским режимом в Германии и пр., имело в своем основании, кроме всего прочего, и острое чувство неудовлетворенности огромных масс людей, порожденное распадом традиционного, аутентичного сложившимся представлениям этих людей мира, и утверждения новых, непривычных и неприемлемых для боль­шинства из них ценностей, ориентиров и установок индивидуалиста чески- прагматически-рационалистически-буржуазного образца. Как в связи с этим сразу по окончании Второй мировой войны писал С. Л. Франк, «близоруко усматривать последний источник зла только в определенной доктрине. Докт­рина есть только внешняя оболочка и идеологическое оправдание для инс­тинкта зла, дремлющего в душе человеческой; весь ее успех состоит в том, что она потакает разнузданию этого инстинкта. Где этот дух зла становится активным и ищет обнаружения, он легко себе найдет оправдание и в других доктринах» ^[234](автор имеет в виду другие, потенциально возможные, доктри­ны кроме национал-социализма и большевизма).

Однако не менее близоруко было бы не видеть того, что если «дух зла» (гоббсовский изначальный и безмерный эгоизм, порождающий «войну всех против всех» в государственно неупорядоченном, «естественном» состоянии общества, фрейдовский первичный зов Танатоса, противоположный по сво­им устремлениям Эросу, или просто библейски понимаемая врожденная греховность человека) действительно искони присущ индивиду, то проявля­ется он не просто будучи спровоцированным некоей по своей сути антипер­сонал истической идеологией.

Этот дух вырывается на простор лишь там, где традиционные нравст­венные ценности и идеалы, будучи разрушенными, перестают оказывать на него сдерживающее воздействие.

Древняя Русь медленно сползала в кризисное состояние как минимум с начала второй трети XII ст., со времени смерти Мстислава Великого, стар­шего сына Владимира Мономаха. Однако никаких катастрофических по­следствий (кроме типичных для всего Средневековья княжеских междуусо- биц и, что существеннее, снижения темпов развития на фоне впечатляюще­го успеха Западнохристианского мира того времени) это не имело.

не произошло. То же можно было бы показать на примерах также завоеван­ных в XIII в. монголами Китая, Средней Азии или Ирана.

Во всех этих и множестве подобных случаев гибли люди, рушились дер­жавы и пр., но сохранялись прежние, многими веками выработанные и про­веренные, социально-нравственные, санкционированные авторитетом ре­лигии духовные ценности, которые не могли быть отменены или даже прин­ципиально поколеблены одним лишь фактом политической катастрофы и связанными с этим бедствиями.

Иными словами, добуржуазные формы межцивилизационного взаимо­действия в минимальной степени вели к разложению присущих той или иной цивилизации традиционных социокультурных регуляторов. Последнее имело место лишь там, где некая (практически всегда стадиально более низ­кого уровня) цивилизация физически уничтожалась в системной целостнос­ти ее проявлений, и ее деморализованные потомки, утрачивая собственные регуляторы поведения, так или иначе воспринимали чужие. Однако до сере­дины II тыс. такие случаи фиксируются лишь по отношению к отдельным раннеклассовым образованиям на периферии крупных цивилизационных ойкумен, в систему которых включались соответствующие этносы (иберы, галлы, иллирийцы и др. и Рим, вьетские народности к югу от Янцзы и Китай династий Цинь и Хань; негры Судана и Восточного побережья Африки и Мусульманская цивилизация и пр.).

Случаи же тотального уничтожения самостоятельных, насчитывавших более двух тысячелетий цивилизационной жизни, социокультурных систем относятся как раз к началу западной колониальной экспансии. Имеются в виду великие цивилизации Мезоамерики и региона Перуанско-Боливий­ских Анд с примыкающей к ним прибрежной полосой.

Принципиально иной характер носила колониальная деятельность Гол­ландии в XVII в. и Англии с XVIII в., особенно после промышленного пере­ворота, в результате которого английская промышленность оказалась заин­тересованной в широком экспорте своих дешевых товаров, ввоз которых в традиционные цивилизации Востока определял разбалансирование их соб­ственных экономических систем. А последнее, накладываясь на внутренние противоречия в них самих, определяло уже системный социокультурный кризис, охвативший с середины XVIII в. Индию, а вскоре Китай и Юго-Вос­точную Азию.

Исключение составляла, в сущности, лишь Япония, закрывшаяся от внешнего мира в начале XVII в. и уже самостоятельно и сознательно приня­вшая программу модернизации страны после победы революции Мейдзи в 1868 г. При этом уже с конца XVIII в. западное, в особенности английское, влияние все более усиливается в Османской империи, а вскоре и в Персии, дополняясь вскоре в Северной Африке и на Ближнем Востоке влиянием (а

затем и прямым колониальным подчинением Алжира, Туниса и отчасти Ма­рокко) французским. С конца XIX в. Турция оказывается в сфере герман­ского влияния.

В результате в инициируемую Западом мировую интеграцию втягивают­ся (с разными для них последствиями) Мусульманский, Индийско-Южно­азиатский и Китайско-Дальневосточный миры. Первая мировая война со всею очевидностью засвидетельствовала функциональное единство челове­чества. И с ее окончанием в мировом масштабе мы наблюдаем рост альтер­нативных по отношению к Западной цивилизационной системе тенденций, настроений и сил, выступающих сперва в преимущественно марксистско- большевистской форме, а в последние десятилетия (особенно в мусульман­ских государствах) принимающих все более отчетливый цивилизационно­религиозный характер.

Цивилизационными ойкуменами, не входившими в Новое время в сос­тав Макрохристианского мира, были три: Мусульманско-Афразийская, пре­имущественно Североафриканско-Западноазиатская, Индийско-Южноази­атская, и Китайско-Дальневосточная, дифференцирующаяся на Китайско- Восточноазиатскую и Японско-Дальневосточную. В сущности, эти ойкуме­ны в своих традиционных контурах живут и сегодня.

Конечно, ни конфессиональное, ни пространственное определение этих ойкумен сами по себе не дают адекватного о них представления. Так, к примеру, ислам с позднего средневековья был распространен далеко за пределами Афразии — до Албании, Боснии и Среднего Поволжья в Европе, с одной стороны, Сенегала, Нигерии и Танзании — с другой, и Малайзии, Индонезии и, отчасти, Филиппин — с третьей. Аналогичным образом про­цессы, имевшие место в XX в., привели к определенному отстранению от традиционной духовной культуры некоторого количества людей в различ­ных цивилизационных ойкуменах, наиболее ощутимо — в странах Восточ­ной и Юго-Восточной Азии, прежде всего, в прошедших через коммунисти­ческое господство (Китай, Северная Корея, Вьетнам), но в некотором отно­шении и в тех, которые после Второй мировой войны оказались в зависимо­сти от США (Япония, Южная Корея, Тайвань).

Однако, учитывая эти и другие тонкости, при макроцивилизационном анализе все же можно говорить именно о трех названных цивилизационных мирах или ойкуменах. Каждая из них имеет глубокие исторические корни, выходящие из раннецивилизационных структур соответствующих регионов III—II тыс. до н. э., в определенном смысле образующих их глубочайшую подоснову, трансформированную в преддверии и в эпоху «осевого времени» и последующего распространения мировых религий. Все эти три мира к концу Средневековья были полностью самодостаточными (хотя значитель­ная часть Индии и находилась под властью мусульман) и имели, особенно по сравнению с Западом, достаточно высокий жизненный уровень.

По данным, собранным Ф. Броделем, даже в XVIII в., когда Восток уже явно начинал отставать от динамически развивавшегося Запада, доход на душу населения, подсчитанный в долларах и ценах США 1960 г., составлял: Англия (1700 г.) — 150—190 $; английские колонии в Северной Америке, бу­

дущие США (1710 г.) - 250-290 $; Франция (1781-1790 гг.) - 170-200 $; Япония (1750 г.) — 160 $. Однако особенно примечательно сопоставление на 1800 г.: США — 266 $, Китай — 228 $ (в 1950 г. — 170 $), Западная Европа в целом — 213 $, Индия — 160—210 $ (в 1900 г. — 140—180 $). Соответственно, когда в 1976 г. Западная Европа достигла среднего жизненного уровня в 2325 $ в год, Китай имел 369 $, а «третий мир» в целом — 355 $.

Как видим, если до 1800 г. жизненный уровень Запада в целом не прево­сходил средние показатели основных стран традиционного Востока (в част­ности Китая) и определенное исключение составляла лишь Северная Аме­рика, где при наличии огромных и ранее не использовавшихся природных ресурсов и притоке энергичной свободной (как и бесправной невольничьей) рабочей силы не было абсолютистских структур и многочисленной бюро­кратии, дворянства, сколько-нибудь значительных военных расходов и пр., а значит и налоги были меньше, чем во всем остальном мире, то на 1976 г. разрыв вырос приблизительно в 6—7 раз, а на исходе XX в. составил еще более внушительную величину.

Такая картина, продолжает французский исследователь, вынуждает нас другими глазами посмотреть на соотношение позиций Запада и остального мира до 1800 г. и после промышленного переворота. Не вызывает сомнения, что Европа (по причинам скорее социальным и экономическим, чем самого по себе технического прогресса) одна оказалась способной совершить ма­шинную революцию, обеспечившую средства для утверждения западного господства в мире и уничтожения межцивилизационной конкуренции. Ме­ханизировавшись, промышленность Запада стала способной вытеснить тра­диционную промышленность других народов. Картина мировой истории с XV в. до 1850—1950 гг. — это картина унитожения прежнего равенства меж­ду мировыми цивилизациями. По сравнению с этой преобладающей линией все другое было второстепенным ^[235].

Если иметь в виду не раннюю колониальную торговлю, не первые захва­ты на Востоке торговых факторий, а действительное вторжение европейской экономики в хозяйственную жизнь традиционных миров, то начинать про­цесс утверждения западного господства над великими цивилизациями Азии следует примерно с рубежа XVIII—XIX вв.

Яркими вехами здесь можем считать этапы постепенного утверждения британского владычества в Индии в течение второй половины XVIII — на­чала XIX вв. — подчинение Бенгалии после битвы при Плесси (1757 г.), а за­тем и многочисленных других княжеств в ходе четырех англо-майсурских (1767—1799 гг.) и трех англо-маратхских (1775—1818 гг.) войн. Кульминаци­ей этого процесса может считаться момент захвата Дели в 1803 г. и превра­щение Великого Могола в марионетку английской Ост-Индской кампании. В этом ключе следует рассматривать и широкие восточные замыслы моло­дого Наполеона Бонапарта, вылившиеся в Египетскую экспедицию 1798—1799 гг. и едва (помешало убийство Павла I) не приведшие к совмест­ному французско-русскому походу в Индию.

Конечно, есть все основания говорить о том, что Восток к третьей четвер­ти истекшего тысячелетия оказался в состоянии определенной стагнации по сравнению с тем, что он представлял собою ранее, особенно до опустошитель­ных монгольских завоеваний XIII в. Однако с таким же точно успехом можно утверждать, что три названные ранее цивилизационные ойкумены нашли, с учетом специфики каждого макрорегиона, оптимальный баланс экономиче­ских, экологических и демографических показателей, при утверждении и многовековом опробировании соответствующих ему социокультурных (ци­вилизационных) регуляторов. А это, при всех внутренних кризисах и внеш­них ударах в целом обеспечивало стабильность жизни и ее многопланового воспроизводства.

Катастрофы начинались там и тогда, где и когда внутренние кризисные моменты вступали в резонанс с разрушительным (против которого восточ­ные народы не могли выработать иммунитет на основе опыта своей прош­лой истории) воздействием индустриальных буржуазных государств. Приме­ром может служить Китай, в котором внутренний эколого-демографический кризис, явственно ощущавшийся с рубежа XVIII—XIX вв. и имевший собст­венные социально-экономические причины ^l, совпадает с началом разру­шительного для экономики страны вторжения англо-французского капита­лизма после проигранных Цинской империей в 1840—1842 гг. и 1856—1860 гг. двух «опиумных войн».

Наложение двух, дестабилизировавших ситуацию в стране, совершенно различных по своим источникам факторов привело к страшному по своей кровавости и разрушительности восстанию тайпинов 1850—1864 гг., потряс­шему и окончательно подорвавшему весь прежний жизненный уклад⁷. С этого момента страна встала на тот путь нарастающего недовольства народ­ных масс и усугубляемых вмешательством иностранных государств граждан­ских смут, который привел к победе коммунистов в 1949 г.

Современные исследователи приходят к единодушному выводу о том, что именно вторжение (обычно в предельно грубой и вызывающей, оскорб­ляющей чувство собственного достоинства древних культурных народов фо­рме) западных, стремившихся к расширению зоны своего колониального го­сподства держав спровоцировало внутреннюю трансформацию цивилиза­ций Востока. Поэтому, по мнению Л. С. Васильева, относительно стран Во­стока гораздо уместнее говорить не о «новой истории» и даже не об «истории Востока в новое время», но именно «о колониализме как эпохе, спровоци­ровавшей внутреннюю трансформацию» — при том, что в каждой из восточ­ных стран ее внутренние социокультурные, религиозно-цивилизационные факторы сыграли едва ли не решающую роль в том, какую форму приняла эта трансформация.

В этом плане, для мировых событий XX в., колониализм был важен именно в качестве провокационного фактора, фактора «вызова», выражаясь словами А. Дж. Тойнби, стимулировавшего разнохарактерные (в соответствии с социокультурными основами различных государств) «отклики». «Нельзя за- ^[236][237]

бывать, — продолжает Л. С. Васильев, — что в тот момент, когда бацилла ко­лониального капитализма начала действовать в разных восточных регионах, Восток был во многих отношениях не менее процветающим, чем Европа, а где-то и в чем-то даже и более» ^l.

Специальные исследования разных ученых, обобщенные А. М. Пет­ровым ^[238][239], доказывают, что даже в XVII—XVIII вв. колониальная торговля За­пада с Востоком строилась таким образом, что за высоко ценимые в Европе пряности, шелка, фарфор и пр. западные купцы должны были платить золо­том и серебром (которые преимущественно выкачивались через Испанию из Латинской Америки), а не собственными товарами. Некоторое исключение составлял лишь западный экспорт на Восток огнестрельного оружия, в осо­бенности появившихся в начале XVI в. мушкетов и вытесняющих их с конца XVII в. кремневых ружей. О пассивном торговом балансе Западной Европы названных веков по отношению к Востоку, покрывавшемся благородными металлами Нового Света, пишут и другие специалисты по экономической ис­тории, например, с опорой на зарубежные исследования, В. А. Зарин ^[240].

Итак, состояние определенного глобального цивилизационного равно­весия в мире решительно изменяется лишь где-то в первой половине XIX в., с началом эпохи машинной индустрии и фабричного производства, конку­рировать с которыми восточные хозяйственные системы, основанные пре­имущественно на ручном труде, были неспособны.

К этому же приблизительно времени (где раньше, где позже) относится и начало вызревания на традиционном Востоке комплекса неполноценнос­ти по отношению к Западу (что в Восточной Европе началось за полтора — два столетия до того). Под знаком ощущения такого рода ущербности уси­ливались различного рода вестернизационные влияния и задумывались ши­рокие реформы, закладывались основы капиталистического (особенно — компрадорского) предпринимательства, развивалась жажда наживы любы­ми средствами и т. д., что в комплексе подрывало основы соответствующих социокультурных систем, ценностно-мотивационных установок и базовых, специфических в каждом случае, цивилизационных регуляторов.

И в качестве реакции на подрыв традиционных смысложизненных усто­ев, сопровождающийся обнищанием и деградацией масс при циничном обогащении попирающих местные и не воспринявших западные моральные нормы нуворишей, стремительно начинают набирать силу радикальные со­циальные, национальные и конфессиональные движения, зачастую исполь­зовавшие по-своему интерпретированные западные доктрины, в частнос­ти — адаптированный сперва к русским, а затем и собственно азиатским условиям марксизм. Иной формой в сущности той же самой реакции непри­

ятия разрушительной для местных форм жизни псевдовестернизации стано­вятся навеянный аналогичными европейскими настроениями национализм и религиозный консерватизм с креном в сторону почвеннического фундамен­тализма. Соответствующий блок проблем, каким он виделся полвека назад, тогда специально анализировал А. Дж. Тойнби, впервые поставивший воп­рос об отношениях Запада с традиционными цивилизационными мирами Востока в качестве важнейшего и действительно глобального для судеб че­ловечества последней четверти XX в.¹ При этом он, как до него, к примеру, Г. В. Гегель или К. Маркс с Ф. Энгельсом, а сегодня — Ф. Бродель или С. Хантингтон, к незападному миру относит и Россию, точнее — те огром­ные восточноевропейско-североевразийские пространства, которые в тече­ние последних четырех столетий находились под скипетром Романовых, а затем под властью большевиков.

Конечно, такой взгляд во многом оправдан, особенно применительно к, пользуясь терминологией Н. А. Бердяева ^[241][242], московскому и советскому пери­одам российской истории. Однако по отношению к ее петербургскому пери­оду такое суждение выглядит неоправданным упрощением. Это ошушал уже П. Я. Чаадаев, столь решительно и аргументированно обосновавший глу­бинное отличие России от Западнохристианского мира. Он выводит пробле­му цивилизационной идентичности России за плоскость противопоставле­ния Запада и Востока, осознавая невозможность усмотрения ее предельных оснований ни в том, ни в другом социокультурном типе ^[243].

Предложенная ранее концепция Макрохристианского мира в составе его Западноевропейско-Североамериканского ведущего центра и Латино­американской и Восточноевропейско-Евразийской периферий, имеющих при этом и собственную цивилизационную природу, далеко не тождествен­ную, а во многом и противоположную Западной цивилизации, помогает, как кажется, решить проблему цивилизационной идентичности Восточно­европейско-Североевразийского пространства.

По отношению к традиционным цивилизациям Востока Россия в XIX в. в значительной степени действительно выступала в качестве проводника за­падного влияния, но сугубо внешнего, не затрагивающего основ социокуль­турного бытия соответствующих народов. В качестве «Запада» она в этом ка­честве воспринималась восточными народами и даже, до некоторой степе­ни, самими европейцами. В этом ключе можно рассматривать вовлечение Московского государства в антитурецкую коалицию («Священную лигу») Австрией, Речью Посполитой и Венецией в 1686 г., тем более победоносные войны Российской империи с Турцией в царствование Екатерины II, вторая из которых, окончившаяся Ясским миром 1791 г., велась в союзе с Австрией. О том же говорит и длительное русско-английское противостояние на Ближ­нем и Среднем Востоке в середине — второй половине XIX в., в ходе которо­

го Великобритания рассматривала Россию уж никак не в качестве «восточ­ной» страны, а как подобного себе по хищническим колониальным устрем­лениям конкурента.

Но не менее важно и другое обстоятельство, разительно прослеживаю­щееся во всей западной политике по отношению к России в те века. Как, анализируя этот вопрос, писал находившийся еше под впечатлениями Крым­ской войны 1853—1856 гг. Н. Я. Данилевский в конце 60-х годов XIX в., на Западе по отношению к России во всех сферах «господствует один и тот же дух неприязни, принимающий, смотря по обстоятельствам, форму недовер­чивости, злорадства, ненависти или презрения. Явление, касающееся всех сфер жизни, от политических до обыкновенных житейских отношений, рас­пространенное во всех слоях общества... может недриться только в общем инстинктивном сознании той коренной розни, которая лежит в историчес­ких началах и исторических задачах племен. Одним словом, удовлетворите­льное объяснение... этой общественной неприязности можно найти только в том, что Европа признает Россию... чем-то для себя чуждым, и не только чуждым, но и враждебным» ^[244][245].

И европейские государства вскоре лишний раз подтвердили этот вывод, приняв сторону Турции в войне 1877—1878 гг. и сведя к минимуму полити­ческое значение побед под Шипкой и Плевной. В статье «Как отнеслась Ев­ропа к русско-турецкой распре» Н. Я. Данилевский снова отмечал очевид­ный факт широкого распространения на Западе антирусских настроений. На стороне Турции, писал он, выступила не только «банкирствующая, бир­жевая, спекулятивная Европа — то, что вообще понимается под именем бур­жуазии», но и левые политические силы — «Европа демократическая, рево­люционная и социалистическая, начиная от народно-революционных пар­тий до космополитической интернационалки».

Сказанное лишний раз подтверждает органический и непреодолимый, веками существующий дуализм в отношениях Запада и России, равно как и России к Западу. Он сводится к тому, что на глобальном уровне, по отноше­нию к традиционным цивилизационным ойкуменам Востока, обе стороны (хотя бы как причастные к древнехристианской культуре) ощущают свое родство и общность. Однако в рамках собственно Макрохристианского ми­ра Запад, как сторона ведущая и почти всегда сильнейшая, по крайней мере всегда более богатая, откровенно не признает Россию (восточнохристиан­ско-славянский мир в целом, делая определенное исключение лишь для славянских народов западнохристианской традиции — чехов, поляков, сло­ваков, словенцев, хорватов) своей составной частью. Россия же (в лице об­разованной части своего общества) со времен спора западников и славяно­филов так и не выработала единого отношения к этому вопросу.

Такая двойственность цивилизационного статуса России как ведущей силы Восточноевропейско-Евразийского региона, имела глобальные исто­рические последствия в XX в. В качестве одной из могущественнейших ми-

ровых держав Российская империя проводит экспансионистскую политику на Востоке, заключает направленный против Германии союз с Францией (1891—1893 гг.), подписывает в 1907 г. с Англией соглашение о разграниче­нии сфер влияния в Азии, и, наконец, совершает роковой шаг — вступает 1 августа 1914 г. в Первую мировую войну. Казалось бы, она — один из не­скольких мировых империалистических хищников. Но в то же время в ней самой, по мере ломки устоев традиционной жизни, кризиса общины и кри­зиса самодержавия, промышленного переворота и ускоренной урбанизации, вызревают радикальные силы, неприемлющие попирающую ценности народной жизни вестернизацию (обуржуазивание) страны. В лице разно­чинной интеллигенции они подыскивают для себя доктринальное самовы­ражение и, пройдя через народничество, останавливаются на революционно понятом марксизме. При этом усугубляющиеся внутренние противоречия накладываются на внешние бедствия — сперва (еще в ограниченном масшта­бе) в виде поражений в русско-японской войне 1904—1905 гг., а затем — пере­напряжения и колоссальных, ничем не оправданных жертв 1914—1917 гг.

Взаимоналожение этих двух вполне самостоятельных процессов и обус­лавливает катастрофу 1917 г. Однако в результате Первой мировой войны в катастрофическом положении оказался весь мир. Началась подлинно все­мирная — общечеловеческая — история: в форме системно-функциональ­ного взаимодействия всех цивилизаций, государств и народов планеты.

Таким образом, к началу XX в. всемирная макроцивилизационная супер­система в целом уже сложилась — в виде, так сказать, трехчленной структу­ры. Ее господствующим, ведущим и системообразующим центром (ядром) выступал Западноевропейско-Североамериканский, или, проще, Североат­лантический — Западный мир (с его непосредственными ответвлениями в Австралии, на Новой Зеландии, отчасти в Южной Африке и пр.); ближай­шей периферией (внутренний пояс) — Восточноевропейско-Евразийский (в целом объединенный в рамках Российской империи, потом — СССР) и Ла­тиноамериканский миры, родственные первому в исходных религиозно-ду­ховных основаниях, а также колониально покоренная и разделенная между европейскими империалистическими державами Африка, не имеющая вы­сокоразвитой (как Китай или Индия) цивилизационной идентичности и во­спринимающая своей патриархально-языческой основой христианские и мусульманские прививки. Запад вместе с Восточнохристианско-Евразий­ской и Латиноамериканской цивилизациями, а, отчасти, и с колониальной Африкой, образовывает Макрохристианский мир — в котором, кроме собст­венно западных буржуазных держав, силой мирового значения выступает только Российская империя.

Отдаленную, функционально в большей (колониальной) или в меньшей мере связанную с Западом и Россией периферию образовывали: Мусульман­ско-Афразийская цивилизация, ведущие державы которой — Османская империя и Персия — внешне сохраняли политическую самостоятельность; порабощенная Индия с Юго-Восточной Азией — Индийско-Южноазиат­ская цивилизация; Китайско-Дальневосточный мир, представленный пре­жде всего вошедшими в принципиально различные русла дальнейшего исто­рического движения Японией, в полной мере сохранившей свой суверени­

тет и начавшей после революции Мейдзи (1867—1868 гг.) воспринимать пе­редовые западные достижения (преимущественно в научно-технической и военной сферах), и формально независимым Китаем, все глубже увязавшим в неразрешимых внутренних противоречиях, усиливающихся в связи с послед­ствиями его раздела империалистическими державами на сферы влияния.

Такая, утвердившаяся к началу XX в., структура означала преодоление самодостаточных цивилизационных ойкумен и интеграцию человечества в единую макроцивилизационную суперсистему. На этом окончательно завер­шается цивилизационно-региональная история и начинается действитель­ная всемирная история — первым глобальным проявлением которой стала Первая мировая война.