А. Г. Франк: зависимость и «развитие недоразвития» третьего мира1

Практическая актуальность критического анализа взглядов Франка на зависимость и недоразвитие состоит и в том, что, по наблюдению таких исследователей, как М. Буравой и П. Нолан ^[300][301], страны бывшего «второго мира»

приобретают черты мира «третьего», а соответственно, на них распространяю­тся отношения зависимости, которые оказывают содействие развитию недо­развития.

Интеллектуальная актуальность очерченных выше задач усиливается тем фактом, что социально-политическое исчезновение ленинизма сопро­вождалось своеобразной «сменой вех» теоретико-методологических ориен­тиров, следствием которой стало перенесение ленинско-сталинских проце­дур прочтения К. Маркса на его «буржуазного» оппонента — М. Вебера. Ме­сто «Богоносца-пролетариата», который наделялся сакральными характери­стиками и лишался любых «профанных» черт, связанных с его эмпиричес­ким существованием, заслоняют другие социальные образования.

Например, в случае российского веберолога-веберианца Ю. Н. Давы­дова такой общественной силой становятся низшие прослойки немецкого среднего класса, которые, благодаря своей роли в возникновении современ­ного промышленного капитализма, получают «социологический» иммуни­тет и освобождаются от любой ответственности за патогенезис немецкого социума в направлении нацизма.

Положительный вклад в экономическое развитие становится пожизнен­ной индульгенцией, против чего, согласно закону иронии истории, выступа­ли те же самые «аскетические буржуа», и оправдывает таким образом любые крушения (breakdowns) модернизации, вызванные иррациональными коллек­тивными действиями тех или иных социальных сил. Поэтому без внимания Ю. Н. Давыдова остается такой неопровержимый социальный факт, как поддержка, которую получал нацистский режим со стороны опоэтизирован­ных им средних слоев, составлявших более половины членов национал-со­циалистической рабочей партии Германии ^[302][303](хотя это, конечно, не превра­щает их в единого «виновника» победы нацизма).

Подобным образом российский исследователь склонен полностью иг­норировать и роль колониальной экспансии в развитии капитализма. Он не­дооценивает неоднозначность веберовского отношения к модерну и капита­лизму в частности: никоим образом немецкий мыслитель не был настроен

противопоставлять марксовскому апокалипсическому видению капитализ­ма пеан в адрес этого типа социального устройства (еще меньше он был пред­расположен идеализировать социальную / экономическую / политическую / культурную действительность Германии ^[304]).

Именно трезвость веберовских оценок положения современного ему об­щества и перспектив развития последнего выгодно отличает его от марксов­ского хилиастического ожидания «прыжка в царство свободы». Восприятие Вебера сквозь гегелевско-марксистскую призму и приписывание ему идеи линейного прогресса с точки зрения развертывания активистской картины мира не позволяет применять собственно веберовские социологические ка­тегории к анализу патологий модерна, оставляя эту проблематику на откуп левым радикалам, чья трактовка контраверсийных социальных феноменов, начиная с франкфуртцев, часто (хотя, разумеется, не всегда) страдает идео­логической и политической однобокостью.

Такой экскурс в область социологии знания — необходимая составляю­щая реконструкции истории социологической теории и осознания роли как персоналий социологов-теоретиков, так и отсутствия их в социологическом дискурсе. Представленный выше анализ восприятия идей Вебера на постсо­ветском пространстве убедительно демонстрирует необходимость синтеза исследовательских программ, синтеза, позволяющего выйти за горизонт од­ной парадигмы и освободить социальный анализ и от апологетичности, и от безосновательного критицизма, что, в свою очередь, даст возможность избе­жать априоризма при определении исторической роли тех или иных соци­альных сил в развитии общества. Хотя Франк и не принадлежит к авторам, обделенным вниманием, исследование его идей с позиций синтеза предпри­нимается впервые, хотя именно такой подход (в духе гидденсового «за пре­делами правых и левых») способствует преодолению жестких теоретических, идеологических дихотомий, доставшихся в наследство от противостояния ленинских и либеральных режимов времен холодной войны.

Наверное, не будет преувеличением утверждать, что имя А. Г. Франка как социолога в первую очередь ассоциируется с его концепцией разви­тия недоразвития. Предложенная в 60-х годах минувшего столетия, эта теория революционизировала взгляды на факторы отсталости третьего мира и даже некоторое время служила в качестве «идеологии» левых ин­теллектуалов, которые старались объяснить истоки такого недоразвития и преодолеть его.

В работах периода разработки теории зависимости и развития недораз­вития А. Г. Франк предлагает рассматривать отсталость третьего мира не как имманентный феномен, присущий обществам географического ареала за пределами Запада из-за их социокультурной отсталости (ориентация на пред­писание, например), доиндустриальной экономики и структурной недиффе­ренцированное™, в особенности в политической сфере (то есть из-за их традиционности в терминах классической парадигмы модернизации или из-за нахождения на низшей, феодальной формационной ступени — с точки

зрения исследователей-марксистов), а как результат влияния капиталистичес­кого Запада на прочий мир, влияния, которое приобрело форму колонизации.

Соответственно, А. Г. Франком отбрасывались рецепты преодоления этой отсталости, которые предлагались как первой фазой исследовательской программы модернизации (переход к модерному обществу с помощью ко­пирования западных образцов), так и марксизмом (борьба за буржуазную революцию, которая приведет к формированию пролетариата, способного осуществить социалистическую революцию). По мнению А. Г. Франка, пре­дложенные пути были ошибочными, поскольку они игнорировали факт вы­сокого развития многих неевропейских цивилизаций, а также не принимали во внимание невозможность имитации западной траектории развития в ра­дикально иных условиях, которые были созданы колониализмом.

Разрабатывая свою концепцию, А. Г. Франк надеялся, что теория зави­симости и развития недоразвития станет голосом периферии и ее ответом — вызовом интеллектуально-идеологической гегемонии Запада. Другой пио­нер этой теории, бразильский социолог Теотонио Дос Сантос, находивший­ся под большим влиянием франковских идей, предложил такое определение феномена зависимости: «под зависимостью мы понимаем такую ситуацию, когда экономика определенной страны определяется развитием и экспанси­ей другой экономики, при этом первая подчинена второй. Отношения взаи­мозависимости между двумя или большим количеством экономик приобре­тают форму зависимости в тех случаях, когда некоторые страны (господству­ющие) могут расширяться и быть самодовлеющими, в то время как другие страны (зависимые) могут делать это только способом, являющимся реакци­ей на экспансию первой группы стран, а это, в свою очередь, может иметь как положительное, так и отрицательное влияние на их развитие»^[305].

А. Г. Франк формулировал положения своей теории на фоне глубокого кризиса политико-экономической парадигмы Экономической комиссии ООН по Латинской Америке, которая была основана в 1947 г. и пик влияния которой пришелся на 50-е годы минувшего века. Предписания последней требовали от латиноамериканских правительств протекционистской эконо­мической стратегии и индустриализации с целью импортзамещения (import substitution industrialization).

Горячечная индустриализация очень часто приводила к пренебрежению традиционными добывающими областями, которые были сориентированы на экспорт, а это имело своим следствием отрицательный баланс платежей для большинства стран региона. Индустриализация с целью импортзамеще­ния не устранила зависимости от импорта, изменилась лишь ее форма: на

смену зависимости от импорта продуктов потребления пришла зависимость от импорта капитала. Более того, как заметил Дос Сантос, «Индустриа­лизация с целью импортзамещения ставит промышленное возрастание в за­висимость от прибылей в свободно конвертируемой валюте, полученных от экспорта»¹. Ради увеличения валютных резервов латиноамериканские госу­дарства начали внедрять политику «конфискации» прибылей в свободно конвертируемой валюте, компенсируя их в национальной валюте и вынуж­дая землевладельцев и коммерческих экспортеров сырья и естественных ре­сурсов к инвестированию на внутреннем рынке.

Реформистски настроенная Экономическая комиссия ООН по Латин­ской Америке была связана с интересами латиноамериканской буржуазии, а последняя никоим образом не была предрасположена к конфликту с лати­фундистами и проведению политики земельной реформы, которая содейст­вовала бы более равномерному распределению доходов сельского населе­ния, а соответственно — и улучшению покупательной способности внутрен­него рынка. Начало 60-х годов ознаменовалось глубоким экономическим кризисом и возрастанием политической нестабильности, преодолеть кото­рую пытались авторитарные военные режимы.

Как справедливо заметил Д. Широ, «американское поражение во Вьет­наме и взрыв серьезных радикальных проблем в середине 60-х годов XX в., которые сопровождались хронической инфляцией и девальвацией доллара США, а также общая потеря Америкой уверенности в своих силах в начале 70-х годов привели к исчезновению моральных убеждений, служивших ба­зой модернизационной теории.

На фоне реформаторско-поступательной стратегии Экономической ко­миссии ООН по Латинской Америке и нежелания ленинских режимов акти­вно поддерживать радикальные революционные движения, в особенности в случае сохранения последними собственной идентичности и автономии, на­чинает формироваться новая теоретическая парадигма, а именно — перифе­рийная версия неомарксизма, которая стремилась анализировать не столько ситуацию внутри империалистических стран Запада, сколько их отрицатель­ное влияние на остальной мир.

Отрицание необходимости буржуазной революции как предпосылки ре­волюции социалистической (такая двухстепенная модель опиралась на гене­рализацию событий начала XX в. в Российской империи) логически приво­дило к положению о готовности «новых государств» к революции, движу­щей силой которой должен был стать не урбанизованный пролетариат, а

крестьянство, чьим эффективным средством достижения политического до­минирования была партизанская война. Поэтому требование ортодоксаль­ного марксизма, состоявшее в «обязательности» буржуазной революции, ко­торая должна была предшествовать социалистической, отбрасывалось как не выдержавшее проверки практикой в свете победоносных революций в Китае и на Кубе.

Опираясь как на наработки Экономической комиссии ООН по Латинс­кой Америке, так и на опыты изучения колониального общества, аграрного вопроса и экономической истории региона латиноамериканскими учеными, А. Г. Франк начал разработку теории зависимости и развития недоразвития, которая преследовала две взаимосвязанные задачи: а) подвергнуть критике основы первой фазы исследовательской программы модернизации; б) пред­ложить теоретическую альтернативу последней.

Критика А. Г. Франком теории модернизации получила статус класси­ческой, а ее результаты были инкорпорированы к дискурсу теми исследова­телями, которые отрицают методологическую корректность сравнения реа­лий третьего мира с идеальным типом Запада (ведь идеальный тип, по опре­делению самого М. Вебера, есть не более, чем утопией) ¹. Его интеллекту­альная атака выгодно отличается от полемизирования с идеологией первой фазы исследовательской программы модернизации ради самого полемизи­рования в стиле американского социолога Дж. Гасфелда^[308][309], который, остава­ясь внутри ее теоретической системы координат, предложил неудачную ре­интерпретацию ее ключевых категорий.

А. Г. Франк считает, что категории Парсонсовской социологии, пред­ставлявшие собой пресупозиции первой фазы исследовательской програм­мы модернизации, в особенности типичные переменные действия, никоим образом не имеют географической «привязки», а потому не могут рассмат­риваться как эксклюзивное достояние лишь одного типа обществ (а таким образцом для Т. Парсонса выступал Запад вообще и США в частности). А. Г. Франк доказывал, что традиционалистская периферия в реальности проявляет способность к универсализму (одной из манифестаций которой становятся всеобщие стачки пролетариата), а западная доктрина либерализ­ма является воплощением диффузности (хотя диффузность приписывается именно «традиционным» обществам) и ни в коем случае не может квалифи­цироваться как индикатор функциональной специфичности, а значит — и культурного преимущества Запада. Более того, экспорт доктрин экономиче­ского либерализма, по мнению А. Г. Франка, является отражением партику- ляристских интересов метрополиса.

То же самое касается и такой уникально западной, с точки зрения идео­логии первой фазы исследовательской программы модернизации, перемен­ной, как ориентация на успех, которая противостоит традиционалистским предписаниям. А. Г. Франк считает, что оценка релевантности этой концеп­ции требует ее аналитической дифференциации на такие субкатегории, как

вознаграждение, отбор и мотивация. Действительно, в США вознагражде­ние за выполнение ролей существенно зависит от достижений их носителей. Тем не менее отбор для выполнения ролей хотя, наверное, и зависит от до­стижений, если это касается среднего класса, в подавляющем большинстве случаев основывается на предписании, причем это свойственно как высшим прослойкам, которые руководят бизнесом, так и неимущим массам, которые формируют так называемую «вторую Америку...»^[310].

В политической сфере западных обществ А. Г. Франк также фиксирует присутствие партикуляризма, предписания и диффузности. Ярким приме­ром, по его мнению, служит то, что приобрело название «привилегиро­ванная позиция бизнеса» в принятии политических решений и эгоистично­персоналистский энтузиазм американских ученых относительно возможно­сти участия в реализации политики сдерживания коммунизма.

Например, стэнфордский экономист Ю. Стенли разработал концепцию «стратегических поселений», в которые должны были перемещаться крес­тьяне Южного Вьетнама. Инициатива имела целью изоляцию Вьетконга в сельской местности, с одной стороны, и «модернизацию» крестьянства — с другой. Реальность «стратегических поселений» больше напоминала кон­центрационные лагеря. Если кредо американских военных во вьетнамской войне лаконично сформулировал генерал К. Лемей («Мы загоним их бом­бардировками в каменный век»), то представители теории модернизации считали, что бомбардировки приведут к модернизации Вьетнама, пусть и насильственной.

Разрабатывая свою собственную теорию, А. Г. Франк опирался на поли­тико-экономические идеи П. Берена, который отмечал, что западный капи­тализм «эффективно разрушил все то, что оставалось от «феодальной» це­лостности отсталых (курс. мой. — Авт.) обществ. Он (капитализм. — Авт.) заменил патерналистские отношения, которые сохранялись в течение столе­тий, рыночными контрактами. Он переориентировал частично или полнос­тью самодовлеющие экономики сельскохозяйственных стран в направлении изготовления товаров для рынка. Он соединил их экономическую судьбу с арьергардом мирового рынка и связал ее с температурной кривой междуна­родного движения цен» ².

Пассаж П. Берена отражает амбивалентность позиции марксизма отно­сительно капиталистического развития и роли Запада в этом процессе: делая ударение на разрушительных социально-экономических следствиях проник­новения Запада в «остаток» мира, марксисты в то же время рассматривали глобальную (можно даже сказать — глобализирующую) экспансию капита­лизма как возможность стать на рельсы «прогресса». Поэтому пеан К. Маркса в адрес динамической роли капитализма в «Манифесте коммуни­стической партии» не так уже и отличается от картины британской гегемо­нии, обрисованной приблизительно в ту же самую эпоху (1865 г.) одним из творцов теории предельной полезности — У. Джевонсом: «Равнины Север­

ной Америки и России являются нашими хлебными полями; Чикаго и Одес­са являются нашими зернохранилищами; Канада и Прибалтика являются нашим лесом; Австралия имеет наши овечьи фермы, а в Аргентине и в запад­ных прериях Северной Америки мы имеем наши стада рогатого скота; Перу присылает нам свое серебро, а золото Южной Африки и Австралии течет к Лондону; индийцы и китайцы выращивают для нас чай, а наши плантации кофе, сахара и пряностей разбросаны по всей Индии. Испания и Франция являются нашими виноградниками, Средиземноморье служит нам фрукто­вым садом; наши хлопчатобумажные плантации, которые продолжительное время находились в южных Соединенных Штатах, отныне распространяют­ся по всем теплым регионам земли» ¹.

А. Г. Франк существенно коррелирует позицию П. Берена и отказывает­ся от понятия отсталости. В соответствии с Франком, «отсталость» являет­ся бессодержательной концепцией вне исторического контекста: в XVIII в. Индия и Китай ни в коем случае не подпадали под категорию отсталых об­ществ (в 1800 году доля Китая в мировом промышленном производстве сос­тавляла 33,3 %, в то время как Британии — 5,6 %. За сто лет пропорция Бри­тании выросла более чем в четыре раза, а Китая — уменьшилась более чем в пять раз ^[311][312]). А. Г. Франк также отрицает «прогрессивность» влияния западно­го капитализма на периферию (П. Верен в другом своем исследовании также продемонстрировал, как британское правление привело к упадку Индии ^[313]).

А. Г. Франк категорически отверг идею о наличии внутренних факторов недоразвития (как следствия доминирования принципа предписания за счет достижений и партикуляризма вместо универсализма в соответствии с моде­лью первой фазы исследовательской программы модернизации или как ре­зультата консервации феодальных отношений в соответствии с марксистс­ким объяснением). Подавляющее большинство стран периферии отличается от Запада тем, что они испытали колониальное господство с его стороны, в то время как последний никогда не имел такого исторического опыта. Колони­альная экспансия западного капитализма полностью реструктурировала обще­ственные отношения стран, попадавших в его орбиту, и радикально изменила способ их развития, сперва затормозив, а потом развернув направление эволю­ции некогда вполне динамических обществ в сторону недоразвития.

Эти тезисы А. Г. Франка подтверждаются и другими исследователями. Так, индийский ученый А. Багчи отмечает, что «колониальный грабеж Ин­донезии чрезвычайно содействовал голландской индустриализации и воз­вращению Нидерландов в западноевропейский клуб зажиточных наций»^[314].

В своем программном эссе «Развитие недоразвития» ^[315]Франк формули­рует базовые предположения и гипотезы теории зависимости и развития не­

доразвития. Сосредоточиваясь на случае Латинской Америки, он утвержда­ет, что этот регион страдает от колониального недоразвития, которое имеет своим следствием экономическую, политическую и культурную зависи­мость его обществ от внешней метрополии (следует заметить, что последне­му элементу этой «триады» А. Г. Франк уделяет недостаточное внимание).

Ученый объясняет феномен постоянного воспроизведения недоразви­тия, которое он терминологически определяет как развитие недоразвития с помощью модели «метрополис-сателлиты». История последней ведет свое начало от завоевания «Нового мира» и учреждения конкистадорами городов с целью инкорпорирования коренного населения в экономическую систему, основанную завоевателями ради направления прибавочного продукта из ко­лонии в метрополис. «Эти отношения типа «метрополис-сателлиты», — пи­шет А. Г. Франк, — не ограничиваются имперским или международным уровнями. Они проникают всюду и структурируют экономическую, полити­ческую и социальную жизнь латиноамериканских колоний и стран. По мере того, как колониальная и национальная столица и их экспортный сектор становятся сателлитами иберийских (а позднее и других) метрополисов ми­ровой экономической системы, этот сателлит становится колониальным, а затем и национальным метрополисом по отношению к производственным секторам и населению остатка страны. Больше того, столицы провинций, которые сами выступают сателлитами национального метрополиса, а через него и мирового метрополиса, являются, в свою очередь, провинциальными центрами, вокруг которых формируется орбита локальных сателлитов. Та­ким образом, целая цепь констелляций метрополисов и сателлитов соединя­ет все метрополии в Европе или США с самыми отдаленными форпостами в латиноамериканских поселках» ^,.

Следствием включения в мировое капиталистическое развитие становится недоразвитие, А. Г. Франк утверждает, что его исследование Чили убедите­льно продемонстрировало, что колонизация не только полностью инкорпо­рировала эту территорию в систему мирового капитализма (сперва меркан­тилистского, а потом промышленного), но и внедрила монополистическую структуру «метрополис-сателлит» и обеспечила «капитализацию» чилийской экономики и общества. Несмотря на отличия, существующие между разны­ми эпохами в истории капитализма (колониализм, свободная торговля, им­периализм), Чили, по мнению А. Г. Франка, всегда характеризовалось стру­ктурой сателлитарного недоразвития, которое с течением времени лишь углублялось. Если же сателлитарное развитие и имело место, оно никогда не приобретало черт самовоспроизводства, а потому мгновенно возвращалось на траекторию недоразвития, как только метрополис терял интерес к экс­плуатации тех или иных ресурсов сателлита. Даже индустриализация неко­торых регионов Бразилии (например, Сан-Пауло в 30—40 гг. XX в.) не при­вела к прекращению цикла сателлитарного развития и недоразвития, по­скольку всегда имела своим результатом превращение других регионов

страны во внутренние колонии-сателлиты, лишала их капиталов и таким об­разом лишь углубляла недоразвитие.

Итак, причина недоразвития третьего мира состоит не в наличии струк­тур двойного общества (отсталое, традиционное, феодальное versus прогрес­сивное, модерное, капиталистическое), а вытекает из того, что капиталис­тическая система носит мировой характер. Применение такой модели по­зволяет А. Г. Франку утверждать, что в рамках мировой капиталистической системы координат развиваться могут лишь метрополисы, в то время как са­теллиты обречены на недоразвитие. Наиболее убедительным подтверждени­ем этих суждений служит пример таких национальных регионов-метрополи- сов, как Буэнос-Айрес и Сан-Пауло, рост которых начался в XIX в. (то есть не был связан с влиянием колониального наследия), но так и не привел к преодолению порочного круга сателлитарного развития, зависимого от вне­шних метрополисов, сперва британских, а позднее — американских.

А. Г. Франк был глубоко убежден, что сателлиты достигают высочайшей степени своего экономического «развития» в те периоды, когда их связи с метрополисом являются наиболее слабыми. По его мнению, самое ощути­мое развитие с точки зрения индустриализации состоялось в Латинской Америке во время двух мировых войн и великой депрессии, то есть тогда, когда вследствие кризиса мирового метрополиса (военно-политического и / или экономического) интенсивность экономических отношений с ним была наименьшей. Географическая отдаленность, содействовавшая изоля­ции, также рассматривается как «конкурентное преимущество»: такие реги­оны, например, как Сан-Пауло в XVII—XVIII вв., становились центрами мануфактурного производства и экспорта, но это развитие прекращалось с их инкорпорацией в колониальную, национальную и капиталистическую мировую систему.

Пример успешного развития Японии эпохи Мейдзи, считает А. Г. Франк, также подтверждает его гипотезу: индустриализация Японии удалась, посколь­ку отсутствие естественных ресурсов компенсировалось несателлитизирован- ностью, в то время как развитие богатых природными ископаемыми стран Ла­тинской Америки или России было структурно ограничено их сателлитарным статусом.

Восстановление потенциала метрополиса вследствие преодоления кри­зиса и реинкорпорации изолированных регионов в мировую капиталистиче­скую систему приводит к остановке развития или его субординации внеш­ним целям, что делает невозможным его стабильность и перспективность. Следствия инкорпорации регионов, которые перед тем не имели статуса са­теллитов, были еще более трагическими. Подчинение Буэнос-Айреса Брита­нии и внедрение режима свободной торговли, отвечавшего интересам обоих метрополисов, послужило причиной почти полного разрушения производ­ственного сектора экономики Аргентины, а земельная собственность была сконцентрирована в латифундиях, сориентированных на экспорт. Попытка Парагвая сохранить свою экономическую автономию привела к агрессии против него Тройственного союза (Аргентины, Бразилии и Уругвая) в 1864—1870 гг., которую поддержал Лондон и вследствие которой население этой страны сократилось более чем вдвое.

Такая интерпретация влияния метрополиса на сателлитов делает понят­ной другой франковский тезис: «Регионы, которые сегодня являются наибо­лее недоразвитыми и выглядят как феодальные, имели теснейшие связи с метрополисом в прошлом»¹. Участие этих регионов в развитии мировой ка­питалистической системы наложило на них типичные признаки структуры недоразвития капиталистической экспортной экономики (причем эта струк­тура недоразвития закладывалась в моменты высочайшего развития сател­литов, связанного с интересами метрополиса). «Когда исчез рынок сбыта для сахара из регионов-сателлитов или богатство их шахт исчерпалось, — пишет А. Г. Франк, — метрополис бросил их на произвол судьбы, в то время как существующая экономическая, политическая и социальная структура этих регионов сделала невозможным автономное продуцирование экономи­ческого развития и не оставила им никакого выбора: они могли лишь замк­нуться в себе и дегенерировать в сторону ультранедоразвития, которое мы имеем возможность наблюдать и сегодня» ^[316][317]. Развитие латифундий также происходило в ответ на императивы капиталистической системы, что слу­жит еще одним аргументом против распространенного мнения об их полуфе­одальном характере (И. Валлерстайн воспользовался этими франковскими тезисами ради построения собственной теории современной мир-системы).

А. Г. Франк считал, что дальнейшая разработка теории зависимости и развития недоразвития, методологическим ориентиром которой должны быть холистский, исторический и структурный подходы, отвечает политиче­ским потребностям освобождения от пут развития недоразвития. Франковс­кий акцент на политическом действии и социальной справедливости стал важным источником вдохновения для латиноамериканской «теологии осво­бождения».