Динамика кризиса мировой капиталистической системы по А. Г. Франку

В начале 70-х гг. XX в. А. Г. Франк констатировал, что важность теории зависимости и развития недоразвития с точки зрения марксовского крите­рия — вклада не только к объяснению мира, но и его преобразованию — ста­новится самоочевидной.

ний теории зависимости и развития недоразвития ознаменовал также и за­вершение цикла ее развития и существования.

Впрочем, это утверждение не означало конца отношений зависимости: исследователь призывал отказаться от теории, которая утратила свой потен­циал в качестве основы политического действия. И хотя А. Г. Франк и про­возгласил смерть теории зависимости и развития недоразвития, и перешел к исследованию мировой капиталистической системы в терминах ее кризиса, его мышление продолжало оставаться под существенным влиянием катего­рий, разработанных во время предшествующего периода, а потому эти рабо­ты можно считать логическим продолжением теории зависимости и развития недоразвития, которая, впрочем, испытала существенные модификации.

Анализируя процесс мировой аккумуляции, А. Г. Франк пришел к вы­воду, что 70-е годы минувшего столетия стали временем кризиса перенакоп­ления капитала на Западе. Кризис определяется им как «решающий поворо­тный момент, преисполненный опасности и разнервничавшейся неуверен­ности, которая потенциально может означать жизнь или смерть для больно­го, социальной системы или исторического процесса.

А. Г. Франк смягчает свои формулировки периода теории зависимости и развития недоразвития, когда он был склонен считать, что период кризиса центра / метрополиса выступает явлением временным, когда страны-сател­литы получают шанс на автономное развитие. Кризис стран первого мира, который, в соответствии с Франком, начался в 1970 году, инициировал кри­зис и в мире третьем. Еще одной особенностью 70-х годов он считал даль­нейшую активизацию участия социалистических стран в международном капиталистическом разделении труда и углубление их зависимости от ядра «мир-системы».

Если в начале 70-х годов И. Валлерстайн был обязан А. Г. Франку своим интеллектуальным развитием — в программных эссе, которые очерчивали основные положения мир-системного анализа, первый неоднократно одоб­рительно ссылался на работы периода теории зависимости и развития недо­развития второго и использовал его аргументы как точку отсчета для собст­венного теоретизирования (например, общий для обоих ученых тезис о ка­питалистической природе современной мир-системы, которая возникает в XVI в.), то в конце 70-х годов А. Г. Франк начинает активно использовать концептуальный словарь своего коллеги (трехуровневая структура мир-сис­темы, понятие полупериферии). Такая интеллектуальная конвергенция реа­лизовалась в сотрудничестве этих двух авторов, к которым на разных этапах подключались С. Амин, Дж. Арриги и прочие мыслители левого направле­ния, при написании ряда коллективных монографий.

Краеугольным камнем франковского исследования кризиса является предположение, согласно которому существенные сдвиги в пространствен­

ном и секторном развитии происходят во время кризиса темпорально нерав­ного развития, а следствием последней тенденции становится «дальнейшее деление мировой капиталистической экономики на старые и новые центры власти в метрополии, появляются дифференцированные экономики-посре­дники, колониальные и постколониальные экономики и государства-клиен­ты...»¹.

«Передача лидерства и власти, — пишет А. Г. Франк, — от старого цент­ра к новому происходила, главным образом, во время периодов кризиса, ес­ли старый центр оказывался не в состоянии перестроиться»^[321][322]. Сперва Брита­ния, а затем США, воспользовавшись кризисом капиталистической систе­мы, последовательно приобретали статус гегемона центра (термин, который использует А. Г. Франк для обозначения стран, доминирующих в рамках ми­ровой капиталистической системы, эквивалент Валлерстайновского «ядра»).

Наследуя И. Валлерстайна, А. Г. Франк рассматривает полупериферию или субимпериалистические страны в качестве посредника между центром и периферией. В этом аспекте полупериферия в рамках мировой капиталисти­ческой системы выполняет функцию, аналогичную средним классам, кото­рые связывают между собою капитал и труд в рамках отдельных обществ. По- лупериферийные страны также помогают центру сокращать его затраты на поддержку своего военно-политического господства над периферией, выпол­няя таким образом охранительные функции по отношению к метрополии.

Кризис 70-х годов стал закономерным следствием процессов, начало которым положил массированный приток иностранного капитала в страны третьего мира десятью годами ранее, что обусловило ускорение темпов роста ряда стран. Так, темпы роста ВВП Бразилии в 1968—1974 гг. равнялись 10 %. Но на фоне этого роста происходила интенсификация импорта технологий странами третьего мира, причем темпами, которые превышали прибыли от экспорта, а потому должны были финансироваться с помощью внешних кредитов.

Начало мировой рецессии мгновенно положило предел «бразильскому чу­ду», поскольку импорт страны катастрофически увеличился из-за повышения цен на нефтепродукты, мировую инфляцию, уменьшение инвестиций со сто­роны ТНК и общее снижение tħpoca на бразильский ?⅛scπopτ со стороны ми­

ровой экономики. Отказ от импортзамещающей индустриализации, призван­ной выравнивать доходы населения, которая также потенциально могла содей­ствовать возникновению внутреннего рынка, сопровождался систематически­ми мероприятиями, имевшими целью уменьшение стоимости рабочей силы ради повышения прибыльности производства и стимуляции его конкурен­тоспособности. Как следствие, считает А. Г. Франк, возникла ситуация, когда «все развитие ограничивается 5—20 % населения, в то время как остальные 80 %, а может, даже и все 95 %, не имеют доступа к его преимуществам и лише­ны какого-либо шанса на участие в нем из-за препятствий, которые создаются экономическими и политическими силами, а также военными» ^l.

Таким образом, на фоне бурного прогресса экономики интенсифицирова­лись процессы перемещения центров принятия экономических решений за границы Бразилии в сторону международного капитала; постоянное увеличе­ние потребности в импортных технологиях и капитале оказывало содействие возрастанию задолженности, а экономический рост, сориентированный на по­требности зажиточных, лишь усиливал социальную поляризацию (следует от­метить, что изложенная ситуация удивительно напоминает современную украинскую).

Ситуация, которая сложилась в экономике «центра» вследствие кризиса, совсем не содействовала проведению государствами, относившимися к нему, «альтруистичной» внешней политики. Продовольственная помощь срочно нуж­дающимся в ней странам, а также предоставление им кредитов начинает рас­сматриваться правительством США как важное и эффективное средство дости­жения своих политических целей в третьем мире. Более того, на смену помощи приходит поощрение американского экспорта сельскохозяйственной продук­ции. Доминирующий в среде американского политического сообщества взгляд на проблему сформулировал Дэн Элерман, сотрудник Совета национальной безопасности США: «Предоставлять продовольственную помощь странам только потому, что там умирают от голода, это слишком слабый аргумент» ^[323][324].

Продовольствие начинает рассматриваться как власть и оружие, а жест­кие условия фискальной дисциплины, которые МВФ навязывает странам- должникам, по словам одного остряка из кругов вашингтонского истеблиш­мента, привели к свержению большего количества правительств, чем это сделали Маркс и Ленин вместе взятые ^[325]. Один из основателей парадигмы постразвития — Артуро Эскобар, чьи взгляды формировались под влиянием теории зависимости и развития недоразвития ^[326], эмоционально призывал: «если люди страдают от голода, разве предоставление им продовольствия не является логическим ответом?»^[327]. Он обосновывал свою позицию тем, что падение производства продовольствия в странах третьего мира непосредст­

венно зависело от их ориентации на рынки мира первого и таким образом является виной последнего.

Следствием интенсивного использования достояний технологического прогресса в сельском хозяйстве в течение 70-х годов становится возникнове­ние феномена «агробизнеса» (термин был предложен Р. Голдбергом из Гар­вардской школы бизнеса). Впрочем, интеграция производителей сельскохо­зяйственной продукции третьего мира в мировую экономику и их ориентация на нужды метрополии лишь оказывали содействие ухудшению их социаль­ного положения и усиливали социальную поляризацию, поскольку перело­жили бремя и риск, связанные с инвестированием, именно на местных про­изводителей, в то же время лишая их преимуществ прогресса из-за возрастания зависимости от конъюнктуры внешних рынков.

Агробизнес развивался транснациональными корпорациями, проводив­шими политику активной скупки земель в странах третьего мира: например, американские корпорации приобрели до 35 млн гектаров земли в Бразилии, что составляло 10 % ее территорий, пригодных для ведения сельского хозяй­ства согласно цензу 1960 г. Транснациональный агробизнес начал проникать в сельское хозяйство третьего мира, превращая его в поставщика продукции как для местных прослоек с высоким уровнем доходов, так и для внешних рынков. Такая экспортная ориентация имела целый ряд отрицательных по­следствий, а именно: уменьшение площадей, которые отводились для куль­тивации основных продуктов потребления для местного населения, падение импорта такой продукции и возрастание производства «нетрадиционной» сельскохозяйственной продукции для экспорта в страны центра. Как резуль­тат наблюдалось уменьшение потребления основных продуктов питания по­давляющим большинством населения третьего мира, происходившее на фо­не возрастания экспорта в метрополию.

Сахельская засуха, которая повторяется с цикличностью раз в сорок лет, очередной раз случилась в середине 70-х годов XX в. Она послужила причи­ной голодной смерти свыше четверти миллиона жителей этого региона. Та­кое большое количество жертв «сахельского голодомора», как А. Эскобар назвал эту трагедию, произошла не в результате ухудшения естественных условий, а из-за «коммерционализации сельского хозяйства, потравы паст­бищ, уничтожения лесов и использования воды ради выращивания сельхоз­продуктов на продажу, преимущественно на экспорт. Такая деятельность в течение предшествующих десятилетий «развития» серьезно нарушила эко­логический баланс региона» ^[328]. Другими следствиями голодомора были мас­совая продажа земли и скота беднейшими прослойками сельского населе­ния, а, соответственно, концентрация этих ресурсов в руках меньшинства и маргинализация большинства.

В этом контексте заслуживает внимания франковское объяснение недо­статка продовольствия в Чили времен администрации С. Альенде. Если ор­тодоксальное объяснение, в особенности популярное в кругах критически настроенных практиков «реального социализма» — советских и постсоветс­ких «интеллектуалов», склонно обвинять социалистически-распределите-

льную политику, проводимую этим президентом, то А. Г. Франк обращает внимание на резкое возрастание доходов малообеспеченных слоев населе­ния, приведшее, соответственно, к увеличению потребности в продуктах пита­ния, которую сельское хозяйство страны не могло удовлетворить мгновенно ¹.

Изменение ориентации многих стран третьего мира с индустриализа­ции, призванной удовлетворить потребности рынка в импорте с помощью собственной экономики, на индустриализацию, стимулируемую экспортом, также, по мнению А. Г. Франка, осуществлялось под воздействием внешних факторов. С точки зрения исследователя, «колониальные, а потом и неоко- лониальные, сателлитарные или клиенталистские государства периферии, которые сперва именовались «неразвитыми», потом «недоразвитыми», а те­перь «развивающимися», продолжительное время принимали участие в меж­дународном разделении труда, главным образом, с помощью экспорта пер­вичных продуктов и импорта индустриальных изделий» ^[329][330]. Стремление эко­номик Запада к снижению затрат на рабочую силу обусловило перемещение целых областей промышленности (в особенности легкой, электроники, а позднее — автомобилестроения) в страны третьего мира и даже «социалис­тического лагеря».

Поощрение экспорта как основы развития, по мнению А. Г. Франка, не оправдало ожиданий, которые возлагались на эту политику странами третье­го мира, поскольку не улучшило баланс платежей и не оказало содействия технологическому прогрессу и снижению безработицы. Хотя промышлен­ность третьего мира в период между 1960 и 1975 годами возрастала темпами, которые превышали аналогичные показатели индустриальных капиталисти­ческих и социалистических стран (годовые темпы возрастания составляли 7,4 % и 6 % соответственно), это развитие распределялось чрезвычайно не­равномерно, поскольку концентрировалось в относительно небольшой груп­пе стран: «В Бразилии (24 %), Мексике (11 %), Аргентине (9 %), Южной Ко­рее (8 %), Индии (6 %), Турции (5 %), а также Иране, Индонезии, Гонконге и Таиланде (от 2 % до 3 % на каждую страну)»^[331].

В эпоху увлечения индустриализацией, стимулируемой экспортом, на­ступившей в 60-х годах минувшего столетия, образцовыми примерами успе­шного воплощения такой политики становятся Южная Корея, Тайвань, а также города-государства Гонконг и Сингапур. Не последнюю роль в под­держке экономической жизнеспособности и политической стабильности этих преимущественно авторитарных режимов сыграла внешняя политичес­кая поддержка, главным образом со стороны США, ведь первые три страны рассматривались в качестве важного союзника в борьбе с распространением ленинизма в Восточноазиатском регионе.

Импортзамещающая индустриализация быстро исчерпала свой потен­циал и потерпела поражение, как и индустриализация, стимулируемая экс­пертом. Они столкнулись с аналогичными проблемами: потребность в им­порте технологий ради создания индустриальной инфраструктуры уменьша­

ет валютные резервы страны, преследующей такую политику, и приводит к отрицательному балансу платежей. А. Г. Франк доказывает, что существует прямая связь между продолжительностью и успешностью индустриализации, стимулируемой экспортом, и размером внешней задолженности страны. Уже в 70-х годах задолженность таких стран, как Бразилия, достигла 50 млрд дол­ларов США, Мексики — 50 млрд, Северной Кореи, по разным оценкам, — от 7 до 10 млрд, а суммарный внешний долг этих стран составлял, по свидетель­ству А. Г. Франка, «60 % частной внешней задолженности приблизительно 130 стран третьего мира»¹.

Сверхэксплуатация масс третьего мира требовала постоянного примене­ния военно-политических репрессий ради поддержки экономической «дис­циплины», недопущения организованного рабочего движения (которое мог­ло бы защищать права пролетариата с помощью таких мероприятий, как за­бастовки и давление на работодателей во время заключения коллективных соглашений с ними) и политической «стабильности». Примером такого ак­цента на стабильность и дисциплину может служить Индия времен чрезвы­чайного положения, которое было введено правительством И. Ганди 25 июня 1975 г. А. Г. Франк указывает, что прогресс в сфере производствен­ных отношений (industrial relations)достигался благодаря атмосфере страха, а работодатели с энтузиазмом приветствовали репрессии правительства про­тив профсоюзов в случае сопротивления со стороны последних. Ученый приводит высказывание одного из индийских промышленников, который заявлял: «Теперь (то есть после внедрения чрезвычайного положения. — Авт.) ситуация просто замечательная. Раньше мы имели очень серьезные проблемы с профсоюзами. Отныне, если они создают нам какие-то пробле­мы, то правительство просто их подвергает аресту»^[332][333].

Экономическим объяснением сверхэксплуатации является, с точки зре­ния А. Г. Франка, стремление капитала из стран центра сохранить нормы прибыли, несмотря на кризис. Основой концепции сверхэксплуатации ста­ло марксовское замечание о том, что мотивом, который двигает капиталис­тический процесс производства, и его определяющей целью является как можно большее самовозрастание капитала, то есть все большее производст­во прибавочной стоимости, и, соответственно, усиление эксплуатации рабо­чей силы капиталистом^[334]. Ученый определяет сверхэксплуатацию как стрем­ление капитала к снижению доходов рабочих, которые становятся меньше, чем это необходимо для воспроизведения рабочей силы, и, таким образом, превращают фонд необходимого потребления рабочего в фонд накопления капитала.

Хотя А. Г. Франк и прав в том, что оценка инвестиционного климата в странах периферии и полупериферии со стороны правительств и капитала центра очень часто изменялась к лучшему с приходом там к власти авторитар­ных режимов, его эксплицитное предположение о постоянной причастнос­ти правительств центра к таким политическим изменениям далеко не всегда

отвечает историческим фактам. Например, переворот 1961 г. в Южной Ко­рее под руководстводом генерала Пак Чан Хи не вызвал со стороны США никакого энтузиазма, и лишь полная пассивность «законного» правительст­ва этой страны, не оказавшего сопротивления мятежникам, заставила аме­риканских лидеров признать новую хунту.

Кризис накопления послужил причиной политического кризиса, след­ствием которого, как правило, было установление авторитарных режимов. Среди радикальных теоретиков стало популярным применять концепцию фашизма по отношению к латиноамериканским военным хунтам. Дос Сан­тос, например, еше в середине 90-х годов минувшего столетия продолжал утверждать, что фашизм является «режимом монополистического капитали­зма, который базируется на терроре. Именно это и произошло между 1964 и 1976 годами в Латинской Америке и других регионах третьего мира»¹.

Позиции А. Г. Франка относительно этой проблемы присуща как логиче­ская четкость, так и социологическая адекватность. По его мнению, хотя ла­тиноамериканские диктатуры и были результатом «альянса интернациональ­ного капитала с ограниченными сегментами локальной (антиколониальной) монополистической буржуазии (там, где она существует), или с бюрократиче­ской и военной (мелкой) буржуазией, или с объединениями обоих»^[335][336], они принципиально отличались от фашистских режимов. В противоположность классическому фашизму, который был направлен на внешнюю экспансию и опирался на массовую мобилизацию, репрессивные режимы третьего мира зависели от внешних сил и сдерживали массовую мобилизацию.

Нельсон Рокфеллер, губернатор штата Нью-Йорк, посетив в 1969 г. ряд стран Латинской Америки с целью сбора информации, отметил эту тенден­цию к установлению военных авторитарных режимов, но в своем докладе он рассматривал этот феномен как положительный сдвиг: «Новый тип военно­го приобретает вес и часто становится главной силой конструктивных соци­альных изменений в Американских Республиках. Этот новый тип военного мотивируется возрастающим отвращением к коррупции, неэффективности и застойности политического порядка, а потому готов приспособить свою авто­ритарную традицию к целям социального и экономического прогресса» ^[337].

Такое положительное восприятие авторитаризма вписывалось в господ­ствующий «модернизационный» дискурс, один из видных представителей которого С. Хантингтон рассматривал и ленинские, и либеральные режимы как базирующиеся на участии граждан в политическом процессе. Впрочем, его понимание «участия» опиралось не столько на принцип волюнтарист­ского действия, сколько на способность политических институтов этих ре­жимов инкорпорировать, мобилизовывать и контролировать население. Но, наверное, важнейшей чертой таких режимов была ориентация на ту или иную форму социально-экономических изменений, а это отвечало господс­твующему Zeitgeist(духу времени) и позволяло некоторым исследователям и

политикам воспринимать их как «модернизационные». Наконец, упомяну­тый выше С. Хантингтон считал, что различия между политическими систе­мами СССР, с одной стороны, и Великобритании и США — с другой, явля­ются меньшими по сравнению с той пропастью, которая отделяет эти три страны с институционализированными политическими системами от об­ществ третьего мира, которые «модернизируются» и имеют низкую степень «упорядоченности».

В противоположность И. Валлерстайну, считавшему, что периферийные государства всегда являются слабыми, А. Г. Франк справедливо указывал на потребность метрополии в относительно эффективных государствах, способ­ных поддерживать порядок и выступать в роли посредника в треугольнике метрополис — местные интересы — неоколониальное государство.

Неортодоксальность и новаторство взглядов А. Г. Франка обнаружива­ются и в том, что он не ограничился анализом проявлений мирового кризи­са в третьем мире. Он обращает свой исследовательский взгляд и на мир вто­рой, то есть «социалистический лагерь». Ученый считает, что левые и марк­сизм как политическое течение переживали глубокий кризис в 70-х годах минувшего столетия, что, в свою очередь, было следствием политико-эко­номического кризиса ленинских режимов. Sub specie historiaутверждение о кризисе ленинизма в тот исторический период звучит теперь как общее мес­то, но не следует забывать, что в те времена для большинства специалистов Советский Союз выглядел могущественным Бегемотом, существованию ко­торого ничто не угрожало. А. Г. Франк считал, что, будучи интегральной ча­стью мировой капиталистической системы, «социалистические» страны так­же оказались под действием кризиса, ведь, как вынужден был признать Л. И. Брежнев, «поскольку существуют широкие экономические связи меж­ду капиталистическими и социалистическими странами, отрицательные по­следствия нынешнего кризиса на Западе влияют и на социалистический мир»¹. А лидер «социалистической» Болгарии Т. Живков высказывался еще более радикально: «Мы надеемся, что кризис, который приносит такой вред Западу, быстро кончится, поскольку он влияет на экономику Болгарии и со­здает ситуацию неопределенности для нее, а экономика страны в определен­ной мере зависит от торговли с Западом» ^[338][339].

Такие заявления, которые прошли мимо внимания большинства «со­ветологов», отражали глубокие проблемы ленинизма на институционном и идеологическом уровнях. Ведь сознавая себя альтернативой либеральному капитализму, марксисты традиционно приветствовали кризисы капитализ­ма, усматривая в них потенциал для оживления революционных движений, которые при таких условиях могли получить шанс прийти к власти и осуще­ствить «переход от капитализма к социализму».

Вместе с тем активная экономическая интеграция ленинских режимов с Западом, которая часто приобретала форму импорта технологий, имела своим следствием возрастание их отрицательного баланса торговли с 7 млрд долла­ров США в 1971 г. до 60 млрд в конце 70-х годов. Более того, «социалис­

тические» страны компенсировали импорт технологий с Запада с помощью экспорта в страны центра, который на две трети состоял из нефти, газа и по­лезных ископаемых, и лишь треть экспорта приходилась на промышленные товары. В то же время структура торговли между СССР и третьим миром име­ла такие же пропорции, но роль экспортера технологий уже исполнял СССР, закупая естественные ресурсы в странах, которые «развивались».

Все это, по мнению А. Г. Франка, свидетельствовало о том, что «социа­листическая» экономика заняла промежуточное место в международном разде­лении труда, выступая по отношению к третьему миру в роли эквивалентной функции Запада по отношению к «Московскому центру». Кризис капитализ­ма повысил стоимость импорта для социалистических стран и ограничил воз­можности их экспорта. Такая реакция на кризис стала свидетельством того, что действие закона стоимости распространялось и на социалистические страны, перечеркивая таким образом реальность сформулированного И. Сталиным особого закона стоимости для социалистической экономики. Вообще для А. Г. Франка конфликт между Востоком и Западом (лениниз­мом и либерализмом) был не более чем дымовой завесой конфликта между Севером и Югом (индустриализированными первым и вторым миром и за­висимым и недоразвитым третьим).

Экономический кризис социализма сопровождался кризисом политиче­ским и идеологическим. Произошла «национализация» ленинских режимов в соответствии с моделью сталинской «легитимации» русского национализ­ма. Вьетнамские коммунисты в свете обострения конфликта с Китаем осу­ществили «чистку» партии и вооруженных сил от этнических китайцев. Как советская версия идеологии ленинизма, так и ее китайская интерпретация утратили свой трансформационный потенциал и не предлагали никакой со­циалистической альтернативы капитализму.

А. Г. Франк также заметил, что националистические, региональные и ре­лигиозные чувства стали чрезвычайно мощными мотиваторами оппозиции ленинским режимам и в перспективе могли спровоцировать военные конф­ликты между социалистическими странами, поскольку он считал, что эти движения очень часто находились под контролем реакционных обществен­ных сил и идеологий. Гражданские и межнациональные конфликты и пол­номасштабные войны на пространствах бывшего Советского Союза и Юго­славии стали наглядным подтверждением пророческой проницательности франковского прогноза.

Итак, кризис капитализма стал еще большим испытанием для его ленин­ских оппонентов, которые так и не смогли преодолеть его последствий и в течение следующего десятилетия прекратили свое существование как спе­цифическая политико-экономическая и социокультурная формация.

Масштабные как по предмету, так и по целям и методологии исследова­ния А. Г. Франка занимают видное место в истории социологической тео­рии. Они стали классическими в дискурсе современных исследователей и продолжают стимулировать дальнейшие дебаты относительно острейших социальных проблем нашего времени. Но такая значимость франковских идей никоим образом не должна вести к некритической инкорпорации его выводов, не говоря уже о механистическом их применении.

Актуальность исследований А. Г. Франка можно оценить сразу в несколь­ких плоскостях. Он является одним из немногих социологов, которым уда­вались корректные прогнозы относительно тенденций общественного раз­вития, причем не только в Латинской Америке, но и за ее пределами, что яв­ляется дополнительным аргументом в пользу пристального внимания к его теориям и их утилизации. Исследователи современной, посткардозовской Бразилии, например, демонстрируют, что механизмы зависимости продол­жают функционировать, продуцируя недоразвитие.

В объективности существования такого явления, как «новый мир долга», если воспользоваться остроумным выражением С. Стрейндж, не смог бы усо­мниться даже наиболее последовательный дюркгеймианец. А. Г. Франк убе­дительно показал, что задолженность является инструментом неоколониализ­ма, который «перекачивает» прибавочную стоимость из стран периферии в центр. По подсчетам А. Г. Франка, этот переток капитала с Юга на Север в 80—90-х годах XX в. ежегодно составлял около 100 млрд долларов США. С точки зрения задолженности, происходит слияние бывшего второго мира с третьим: «Венгрия выплатила кредиторам сумму, которая втрое превышает ее долг, при этом ее задолженность выросла вдвое! Если руководствоваться «буржуазным» законодательством, в любой «нормальной» капиталистичес­кой стране такая ситуация, вне всякого сомнения, уже давно была бы разре­шена ради «общего блага» с помощью банкротства или облегчения режима долга. Тем не менее, эти преимущества цивилизации «первого» мира не рас­пространяются на «второй» или «третий» миры. В течение 80-х годов XX в. годовое обслуживание долга странами третьего мира требовало приблизите­льно 6,5 % их ВВП. Даже военные репатриации Германии в 20-е годы равня­лись 2 % и выросли до 3,5 % в 1929—1931 гг., что стало одним из факторов подъема Гитлера, прекратившего эти выплаты»¹. Результатом таких тенден­ций становится не развитие, а недоразвитие. Поэтому менеджмент задол­женности и кризисов заменяет «развитие как свободу» (А. Сен).

Франковский акцент на справедливости и на приоритете равных возмож­ностей по сравнению с эффективностью является чрезвычайно релевант­ным для современного украинского общества, поскольку господствующий дискурс украинского истеблишмента озабочен вопросом о перспективах экономического роста, тогда как возможность перехода от политики и идео­логии роста к политике и идеологии развития, которое бы стимулировалось государством, использующим творческий потенциал демократии и создаю­щим условия для общего благосостояния, не формулируется в качестве про­блемы социологического познания и социальной практики ^[340][341].

Очевидным является кризис традиционного лидерства / гегемонии / ле­гитимности / господства в глобальном масштабе. Обычные интерпретации, которые базируются на дихотомическом мышлении — капитализм против

коммунизма; либерализм против религиозного фундаментализма; свобод­ный рынок против государственного управления экономикой; государство против гражданского общества, себя исчерпали. Как предложения «выхода» (delinking) из системы глобального капитализма (идея С. Амина), так и при­зывы к ускорению темпов «глобализации» как адекватные теоретические и политические ответы на вызовы нашего времени выглядят неубедительно. Ответ лежит на пути синтеза, задачей которого является переформулирова­ние пресупозиций «традиционной» социологической теории и развития концепций, которые бы объединяли теоретическую адекватность с чувстви­тельностью к социальной справедливости. В таком контексте актуальными становятся взгляды А. Г. Франка с их ударением на гетерогенных путях к установлению социальной справедливости и нетолерантности гегемонии го­могенных предписаний (партикуляризма универсального, как назвал этот феномен ученый еще в 60-е годы минувшего столетия).

Сказанное позволяет сделать вывод: концепция зависимости А. Г. Франка требует переформулирования в терминах, которые дают возможность инкор­порировать и адекватно оценивать роль социокультурних факторов в соци­альном (не только экономическом) производстве зависимости. Это позволя­ет нам определить ситуацию зависимости локального общества как способ­ность внешних сил (индивидуальных национальных государств или ядра ка­питалистической мир-системы) контролировать и определять направление его институционализированных экономических и политических действий. При этом внешние силы имеют статус «референтной группы» или «зна­чащего другого» по отношению к локальным правящим слоям, а иногда и по отношению к обществу в целом. Такое переформулирование категории за­висимости делает ее адекватным аналитическим инструментарием для постижения не только динамики третьего мира, но и интерпретации общес­твенной трансформации постленинизма.