Концепция политической модернизации раннего С. Хантингтона

Как это часто случается в истории социологического и политического тео­ретизирования, С. Хантингтон стал жертвой собственной славы, которая, в свою очередь, явилась результатом чрезвычайной популярности его трактата «Столкновение цивилизаций».

Хантингтон обеспечил политических лидеров упрощенным концептуаль­ным словарем, который, будучи публицистически-партийным в акцентирова­нии уникальности и ценностном преимуществе Запада в сравнении с «Остальными» (the Rest), предоставлял обманчиво простые ответы на сложные вопросы и функционировал в форме квазиакадемического дискурса, призван­ного легитимизировать политические действия — глобальную войну с террори­змом, которую провозгласили лидеры США и Великобритании. События в ми­ре после 11 сентября 2001 г. скорее концептуализируются в терминах столкно­вения фундаментализмов, а не цивилизаций. Свидетельством тому служат про­питанные лексикой религиозного пафоса речи Дж. Буша-младшего — «пусть Господь и в дальнейшем благословляет Америку» — и Усамы бен Ладена — «пусть мир и милость Господняя сойдет на вас»², которые резко контрастиру-

ют с секулярной риторикой справедливой цели, к которой апеллировал Т. Блэр, обосновывая атаку на Афганистан.

Такая бестселлеризация работ С. Хантингтона последних лет привела к тому, что его намного более оригинальные, а главное, адекватные задачам постижения социального и политического развития труды минувших деся­тилетий оказались на втором плане.

Итак, интеллектуальная актуальность исследования хантингтоновского отрицания основ классической парадигмы модернизации состоит в том, что его предположение о политическом развитии и упадке, которое он сформу­лировал в 60-е гг. XX в., недостаточно эксплицировано в отечественной со­циологической литературе, как и отсутствующая оценка релевантности хан­тингтоновских идей для постижения конфликтных императивов трансфор­мации постленинских обществ.

В то же время следует подчеркнуть, что реконструкция взглядов Хан­тингтона ни в коем случае не означает элиминации критической дистанции по отношению к ним и не является аргументацией в пользу механистическо­го применения хантингтоновских концепций к отечественному контексту. Учитывая то, что исследование модернизации также затрагивает эпистемоло­гические и онтологические проблемы социологической теории, ключевыми среди которых являются дихотомии: традиция — модерн, оксиденциализм — ориентализм, социальный конфликт — социальный порядок, контингент- ность общественного развития — его телеологичность, то анализ позиции Хантингтона, который часто предлагал неортодоксальную интерпретацию этих феноменов, является необходимой составляющей конструирования со­циологической теории модерна и модернизации.

Г. Алмонд в своем ретроспективном анализе модернизационного подхо­да к анализу политического развития заметил, что это направление состояло из двух типов исследователей: «оптимистичных Кондорсе и скептических Вольтеров» ^[287]. Если для первых характерным был взгляд на модернизацию как на процесс беспрерывного прогресса, в котором гармонично объединя­лись силы науки, технологии и демократии, то для вторых — и Хантингтон стал одним из известнейших спикеров этого направления — модернизация

содержала в себе угрозу нарушения равновесия, ломки социального порядка и политический упадок. Наверное, не будет преувеличением определить трактат Хантингтона «Политический порядок в изменяющихся обществах»¹ как одну из наиболее влиятельных работ прошлого столетия в проблематике политической модернизации как по силе аргументации, так и по широте ис­следовательского диапазона.

Хантингтоновская критика классической парадигмы модернизации ста­ла одним из факторов ее замены на менее «прогрессистски» настроенный подход к изучению модернизации. Это создало предпосылки для радикаль­ного пересмотра предположений в рамках парадигмы многочисленных мо- дернов, которые не редуцируются исключительно к опыту Запада. Эту пара­дигму разрабатывают такие исследователи, как Б. Витрок, Ш. Ейзенштадт, Н. Моузелис и В. Шлюхтер.

Определяя свою позицию vis-a-vis классической парадигмы модерниза­ции, Хантингтон противопоставляет утверждениям о необратимости и про­грессивности процесса модернизации (последний тезис сформулировал У. Ростоу с помощью концепции стадий роста) свое видение модернизации как циклического процесса, который имеет свои подъемы и спады, и где во­зрастание секулярних тенденций может заменяться стойкой тенденцией в сторону дезинтеграции и примитивизации ^[288][289].

Социально-политические изменения в реальных обществах (исчезнове­ние ленинизма и его проекта «развития» является в этом смысле ярким при­мером) неоднократно демонстрировали, каким образом происходит крах проектов модернизации, которым или не вовсе удавалось преодолеть порочный круг воспроизводства и углубления недоразвития, или чей успех был недолговременным.

С. Хантингтон определяет модерную политическую систему как харак­теризующуюся «рационализированной властью, дифференцированной струк­турой, массовым участием, а как следствие — способностью к реализации широкого круга целей (курсив мой. — Авт.)»^[290].

Анализируя возможные подходы к концептуализации модернизации, С. Хантингтон выделяет такие основные направления: системно-функцио­нальное теоретизирование, парадигму социальных процессов и сравнитель­но-исторический подход. Тем не менее Хантингтоновская классификация имеет условный характер, в практике своих опытов он пользуется методоло­гическими находками всех упомянутых подходов: он концептуализирует, как это свойственно представителям системно-функционального направле­ния, выдвигая категории политической институционализации и политичес­кого участия; коррелирует, как это делают приверженцы акцента на соци­альных процессах (например, он связывает относительно высокий уровень образования населения с готовностью к принятию идей коммунизма); осу­ществляет сравнительно-исторические исследования, анализируя опыт по­

литической модернизации США, Англии и континентальной Западной Ев­ропы.

Сам С. Хантингтон, идентифицируя себя с парадигмой социальных процессов в течение своей работы над «Политическим порядком в изменяю­щихся обществах» (последняя опиралась на концепцию социальной моби­лизации К. Дойча, которую этот исследователь определял как «процесс, во время которого основные кластеры старых социально-экономических и психологических благосклонностей ослабляются и разрушаются, а индиви­ды становятся открытыми к новым образцам социализации»^[291]), со временем поставил перед собою задачу разработки динамического подхода к изучению проблематики модернизации и рассматривал этот процесс с точки зрения политических изменений. Впрочем, С. Хантингтону так и не удалось реали­зовать свои методологические интенции в исследовательской практике.

Монументальный труд «Политический порядок в изменяющихся обще­ствах» быстро признали одним из наиболее влиятельных исследований в сфере изучения политической модернизации, а опрос американских препо­давателей показал, что именно эта книга цитировалась чаще, чем все другие издания на эту тему.

Это и неудивительно: книга написана легким языком, Хантингтон опе­рирует многочисленными фактами политической истории западных и неза­падных обществ за последние 400 лет, цитирует авторов от Платона до Ста­лина и своих современников, а также обсуждает разнообразные политичес­кие системы от масштабных либеральных демократий (например, США) до маленьких постколониальных монархий типа Руанды.

Призывая к динамическому анализу политической жизни, Хантингтон в то же время придает достижению политической стабильности — политичес­кого порядка —* фундаментальное значение. При этом он стремится соеди­нить концепции социального порядка и социального конфликта и измене­ний, которые разрабатывались в отдельности Т. Парсонсом и Р. Дарендор- фом, в рамках своей теоретической системы координат политической модер­низации.

Исследователь рассматривает политическую модернизацию как продол­жительный процесс, который начался в XVII в. Однако, хотя этот историче­ский период и был ключевым для возникновения модерного порядка, едва ли есть основания определять действия монархов того времени как модер­низационные, поскольку концептуализация политической системы в качес­тве подразделения социальной системы, сосредоточивающейся на целедос- тижении, предусматривает определенное видение конечного состояния ве­щей, к которому инициаторы изменений стремятся. Сам С. Хантингтон пол­ностью разделял последнее утверждение, провозглашая: «Фундаментальные

изменения в обществе и политике вытекают из целенаправленных действий людей (курсив мой. — Авт.)» *.

Более чем сомнительным выглядит предположение, что монархи того вре­мени усматривали в качестве своего идеала модерное общество, которое еще должно было развиться вследствие взаимодействия капитализма, демократиза­ции, возникновения публичной сферы и структурирования по классовому признаку в противоположность сословной дифференциации.

Во-первых, он заявляет, что «в 1600 году средневековый мир все еще был реальностью в континентальной Европе; в 1700 году на смену ему пришел мо­дерный мир национальных государств (курсив мой. — Авт.)»^[294]. Такое утвержде­ние выглядит неадекватным эмпирической социальной реальности, «насы­щенное описание» (К. Гирц) которой мы имеем в своем распоряжении благо­даря исследованию формирования наций и национальных государств такими учеными, как Б. Андерсон, Э. Геллнер, Э. Хобсбаум и Р. Шпорлюк.

Во-вторых, С. Хантингтон относит СССР и США к одной аналитичес­кой категории, усматривая в политических системах этих стран наличие та­ких общих черт, как политическая стабильность, высокий уровень структур­ной дифференциации, массовое и институционализированное участие насе­ления в политике, а также глубокое проникновение политических институ­тов в «организм» общества, отличающегося своей управляемостью.

Эти два тезиса связаны между собою своеобразной хантингтоновской интерпретацией понятия политического участия, которое он воспринимает не в терминах волюнтаристского действия (если воспользоваться концептуаль­ным словарем Т. Парсонса), а с точки зрения способности политических ин­ститутов рационально контролировать коллективные действия: «Участие на­родных масс в политике необязательно означает их контроль над правитель­ством» ^[295]. Именно такое недоверие к творческому потенциалу социального действия и является основой хантингтоновского восприятия возрастания эффективности применения власти в качестве модернизации, независимо от того, является ли агентом этого процесса абсолютистский монарх, безлич­ные институты либеральных режимов или безлично-харизматическая лени­нская партия.

С. Хантингтон проводит разграничительную линию между традицион­ными и модерными политическими системами, которые отличаются между собою степенью политического участия: низкая — высокая, с одной сторо­ны, и недоразвитыми и развитыми политическими системами — с другой (последние дифференцируются в соответствии со своим уровнем политиче­ской институционализации). Политическая стабильность зависит от отно­шения институционализации к участию: «По мере того, как возрастает по­

литическое участие, также может возрастать сложность, автономность, адап­тивность и внутренняя упорядоченность политических институтов общества ради поддержки политической стабильности»¹.

Применение формулы «политическая институционализация — полити­ческое участие» позволяет С. Хантингтону предложить еще одну типологию политических систем: в тех обществах, где уровень участия превышает уро­вень институционализации, формируются преторианские системы (этот термин принадлежит американскому исследователю Д. Рапопорту). Если же институционализация превышает участие, возникают гражданские системы.

Употребление С. Хантингтоном эпитета «гражданский» часто является бессодержательным и скорее вводит читателя в заблуждение, поскольку он относит к этой категории и конституционно-демократические США, и СССР, который он сам определяет как коммунистическую диктатуру. Реаль­ной основой хантингтоновской типологии становится абсолютизация им стабильности, которая делает политику гражданских систем предвиденной в противоположность хаотичности преторианских систем. Последние, по его мнению, не могут подлежать строгому концептуальному анализу из-за своей нестабильности (здесь С. Хантингтон склонен игнорировать наследие Вебе­ра, которое предлагает адекватные категории, например «султанизм», для анализа именно таких политических режимов). Существеннейшим недоста­тком преторианских обществ является то, что они создают условия для мо­билизации индивидов и групп к участию в политике, но не обеспечивают их социализации политическими институтами.

В своей статье, посвященной анализу политической ситуации во Вьет­наме конца 60-х гг. XX в. и влиянию американского вооруженного участия на этот конфликт, С. Хантингтон делает несколько оригинальных наблюде­ний, которые подтвердились дальнейшим ходом событий и таким образом ве­рифицировали отдельные положения его теории. Исследователь считал, что успех Национального фронта освобождения в Южном Вьетнаме (организа­ции, которая поддерживалась северовьетнамской компартией) основывался не на экономической депривации населения, а на его политической деприва­ции, то есть на «отсутствии эффективной структуры власти» ^[296][297].

С. Хантингтон усомнился в реальной возможности свержения власти Национального фронта освобождения в сельской местности, но заметил, что непосредственное участие американских вооруженных сил в войне за три года (1965—1968) послужило причиной массовой миграции (приблизи­тельно 3 млн человек) сельского населения в города, где новоприбывшие оказывались под эгидой сайгонского правительства.

Такая «урбанистическая революция» лишала Народный фронт освобож­дения возможности успешной реализации маоистской стратегии, которая предусматривала изоляцию городов с помощью сельского населения. По мнению С. Хантингтона, в конце 60-х годов минувшего столетия ситуация во Вьетнаме зашла в тупик и ее нельзя было решить с помощью силы: На­родный фронт освобождения был не в состоянии осуществить успешную ре­

волюцию, которая охватила бы города, а сайгонский режим не мог распрос­транить свой контроль за пределы городов. Отсюда вытекал логический вывод, который, впрочем, проигнорировали агрессивно настроенные пред­ставители американского «военно-политического комплекса»: единая воз­можность мирного решения конфликта во Вьетнаме состояла во включении Народного фронта освобождения в политический процесс с помощью его участия в выборах, сперва на местном, а позднее — и на национальном уров­не. Возможная победа Народного фронта освобождения хотя и воспринима­лась С. Хантингтоном как нежелательный результат, но все же представля­лась более привлекательной альтернативой, чем вакуум власти, создававший питательную почву для успешной революции в маоистском духе.

Парадоксально, но взгляды С. Хантингтона на антиреволюционную роль ленинских движений и режимов совпадают с валлерстайновской оцен­кой последних как инструмента ядра капиталистической мир-системы, слу­жившей цели сдерживания революционных движений третьего мира.

Воспринимая феномен революции почти исключительно в политичес­ких терминах («революция — это быстрое, фундаментальное и насильствен­ное внутреннее изменение в господствующих ценностях и мифах общества, в его полит, институтах, социальной структуре, лидерстве, деятельности и политике правительства»¹), С. Хантингтон переоценивает роль насилия в политическом процессе. В то же время он склонен воспринимать реалисти­ческо-реформаторские цели общественной трансформации (напр., достиже­ние нац. суверенитета и прогресс) в качестве утопически-революционных.

Такое «подозрительное» отношение к демократии как к механизму конт­роля общественности за действиями политических институтов имеет своим ло­гическим следствием абсолютизацию уникальности американского политичес­кого опыта, который концептуализируется в качестве модерного общества, со­хранившего традиционные политические институты, присущие Англии эпохи Тюдоров. Поэтому, с точки зрения С. Хантингтона, «тактика Генриха VIII или Елизаветы I по отношению к их парламентам мало чем отличалась от... тактики Дж. Кеннеди или Л. Джонсона по отношению к их конгрессам»^[298][299].

С. Хантингтон отождествляет модерные политические сообщества, то есть объединения граждан, и монархии, стремившиеся создать абсолютист­ские режимы, которые еще А. де Токвиль метко обозначил как «старый по­рядок». Идентифицируя политическую модерность с жестко фиксирован­ным набором институтов, оказывающих содействие усилению централиза­ции, американский мыслитель обнаруживает реакционные тенденции да­же в американской революции: добровольное колониальное ополчение, по его мнению, представляло традицию, в то время как постоянная армия Георга III, включавшая также и значительный контингент солдат из бывших крестьян-крепостных, которых продавали правители немецких княжеств британскому правительству, репрезентовала модерность.

Используя концепцию государства-образца, предложенную британским историком Дж. Кларком, С. Хантингтон рассматривает абсолютистскую мо­нархию Бурбонов XVII в. в качестве такого образца для других правителей; в

XVIII—XIX столетиях соответствующий статус получил британский парла­ментаризм. В XX в. политическую формулу-образец «новым государствам», образовывавшимся на обломках колониальных империй, по убеждению С. Хантингтона, предлагал не Вашингтон, а Москва и Пекин, поскольку именно опыт ленинских режимов отвечал потребности создания, накопле­ния и концентрации власти, которую ощущали страны третьего мира.

Проведенный анализ позволяет сделать такие выводы. Хотя часто хантин­гтоновские работы читаются как учебники по авторитарному управлению, они также содержат множество адекватных суждений о проблемах и вызовах, возникающих в процессе борьбы за политическую модернизацию обществ на разных стадиях их развития (или регресса). Обособление хантингтоновских дескрипций от его прескрипций позволяет утилизировать реалистичность его видения процесса политической модернизации, избегая вместе с тем неприем­лемых рекомендаций решения проблем, продуцируемых модернизацией.

Концепция политического упадка, которую он предложил (упадком яв­ляется тенденция, противоположная по своей направленности рационализа­ции и демократизации политической системы, а также национальной интег­рации), позволяет прибавить политическую составляющую к анализу в кате­гориях «развития недоразвития» и избегнуть экономического детерминизма таких подходов, как школа зависимости или мир-системный анализ. Хан­тингтоновская версия политической модернизации не лишена существен­ных недостатков, которые, впрочем, вытекают не столько из использования дихотомии традиция — модерн, сколько из его интерпретации феномена модерна, которая недооценивает принципиальную роль автономии как ин­дивида, так и сфер общества в развитии этой «формации».

Анализ этих теоретических концепций имеет важное практическое зна­чение, поскольку постсоветская трансформация украинского общества приобрела черты «развития недоразвития», а потому задача модернизации является как никогда актуальной с точки зрения определения ориентира об­щественно-политических изменений украинского социума, чей институци­ональный дизайн объединяет элементы как традиционных, так и модерных политических систем. Перспективным представляется дальнейшее исследо­вание этой проблематики с позиции ревитализации классической социоло­гической теории, в особенности ее веберовско-парсоновской составляющей и синтетической реинтерпретации этого наследия.