Зарождение исследовательской программы модернизации

Зарождение исследовательской программы модернизации

Концепция политической модернизации раннего С. Хантингтона

А. Г. Франк: зависимость и «развитие недоразвития » третьего мира

Динамика кризиса мировой капиталистической системы

по А.

И. Валлерстайна

Государство, содействующее развитию: интеллектуальные источники исследовательской программы

и практический опыт «азиатских тигров»

Исчезновение ленинизма не только как политичес­кого режима, но и как определенного типа общества, предлагавшего альтернативу модерным институтам ли­берально-демократического капитализма, и, соответст­венно, служившего моделью развития, которая должна была имитироваться странами «третьего мира», актуа­лизировало перед исследователями задачи экспликации и осуществления критического анализа базовых пред­положений первой фазы исследовательской программы модернизации.

Под первой фазой в этом тексте понимается направ­ление западной социологической мысли, хронологичес­кие рамки которой очерчиваются работами М. Леви (в особенности показательной была его «Семейная рево­люция в современном Китае», увидевшая свет в 1949 г.) и работой С. Хантингтона «Политический порядок в изменяющихся обществах» (1968). Несмотря на разнооб­разие исследовательских интересов, которые демонстри­ровали сторонники первой фазы исследовательской программы модернизации, всех их объединяло приня­тие тезиса о том, что модерные общества владеют таки­ми качествами, как высокая степень дифференциации и органическое разделение труда, специализация, урбани­зация, образование, развитые масс-медиа и средства коммуникации, неизменно направленные в сторону прогресса, а традиционные сообщества должны двига­ться и действительно двигаются в том же направлении.

Критиков первой фазы исследовательской программы модернизации объединяла атака на теоретические основы последней с попыткой ее дели- гитимации на основании очевидного влияния «либеральной идеологии» на мышление представителей этой школы.

Следует также отметить, что жестокое идеологическое противостояние между ленинскими и либеральными режимами в мировом масштабе повли­яло как на формирование дискурса первой фазы исследовательской програм­мы модернизации, так и на ее интерпретацию в странах, которые зависели от «московского центра».

Отдельное исследование первой фазы в контексте общего дискурса со­циологического осмысления позволяет решить такие исследовательские проблемы: во-первых, идентифицировать ее интеллектуальные и идеологи­ческие истоки; во-вторых, эксплицировать базовые тезисы этого направле­ния и оценить их релевантность; в-третьих, определить ее влияние на совре­менное теоретизирование, в особенности на концептуализацию постленин­ских обществ.

Аргументом в пользу важности очерченного выше круга задач является тот факт, что, несмотря на то, что первая волна концепций модернизации, возникших в послевоенный период, очень часто страдала идеологической и интеллектуальной одномерностью, она до сих пор сохранила свое влияние — в большинстве случаев имплицитное — на современную социологическую мысль. Это привело к парадоксальной ситуации. Несмотря на очевидность парадигм, требующих признания многочисленных центров, путей и типов модерна (а постпозитивистская социология и методология науки ставят под сомнение эвристичность принципов линейности и прогрессизма в изучении развития обществ), исследователи продолжают оперировать категориями, которые, во-первых, связаны с первой фазой исследовательской программы модернизации своим происхождением, а во-вторых, интерпретируются, ис­ходя из базовых предположений последней.

Критический анализ первой фазы исследовательской программы модер­низации может привести к уточнению социологических понятий лишь при условии идентификации тех теоретико-методологических оснований этой традиции, которые являются адекватными задачам сегодняшнего социоло­гического теоретизирования и синтеза последних с исследовательскими программами, склонными лишать тип «западного» социума ауры уникаль­ности и ценностного преимущества.

Усиление неотрадиционалистских институтов и практик в постленин­ских обществах требует адекватного концептуального инструментария для

своего постижения ¹. Более того, формальное копирование механизмов ры­ночной экономики и демократии как средств модернизации общест­ва (причем такой стиль дискурса часто присущ как исследователям, так и по­литическим деятелям) склонно игнорировать особенности социокультурной среды, пропитанной «архаическими» («primordial», по выражению К. Гирца) ценностями. Именно здесь становятся актуальными методологические посту­латы социологии модернизации, требующие изучения не столько формаль­ных институтов, из-за их нестабильности и отдаленности от реалий стран «третьего», а теперь и бывшего «второго» мира, сколько внимания к «традиционной культуре, влияния на них (на общества. — Авт.) как Запада, так и других факторов, изучения их политической социализации и практик отбора кадров, их политической «инфраструктуры» — групп интересов, по­литических партий, средств коммуникаций» ^[269][270].

Формирование первой фазы исследовательской программы модерниза­ции именно в американской академической среде в послевоенный период не было случайностью. Во-первых, состоялась миграция социологического теоретизирования европейских классиков в США, а потом и его дальнейшая интернационализация. Репрессии нацистской Германии по отношению к оппозиционно настроенным мыслителям, в особенности «неарийского» происхождения, привели к вынужденному перемещению многих исследо­вателей в Новый свет. Во-вторых, выдвинутая Т. Парсонсом теория соци­ального действия обеспечила базис построения «нации без теории», как высказался о США Дж. Александер, с адекватной аналитической системой координат, и позволила инкорпорировать европейские идеи в новый соци­альный контекст. В-третьих, не разделяя всех предположений валлерстай- новской парадигмы мир-системного анализа, можно согласиться с такой его идеей, как борьба за гегемонию в рамках ядра мир-системы, и считать кор­ректным вывод, согласно которому 1945 г.

С одной стороны, Новый курс (New Deal) Ф. Д. Рузвельта должен был до­полняться международной составляющей (так называемым «справедливым

соглашением» — «Fair Deal» Г. Трумэна). С другой, США должны были пребывать в авангарде защиты свободных институтов в глобальном масшта­бе, и, в соответствии с доктриной Г. Трумэна, «помогать свободным народам сохранять свои институты и свою целостность в противостоянии агрессив­ным движениям, исходящим от тоталитарных режимов» ^l.

Президенты США продолжали и продолжают использовать квазирели- гиозную легитимацию политических действий. В этом отношении достаточ­но вспомнить высказывания Д. Эйзенхауэра («силы добра и зла сгруппиро­ваны и вооружены и противостоят одна другой как никогда в истории. Сво­бода сталкивается с рабством, свет с тьмой» ^[272][273]), Р. Рейгана (его генеалогия Советского Союза как империи зла усматривала корни коммунизма в перво­родном грехе) и Дж. Буша-младшего (идея о существовании «осей зла»).

Впрочем, следует, наверное, отделить миссионизм, прослеживающийся в этих взглядах, от мессианизма, влияние которого очевидно в «манифесте су­дьбы» (Manifest Destiny) Дж. О’Саливана (1845 г.) и манифесте Остенде (1854 г.). Если эти идеологические документы в духе мессианизма деклариро­вали Божественное право США на территориальную экспансию, то миссио- низм склонен подчеркивать институционные преимущества либеральных ценностей, капиталистической экономической организации и демократиче­ских структур, которые могут и должны выступать в качестве образца соци­ального порядка.

Кроме этой «политико-идеологической» составной, первая фаза иссле­довательской программы модернизации опиралась на продолжительную традицию социал-дарвинизма.

Не удивительно и то, что многие исследователи, использовавшие кате­горию модернизации для анализа развивающихся обществ, — такие, как У. Ростоу, Л. Пай, С. Хантингтон, активно участвовали в формировании по­литики по отношению к обществам третьего мира, стремясь поддержать проамериканские правящие круги этих стран (перечисленные ученые рабо­тали в таких учреждениях, как совет национальной безопасности и государ­ственный департамент США; впрочем, далеко не все они были представителя­ми именно первой фазы исследовательской программы модернизации с ее ли­нейно-оптимистическим и телеологическим взглядом на перспективы третьего

мира). Подобное внимание к развивающимся регионам было естественным: в период после завершения Второй мировой войны и до 1960 года на Земном шаре возникло свыше сорока новых государств, население которых равнялось 800 миллионам. Невозможность дальнейшего продвижения влияния ленин­ских режимов на Запад актуализировала борьбу за третий мир, и обещание Н. Хрущова, сделанное им в 1961 г., оказывать поддержку «священной» борь­бе за национальное освобождение, которую вели колонизированные народы, отражало эту реальность.

В таком контексте становится понятной обеспокоенность, высказанная У. Ростоу в речи перед выпускниками центра специальных операций армии США в Форт Брегге (которые представляли вооруженные силы более чем двадцати стран), относительно нарушения границ перемирия, которые были установлены во время холодной войны со стороны коммунистических режи­мов и движений.

Анализ идеологической составляющей дискурса первой фазы исследо­вательской программы модернизации ни в коем случае не приводит к ее ав­томатическому обесцениванию как аналитического инструмента (именно такой вывод вытекал бы из ортодоксально-марксистского понимания идео­логии как рационально-просчитанного выражения партикулярных интере­сов). Модернизация и в ипостаси концептуальной системы координат, и в ипостаси идеологии не может редуцироваться к простому средству легити­мации «долларовой» дипломатии, поддержке проамериканских элит, несмо­тря на их репрессивность и олигархичность, и навязыванию взаимоотноше­ний «неравного обмена» развивающимся странам.

Более продуктивным является взгляд на первую фазу исследовательской программы модернизации как на идеологию в гирцевском смысле, то есть как на разновидность культурной системы, одну из тех «программ», которые «поставляют нам шаблоны и чертежи для организации социальных и психи­ческих процессов» ^[275][276]и являются картами социальной реальности и матрица­ми коллективного сознания ^[277].

Показателен тот факт, что Т. Парсонс, высказавший в «Структуре соци­ального действия» скептицизм относительно ценности спенсеровских эволюционистских идей, в 60-е гг. XX в. предлагает идею эволюционных универсалий, ставшую продолжением концептуализации им типичных пе­ременных действий. Последние определялись Парсонсом и Шилзом как ди­хотомия, одну из сторон которой деятель должен выбирать соответственно тому, каким образом значение ситуации для него детерминовано. Набор из пя­ти переменных (аффективность — аффективная нейтральность; ориентация на себя — ориентация на коллектив; универсализм — партикуляризм; дости­

жение — предписание; специфичность — диффузность) должен был описы­вать любые возможные ориентации действия и самое действие.

Парсоновские дихотомии предоставили возможность нового наполне­ния категорий традиция — модерность. Институты модерного американско­го общества должны были описываться при помощи таких терминов: «В сра­внении с другими возможными способами организации разделения труда доминантные нормы, которые институционализированы в американском обществе и которые воплощают доминантную ценностную ориентацию культуры, оказывают содействие возникновению таких ожиданий: профес­сиональные роли будут рассматриваться их носителями и теми, кто связан с ними, с точки зрения универсализма и специфичности, а также с учетом уровня мастерства выполнения (то есть принципа достижения. — Авт.)» ^l. Эти категории, по мнению американских социологов, могли использоваться как для описания реального поведения, так и для нормативных ожиданий, а потому выглядели адекватным инструментарием сравнительного анализа.

Последователи Парсонса (а следует заметить, что много представителей первой фазы исследовательской программы модернизации прошли его под­готовку или находились под значительным влиянием его идей) не всегда раз­деляли осторожность метра относительно возможности исторической и гео­графической локализации модерна и традиции, часто склоняясь к взгляду на Запад как источник модерного порядка и рутинно усматривая в «Осталь­ных» (the Rest) малоподвижные — с точки зрения социальной мобильности, политического участия и экономического роста — сообщества, нуждающие­ся в инъекции западных достижений.

Парадигматическим примером этих идеологических и интеллектуаль­ных недостатков первой фазы исследовательской программы модернизации могут служить работы Мариона Леви. Издав в 1949 г. свою диссертацию, под­готовленную под руководством Т. Парсонса ^[278][279], Леви сделал шаг в направле­нии применения Парсонсовских абстракций к изучению отдельных обществ и сосредоточился на исследовании родственных отношений в современном ему Китае. В этой работе Леви, анализируя традиционную китайскую семью как институт, который выполняет такие функции, как дифференциация ро­лей, распределение (allocation) солидарности, экономическое распределе­ние, политическое распределение, распределение интеграции и экспрессии, подчеркнул, что индустриализация, с которой он был склонен идентифици­ровать модернизацию, приведет к распространению универсалистских кри­териев, а также к эрозии уважения к родителям, которое было доминантной ориентацией действия, а, соответственно, обусловит изменения в структуре семьи, чтобы последняя могла реализовать функции, востребованные обще­ством (а признаком модерного общества является распределение професси­ональных ролей на основе специфических навыков индивида).

Индустриализация по западному образцу и развитие массовых комму­никаций неизбежно подрывают традиционные структуры общества, обеспе­чивавшие социальное равновесие, заменяя их структурами, позволяющими

поддерживать постоянные изменения: «Одной из специфических черт отно­сительно модернизованного общества является специфический набор стру­ктур революционных изменений» ¹. Логическим выводом применения такой теоретической системы координат было суждение о неотвратимой модерниза­ции Китая.

Создание КНР в 1949 г. стало еще одним подтверждением эвристичнос- ти идеи многовариантности социального развития и невозможности априор­ного определения направления общественных трансформаций. Даже при­мер Тайваня, который оставался в орбите капиталистической системы и до­стиг весомых успехов в плане экономического развития, не вписывается в модель Леви, поскольку экономическая модернизация, инициированная ав­торитарным государством, содействующим развитию, не сопровождалась автоматически модернизацией социокультурной и политической. Все это позволяет говорить о многочисленных капитализмах, функционирующих в разнообразных культурных средах, а не о единой его модели. Таким обра­зом, заметное присутствие этнических китайцев среди капиталистов Юж­но-Восточноазиатского региона является свидетельством не столько модер- ности экономической организации последнего, сколько подтверждает суще­ствование специфического по своей институциональной инфраструктуре, политической среде и культурной легитимации «эрзацкапитализма».

Следует также заметить, что первая фаза исследовательской программы модернизации была склонна к «оптимистическому» прочтению классичес­кой социологии. Пересмотр положений первой фазы исследовательской программы модернизации и стал возможным благодаря более адекватной интерпретации работ основателей западной социальной теории. Проблемы модерна и перехода к нему всегда находились в центре внимания последних. Впрочем, интеллектуальное наследие таких мыслителей, как К. Маркс, М. Вебер и Э. Дюркгейм, ни в коем случае не поддается одномерной и одно­значной интерпретации. Так, М. Вебер, делая ударение на «преимуществах» Запада в плане последовательного воплощения принципа целерационально- сти, вовсе не был склонен игнорировать антиномичность динамики модер­на. Веберовская трезвость и реалистичность по отношению к феномену мо­дерна даже интерпретировалась — явно ошибочно — как признак его убеж­денного антимодернизма ^[280][281]. Позиция другого мыслителя, которому обычно приписывается высокая степень однозначности — К. Маркса, также была далекой от канонической последовательности.

Характерным примером осознания К. Марксом всей сложности кон­стелляций «модерна» может служить его концептуализация влияния Запада на то, что позднее приобрело название «третьего мира». Оптимизм относи­тельно проникновения «Запада», персонифицировавшегося Британской им­перией, на «периферию» (репрезентованную Индией) не был однозначным. Мыслитель отмечал, что Англия может воплотить двойную миссию в Ин­дии: первой задачей является разрушение, второй —- обновление: уничтоже­

ние старого азиатского общества и закладывание материальной основы за­падного общества в Азии ^l. Это суждение контрастирует с реальными по­следствиями британского господства: Англия разрушила всю структуру ин­дийского общества, и в то же время незаметно никаких признаков его обно­вления ^[282][283].

Вышеприведенная мысль Маркса уже включает в себя квинтэссенцию хантингтоновской ревизии основной идеи первой фазы исследовательской программы модернизации о необратимости положительных социальных из­менений, которую этот исследователь выдвинул в своих работах середины 60-х — начала 70-х гг. XX в. Предложив концепцию «политического упадка» как дополнение к теории «политического развития» (последняя постулиро­вала движение обществ в направления приближения к западным достиже­ниям), Хантингтон сделал в политической социологии шаг, аналогичный дарендорфовской инициативе дополнить парсонсовскую «теорию порядка» теорией конфликта. Со справедливой иронией Хантингтон заметил, что ап­риорное предположение о том, что социальные и политические изменения осуществляются исключительно в сторону структурной дифференциации при игнорировании возможности интеграции социальных и политических структур, ведет к взгляду на любые события в развивающемся мире — вклю­чая революционные войны, перевороты и этнические конфликты, как на часть «политического развития». Другими словами, преданность представи­телей идеи прогресса была «настолько сильной, что она полностью исклю­чала политический упадок как возможную концепцию. Политический упа­док, равно как и термоядерная война, стал немыслимым» ^[284].

Итак, проведенное исследование первой фазы исследовательской про­граммы модернизации позволило проследить траекторию теоретико-мето­дологических — в спенсеровско-дарвинистском и веберовско-парсонсов- ском континууме — и идеологических ориентаций этой школы. Идеологи­ческие измерения первой фазы исследовательской программы модерниза­ции более плодотворно интерпретировать с точки зрения миссионизма, чем конвенциональных концепций мессианизма.

Проведенный анализ позволяет поставить под сомнение оптимистичный взгляд первой фазы исследовательской программы модернизации на универ­сальную функциональность конфликтов, неизбежно ведущих к модерному об­ществу, которое, в свою очередь, моделируется по образцу западного социума.

Критики первой фазы исследовательской программы модернизации справедливо ставят под сомнение теоретическую и методологическую цен­ность абсолютизирования механистической дихотомии «традиция — модер- ность». В то же время историцистская релятивизация этих категорий или их полное отрицание в духе постмодернизма делают невозможным типологичес­кий анализ социальных феноменов и уничтожают дистанцию между исто-

рией и социологией, задачей которой является продуцирование «типовых концепций и обобщенных правил эмпирических процессов» ^,. Соглашаясь с тем, что социологический анализ, как и любое научное обобщение, обедня­ет полноту конкретной исторической реальности, М. Вебер справедливо подчеркивал большую точность социологических понятий.

Критика практики сравнения идеального типа западного социума с ре­альностью функционирования социальных институтов «незападных» об­ществ может быть корректной на микроуровне, а также может служить инст­рументом деконструкции идеологически нагруженных концепций на манер «ориентализма». Вместе с тем она не в состоянии отрицать очевидный «социальный факт» неравномерного — в пользу Запада — распределения эко­номических ресурсов, политического влияния и даже культурной гегемонии. Решение вопроса о ценностном преимуществе того или иного способа соци­альной организации возможно лишь в рамках индивидуального выбора; но последнее утверждение не отрицает возможности использования обобщен­но-идеализированного опыта «реальных» западных обществ в качестве соци­ального идеала.