Вызов Запада человечеству на рубеже тысячелетий

Еще недавно казалось, что Запад с его мессианской планетарной ролью, с основанными им мощнейшими альтруистическими финансовыми инсти­туциями реально не только содействует гармонизации мирохозяйственных отношений, но и «подтягивает» слаборазвитый мир к собственному эконо­мическому уровню.

Ныне очевидно иное. За фасадом благотворительной миссии скрыты механизмы небывало мощной перекачки ресурсов развивающихся стран в пользу стран высокоразвитых. Финансовые последствия этих процессов — небывало высокая, кабальная и безысходная задолженность. Социальные последствия — хроническая нищета и деградация. Количественно же разрыв между 10—15 % передовых стран и 85—90 % стран слаборазвитых выражает­ся в задолженности последних западному миру и Японии одного триллиона двухсот миллиардов долларов, что составляет 40 % их совокупного валового продукта. Ничего подобного ранее не было.

В капитализме заложена агрессия в виде ненасытной потребности гнаться за меновой стоимостью. Капитализм — первая в мире цивилизация, первая в мире модель, которая поставила во главу угла не потребительские ценности, не потребительскую стоимость, а меновую стоимость, погоню за деньгами как таковыми, за абстрактным богатством. А это — наркотик.

К тому же непрерывное обогащение — это условие преуспевания вооб­ще, ибо кто приостанавливается, перестает гнаться за стоимостной формой богатства, тот сходит с арены и, в определенном смысле — как активный «капиталист» — погибает. Особенность состоит в том, что ты все время до­лжен гнаться за меновой стоимостью для того, чтобы не просто лучше жить, но и чтобы выживать в капиталистическом статусе. Конечно, ты мо­жешь стать безработным, тебя могут включить в тринадцать разных про­грамм в США и каждая из них будет тебя кормить, но в капиталистическом смысле ты перечеркнешь свое реноме, утратишь свою ценность в глазах общества.

И этим динамизмом, своим «perpetuum mobile», капитализм разрушает все рутинное и архаичное.

Характерно, что решающую роль в своеобразном перекладывании сугу­бо внутренних противоречий мира развитого капитала на страны других миров (а значит — других цивилизаций) сегодня выполняют во многом не­традиционные механизмы экономического регулирования, порожденные, в первую очередь, новым типом отношений, складывающихся между иннова­ционной экономикой Запада и архаичной, сырьевой экономикой развиваю­щихся стран.

Среди этих регуляторов особо разрушительны, как это ни парадоксаль­но, те, которые обслуживают инновационные процессы авангардного вестер­низированного капитала. Именно каскад новых продуктов и новых техноло­гий, монопольно производимых в первую очередь Западом, есть один из глав­ных источников растущих «ножниц цен» и получения высокоразвитыми странами «временно-постоянной» (поскольку есть эффект непрерывного каскада) избыточной прибыли. Тут, как говорится, обижаться можно только на самих себя. Но это же — одна из иллюстраций неоэкспансионистской по­литики Запада.

Разрушительной для планетарных мирохозяйственных отношений ока­зывается в новых условиях и гигантски возросшая потребительская экспан­сия Запада. Свойство капитала — неудержимая и беспредельная погоня за стоимостью — которая в условиях неисчерпаемости (как казалось) ресурсов была двигателем созидания, в нынешних условиях превращается во все бо­лее разрушительную. Само превращение максимизации прибыли в планета­рную определяло новые масштабы расточительности. Гигантские возмож­ности новейших технологий дополняют картину. В итоге, скажем, США, имея около 5 % населения планеты, потребляют около 40 % ее невоспроиз­водимых ресурсов и 30 % потребляемого планетарного кислорода.

Главное и трагичное заключается в том, что чрезмерная расточитель­ность в пределах сложившейся на Западе экономической системы практиче­ски непреодолима. Ведь эта деструктивность экономического регулятора есть лишь оборотная сторона его высокой эффективности. К тому же сама ментальность западного общества — неудержимое стремление к максимиза­ции богатства, его бесконечной вещественно-материальной диверсифика­ции — также есть присущий Западу неустранимый фактор планетарного рас­транжиривания ресурсов.

Таков вызов, брошенный теперь всей планете Западной цивилизацией. Но, имея планетарные масштабы, этот вызов непосредственно затрагивает и сам Западный мир. Какой же отклик он дает на этот вызов? Увы, не обеща­ющий ничего хорошего основной массе человечества.

Идеологи утвердившейся к концу XX в. на планете системы, причем да­же слывущие прогрессистами, стали выдвигать идеи т. н. «золотого миллиа­рда» — что на практике означает: лишь жизнь миллиарда, т. е. населения преуспевающих стран, надо отстоять как благополучную. Остальная часть человечества заведомо обрекается на бедность и прозябание. Таков урок, данный миру Западом. Сомнений нет — это урок и Украине, и России, и всем прочим государствам СНГ.

И здесь нелишне вспомнить об уже отмеченной в предыдущих главах архетипической для Западнохристианского мира со времен бл. Августина и

доведенной до абсурда кальвинизмом идее богоизбранности, предопреде­ленности к спасению лишь ограниченного числа людей, при заведомой об­реченности всех остальных.

В этом смысле концепция «золотого миллиарда» есть лишь современная транскрипция этой идеи, столь противной восточнохристианскому созна­нию от истоков греческой патристики времен Климента Александрийского, Оригена и Григория Нисского до идей Г. С. Сковороды и П. Д. Юркевича, Ф. М. Достоевского и В. С. Соловьева, Н. А. Бердяева и С. Н. Булгакова, не­сущих упование на конечное спасение всех людей.

В таком случае закономерен вопрос: могут ли другие цивилизации пред­ставить альтернативу, которая была бы более человечной? Похоже, могут.

Речь идет о новом типе экономического роста, реализованном в послед­ние десятилетия в Японии, Южной Корее и на Тайване, в новых индустриа­льных государствах Юго-Восточной Азии и потенциально содержащемся в модели развития современного Китая. Уже говорилось, что этот тип эконо­мического роста по сути, по всем главным параметрам, превосходит разви­тие западных индустриальных систем. Но в данном случае хотелось бы отме­тить и другой аспект функционирования дальневосточно-южновосточно­азиатской экономики: ее эффективность имеет своим источником не только достижения Запада, но и систему ценностей конфуцианского Востока.

А эти ценности, уже рассматривавшиеся выше в их сопоставлении с за­падными, не только обеспечивают повышенную жизнеспособность и устой­чивость экономической системы, но и сдерживающе влияют на потребитель­ский марафон (как это было, хотя и при помощи совершенно других меха­низмов, и в раннебуржуазной, по преимуществу протестантской, Европе). Всем ведь известно, что необузданное потребительство претит аскетичес- ки-сдержанной идеологии конфуцианства.

Но могут возразить: удивлявшая мир своими достижениями в течение последних десятилетий экономика Японии и «восточноазиатских тигров», а затем и ряда стран Юго-Восточной Азии после финансового кризиса рубежа 1997—1998 гг. оказалась в тяжелом состоянии. Не противоречит ли это са­мой эффективности и перспективности соответствующей модели? Нет, не противоречит. И вот почему.

Во-первых, колебание подъема и спада в экономике, в которой действу­ет рыночный регулятор — вещь естественная и закономерная. В этом отно­шении разразившийся кризис во многом закономерен — слишком быстры­ми темпами в последнее время развивались передовые страны АТР.

Во-вторых, этот кризис наиболее болезненно ударил по государствам, где такого рода экономическая модель лишь начинала внедряться и прино­сить свои первые плоды — по Индонезии, Малайзии и Таиланду.

и вступающий с ними в разнообразные формы симбиоза) буддизм и инду­изм, тогда как Таиланд был и остается буддийской страной.

В-третьих, и это, очевидно, самое важное, в основе своей упомянутый финансовый кризис был связан не с характером взятой на вооружение моде­ли, а с совершенно не относящимися к ее сущности политическими причи­нами, прежде всего — с переходом в 1997 г. Гонконга из-под юрисдикции Великобритании под власть правительства КНР. В связи с этим из бывшей колонии начался широкий отток капитала, во многом искусственно спрово­цированный рядом транснациональных, но связанных своими интересами прежде всего с США, финансовых институций. А это привело по «принципу домино» к удару по финансовым рынкам и ослаблению валют ряда государств Юго-Восточной Азии, в меньшей степени — Северной Кореи и Тайваня, и уж совсем незначительно — Японии. Китай же, в сущности, не пострадал, по­скольку две последние из названных стран — наиболее могущественные дер­жавы региона, чья экономика среди стран АТР наименьшим образом зависит от переменчивых процессов притока и оттока транснационального капитала. А эти государства, вместе с Кореей и Вьетнамом, как раз и составляют кос­тяк основанного на конфуцианско-даосско-буддийском симбиозе (в сочета­нии с местными верованиями типа японского синтоизма) Китайско-Даль­невосточного цивилизационного мира.

Экономические регуляторы, находящиеся под прямым воздействием цивилизационных факторов конфуцианства, не так чувствительны к сбоям рыночных саморегуляторов, как экономики стран Запада и, тем более, стран, чье развитие непосредственно связано с притоком или оттоком инос­транных инвестиций. К тому же здесь «прорехи» в саморегулировании силь­нее компенсируются и регулирующей силой государства, и связностью струк­тур, и поведенческой этикой чиновничества.

И если представить, что дальнейшее обострение планетарной ситуации потребует ограничить саму экспансию рыночных саморегуляторов, то имен­но Дальнему Востоку с этим справиться намного легче — во многом из-за иного менталитета и иной системы ценностей.

Экономика — не единственный спектр планетарно-разрушительного за­падного влияния. Крайне отрицательным становится западное влияние на остальной мир и в системе ценностей. Истоки этого воздействия во многом коренятся в экономике, но не только в ней.

Прошли времена, когда генетическая ценностная ущербность Запада, источаемая ажиотажной коммерциализацией и утилитаризмом, была терпи­мой и компенсируемой. В прежние времена ее духовная деструктивность блокировалась влиянием церкви, сохранявшимися с феодальных времен по­нятиями о чести и благородстве, наконец — высоким (во многом перенятым от утрачивавшего свой былой авторитет духовенства) интеллектуально­нравственным авторитетом мыслителей, писателей и деятелей искусства. Ныне оборотная (теневая) сторона ценностей Запада разрослась до опасных и уже не балансируемых пределов, тем более что сфера творческой, в част­ности интеллектуально-художественной деятельности быстро коммерциа­лизируется, а значит — выхолащивается. Особенно деструктивной является тенденция безудержного потребительства, заложенная в самих регуляторах

Западной цивилизации, осмыслившей самое себя в послевоенные десятиле­тия в качестве «общества массового потребления».

Характер непрерывных перемен, присущий ныне западному потребите­льству, стал фактором разрушения не только экономики и окружающей сре­ды, но и духовно-нравственных ценностей. И это естественно, ибо поведен­ческие стереотипы, а равно и психика, не могут приспособиться к мелькаю­щим переменам в этой области. К тому же гонки за взаимно вытесняющими потребительскими увлечениями становятся всепоглощающими со стороны энергии людей и ресурса их времени. Особенно изнурительны они для не­желающего отставать от моды молодого поколения. Тут ценностные ориен­тации подвергаются неизбежной ломке и следующему за ней смысловому выхолащиванию.

Для многих, если не для большинства, непосильным, а то и, как им ка­жется, ненужным, становится само освоение духовно-нравственных ценно­стей. Ибо энергия, необходимая для этого, и отвлекается, и поглощается процессами освоения престижных потребительских благ и квазиценностей, навязчиво рекламируемых средствами массовой информации.

В итоге катастрофично расширяется пространство бездуховности; с аре­ны сходят подлинные ценности — источники духовного и нравственного обогащения; их заменяют подделки и суррогаты. Деяния духа и гражданст­венности все чаще подменяются низменными инстинктами. Искусство вытес­няется разного рода «квази-», рассчитанными на подкорку, на манипулирова­ние психикой, на освоение «ценностей» опустошающей массовой культуры.

Эрозия западных ценностей все более углубляется и распространяется по планете и на почве тотальной западной коммерциализации. Известно, что коммерческая акцентуация Запада отнюдь не есть ценность «общечелове­ческая»; она, будучи замешанной на особом неповторимом западном рацио- нал-утилитаризме, есть враг морали и духовности. Уже одно лишь проникно­вение коммерции на телевидение способствовало нарастанию того духовного кризиса, который К. Поппер назвал смертельной угрозой для существования «открытого общества». С коммерцией и разгулом бездуховного потребительс­тва и утилитаризма решающим образом связаны и такие заполнившие Запад­ный мир пороки, как наркомания и культ насилия, разросшаяся кримино- генность, другие выбросы подземного мира страстей.

Естественно, что изменение соотношения в западных ценностях балан­са добра и зла все больше меняет характер восприятия западного образа жи­зни другими цивилизациями. Выплескивание накопленных на Западе ква­зиценностей и пороков заведомо губит одних, попавших в капкан бездухов­ного потребительства, и вызывает сопротивление и отторжение у других, способных опереться на собственные духовно-нравственные устои и проч­ные традиции, оберегающие от деградации.

В определенном смысле мощное духовное возрождение Индии конца XIX в. — первой половины XX в. (начиная с «Бенгальского возрождения», символом и наиболее многогранным выразителем которого стал Р. Тагор) было «спровоцировано» вызовом потребительских, утилитарных соблазнов капитализма. В не меньшей степени это относится и к российской культуре второй половины XIX в. — начала XX в., в значительной степени сметенной волной куда более резкого и грубого неприятия ценностей капитализма.

Понятно, что беспардонное, деструктивное воздействие коммерциона- лизированно-потребительского менталитета Запада, в особенности в его североамериканских формах, осложняет как межстрановое, так и межциви­лизационное взаимодействие. Положение усугубляется нарастающей претен­зией Запада (особенно США) на гегемонию, а также увязкой западной по­мощи с требованием немедленного переустройства жизни по стандартам Запада (что в принципе невозможно в силу и различного историко-цивили­зационного опыта с соответствующими ему традиционными ценностями и установками, и отсутствия в этих странах подходящих для такой реорганиза­ции условий в данный момент).

Последствия оказываются печальными. Это — или экономическая и цен­ностная катастрофа — как, например, у нас; или воспроизводство под этикет­ками «президентов», «парламентов», «республик» и пр. политических уродцев и чудовищ — как в Африке, где предпосылки прозападного переустройства явно не созрели (вспомним хотя бы И. Амина в Уганде или Ж. Б. Бокасса в Центральной Африке). При этом первое и второе, как правило, естественным образом сочетаемо. Не зря Ж.-Ж. Руссо оговаривался: демократия рассчитана на богов. Это преувеличение есть и предупреждение.

Как видим, доминанта Западной цивилизации — обоюдоострое оружие. Запад облагораживает, приобщая к благам и свободам, и разрушает — в том числе традиционные, подчас жизненно важные ценности. И при этом и то и другое воздействие весьма дифференцированны. Так, в тенета бездуховнос­ти и нравственных пороков, экспортируемых с Запада, чаще всего попадают экономические банкроты, опустившиеся во многом из-за следования реко­мендациям того же Запада.

Внешне кажется противоположным реагирование на экспансию Запада стран, ощетинившихся в порыве отторжения западных ценностей. Но, как правило, и здесь подобная реакция — следствие неразвитости, экономичес­кой слабости и нищеты (как в Судане или на Кубе). Результат разрыва с За­падом — частичная деградация, проявляющаяся в архаизации экономики и культуры, политических институтов и пр. Примеры тому находим даже в Юго-Восточной Азии: Мьянма (Бирма).

Парадоксально, что наиболее благоприятное влияние Запад оказывает на тех, кто впервые за последние четыреста с лишним лет дерзнул превзойти его в типе и модели экономического роста. Речь идет о странах «экономиче­ского чуда» Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, где успех хотя и до­стигнут на незападной системе ценностей, но при том и при восприятии луч­шего от Запада.

Здесь, в этом особом регионе планеты, налицо успехи частичной вестер­низации — экономической, политической и социальной, но без восприятия многого из того, что в местных условиях могло бы оказаться разрушитель­ным. Индивидуум здесь — в отличие от ситуации индивидуалистического Запада — не является отчужденным и одиноким; его греет тепло патернализ­ма и коллективизма, взаимного уважения поколений, почитания личных отно­шений и управленческой иерархии. Здесь пресекается чрезмерное потребите­льство, причем во многом — через реанимирование аскетического опыта про­шлых лет. В целом же на конфуцианско-буддийском Востоке притормаживают и часто отклоняют именно то, что Запад усиленно навязывает другим мирам

как обязательные рецепты вестернизации. И это обстоятельство, а равно и не­ординарный собственный опыт, дают эффект не только экономический.

Сегодня мы являемся свидетелями явного разнобоя и замешательства в выборе мировых цивилизационных ориентиров и соответствующих регуля­ций. От общепланетарного, и, как казалось — безальтернативного — стрем­ления незападных цивилизаций в сторону Запада не осталось и следа.

Эпигонство и благоговейно-восторженное отношение к западным цен­ностям, как и к сугубо западным (или квазизападным) моделям, стало уде­лом лишь некоторой части незападных стран, растерявшихся от шока пере­мен, ошалевших от витринного эффекта, растерявших «по дороге», на «кру­тых поворотах истории», свой потенциал и способности к самостоятельным реформаторским действиям. Да еще значительного круга всесторонне зави­симых от Запада примитивных полуплеменных сообществ, часто не дозрев­ших до цивилизационных перемен (в основном — стран Африки).

Остальной же незападный мир то ли отторгает навязываемую вестерни­зацию как пагубную, то ли по-своему ее ассимилирует. При этом выхолащи­вается по ходу освоения в западных рекомендациях именно то, что для само­го Запада является чуть ли не главным. Это касается не только отрицатель­ных сторон экономических и социальных механизмов регулирования, но та­кже «экспортируемых» вестернизованных ценностей, провоцирующих все то, что принципиально отвергалось традициями Востока, — погоня за нажи­вой, успех любой ценой и т. д.

В целом же человечество хотя и медленно, но все более основательно тя­нется к тем цивилизациям, которые не только обеспечивают технологичес­кий прогресс, но и противостоят разрушению культурного пространства, эс­калации вестернизированных пороков, обеспечивают социальное, духовно­нравственное здоровье и стабильность. Все меньше стран хотят быть жалким подобием Запада. Это надо учесть и нам. Однако беда в том, что мы не осоз­наем, в какой степени не являемся «западными». Похоже, что мы становим­ся свидетелями первых заморозков Западной цивилизации — того «заката Запада», который столь патетически предсказывался О. Шпенглером, а до него предвещался русскими славянофилами и поздним А. И. Герценым, Н. Я. Данилевским и К. Н. Леонтьевым, а, в известном смысле, и отрицав­шим буржуазные ценности (но не усматривавшим им альтернативы в других цивилизациях) К. Марксом.

Начинает сбываться и пророчество С. Хантингтона, писавшего, что по мере ослабления силы Запада будет уменьшаться и привлекательность запа­дных ценностей и культуры, что Западу придется привыкать к тому, что он уже не в состоянии, как раньше, навязывать свои ценности незападным об­ществам. Но мы упрямо стремимся на Запад, как будто нас там кто-то ждет. И, похоже, еще долго будем идти туда, даже оглядываясь на Восток. Потому что мы все же более «западные», нежели представители других регионов планеты вне североатлантической ойкумены с ее австралийско-новозеланд­ской филиацией. Важно только при этом быть самими собой, и не только в на­циональном, но и в цивилизационном смысле. Ибо величайшее, хотя и отвер­гаемое нашими полуобезумевшими реформаторами, откровение планетарных трансформаций последних лет заключается в том, что преуспевает тот, кто сам изобретает велосипед! Кто живет по-своему, а не просто «как все».