Субсахарская Африка после деколонизации: специфика этносоциополитической структуры

Освобождение от колониальной зависимости на рубеже 60-х годов на­шего века народов Тропической Африки было завершающим и наиболее мощным по звучанию аккордом деколонизации: свыше четырех десятков независимых и в подавляющем большинстве прежде не существовавших го­сударств возникло на развалинах колониальных империй Англии, Франции, Португалии.

Оказавшись в столь беспомощном состоянии, новые африканские госу­дарства стали предпринимать попытки самоопределения. Но на какой осно­ве? Естественной традиционной основой были племенные связи, общин­но-клановые структуры самоуправления, принципы социально-корпора­тивных и патронажно-клиентных взаимоотношений. Все это сыграло свою роль в процессе становления африканской государственности, но роль эта была скорее негативной, нежели позитивной, ибо апелляция к традиции не столько сплачивала жителей нового государства, сколько разъединяла их по племенному, клановому либо земляческому признаку. Поэтому нужна была весомая альтернатива традиционной основе. Эта альтернатива и была выра­ботана десятилетиями усилий колониальной администрации, немало сде­лавшей для того, чтобы воспитать в колониях будущую правящую элиту, по­литически ориентированную на нормы и принципы соответствующей мет­рополии. Речь идет прежде всего о нормах и принципах буржуазной парла­ментарной демократии, основанной на фундаменте из рыночно-частнособ­ственнических отношений, гражданского общества и правового государства.

Разумеется, ни того, ни другого, ни третьего во вчерашних колони­альных территориях Тропической Африки не было. Все это следовало создать заново, как заново создавались и сами государства, границы которых опре­делялись не этническими или природными факторами, но исключительно случайностью колониального захвата. Понятно, что при этом родственные племенные группы оказывались в различных государствах, а неродственные и даже враждующие между собой соединялись жребием судьбы в одном. Ло­гично, что это влекло за собой и вплоть до сегодняшнего дня порождает массу проблем, а то и ведет к кровавым межплеменным столкновениям, раздираю­щим многие молодые государства Африки. Один из последних впечатляю­щих тому примеров — кровавый межэтнический конфликт в Межозерье, стоивший жизни сотням тысяч людей ^[217]. Но справедливости ради необходи­

мо заметить, что в создании столь характерной для всего Черного континен­та ситуации не было произвола коварных колонизаторов, хитроумно следо­вавших классическому принципу «разделяй и властвуй». Отнюдь. Просто иного варианта формирования государственности в Тропической Африке 60-х гг. нашего века не было.

Раздел Африки между западноевропейскими державами породил совре­менные границы ее государств, соответствующие вчерашним колониальным территориям. Колониальная администрация в рамках каждой из такого рода территорий немало, как упоминалось, делала для того, чтобы приобщить племенную знать к ценностям, которые предпочитались в Европе. Образо­ванные африканцы, выпускники Кембриджа, Оксфорда и Сорбонны, посте­пенно, поколение за поколением, обретали уважение к этим ценностям, что и неудивительно; противостоять им могли лишь традиционные нормы аф­риканской жизни, для создания устойчивой политической структуры, как правило, не приспособленные.

Сказанное не значит, что образованная элита пренебрегала традицией. Напротив, она уважала ее и опиралась на нее. Эта опора и сыграла свою роль в 60-е гг., когда от лозунга «Независимость при жизни настоящего поколе­ния!» африканцы перешли к более радикальному — «Независимость немед­ленно!» — и добились своего.

Но это было лишь первым шагом новых государственных образований. Далее следовал выбор пути, кое-где приведший к смене приоритетных ориентаций. Однако вне зависимости от того, какой путь был избран, как и когда этот выбор менялся — если он вообще менялся, — каждая из молодых стран Африки прошла свой нелегкий и в какой-то мере общий для всех них путь становления государственности.

Государства Транссахарской Африки можно разделить на несколько ре­гиональных групп, как то страны Западной, Центральной, Восточной (с ос­тровами в Индийском океане) и Южной частей Черного Континента.

К группе страны Западной Африки относятся те, что лежат к западу от Нигера и Нигерии. Это: Бенин, в прошлом — Дагомея, прежде французская колония, ставшая независимой республикой в 1960 г.; Буркина-Фасо, быв­шая Верхняя Вольта, принадлежавшая Франции, республика — с 1958 г., не­зависимое государство — с 1960 г.; Гамбия, в прошлом французская колония, получившая независимость в 1965 г.; Гана, некогда знаменитая английская колония Золотой Берег, стала независимой республикой в 1960 г; Гвинея, бывшая Французская Гвинея — добилась независимости в 1958 г.; Гви­нея-Бисау, известная прежде как Португальская Гвинея и обретшая незави­симость в 1973 г.; острова Кабо-Верде, в прошлом португальские острова Зе­леного Мыса, обретшие независимость соответственно 1975 г.; Кот-д’Ивуар, в прошлом французский Берег Слоновой Кости, — независимая республика с 1960 г.; Либерия, государство потомков американских рабов-переселенцев,

имела конституцию еше в 1847 г.; Мали — бывшая французская колония, стала независимой республикой в 1960 г.; Сенегал — одно из древних госу­дарственных образований Западной Африки, обладавшее определенными привилегиями и в годы французской колонизации — стал независимой рес­публикой в 1960 г.; Сьерра-Леоне, в прошлом форпост англичан в Западной Африке, независимая страна с 1961 г.; Того, сперва немецкая, а со времен Первой мировой войны французская колония, ставшая независимой рес­публикой в 1960 г.

За исключением Мали, названные страны территориально сравни­тельно невелики, а некоторые и вовсе малы. Не считая Ганы, их население не превышает 10 млн чел., часто значительно меньше. Но зато многие из них принадлежат к числу относительно развитых или, во всяком случае, более успешно развивающихся, чем многие другие на Черном континенте. Это в немалой мере обусловлено их выгодным географическим расположением, частично также древними традициями государственности, старинными торговыми связями с миром ислама и исламизацией, пусть слабой и не всеобщей.

Кроме Либерии, все государства Западной Африки — бывшие колонии Англии, Франции и Португалии. Впрочем, принципиальной разницы между вчерашними колониями и Либерией с точки зрения стабильности конститу­ционных и иных буржуазно-демократических институтов нет. В Либерии, имевшей конституцию еще полтора века назад, те же военные перевороты и жестокие межплеменные столкновения, что и в других странах Африки, а образцом политической стабильности и уважения к буржуазно-демократи­ческим принципам жизни может считаться Сенегал, где колонизаторы чув­ствовали себя в свое время наиболее прочно. Напрашивается вывод о явной пользе колониализма для политической стабильности вновь возникающих государственных структур современной Африки.

Еще одна бросающаяся в глаза закономерность: едва ли не половина из стран этого региона так или иначе отдала дань идеям марксистского социа­лизма, а некоторые из них зашли в свое время достаточно далеко в осуществ­лении преобразований по соответствующей модели. Хороших результатов это не дало нигде, и практически везде страны от упомянутой модели рано или поздно отошли, что поначалу заметно способствовало изменению си­туации в лучшую сторону. И еще об одном: и в странах, ориентировавшихся на марксистско-социалистическую модель развития, и в тех, что шли по буржуазно-демократическому пути, ощущается явная тяга к однопартийной системе. Многопартийность фиксируется как эпизод в истории той или иной страны, причем нередко с неудачным исходом.

Обратим теперь внимание на то, как все эти закономерности и особен­ности развития проявили себя в иных регионах Африки к югу от Сахары и начнем со стран Центральной Африки. К этой группе молодых государств Африки относятся как расположенные к востоку от западноафриканских страны суданского пояса, так и несколько экваториальных. Это: Габон, кото­рый прежде был французской колонией, получившей независимость в 1960 г.; Демократическая республика Конго, в прошлом Заир, а до того — Бель­гийское Конго, затем Конго со столицей Леопольдвиль (ныне Киншаса), —

крупное государство центральноафриканского региона, ставшее независи­мым в 1960 г.; Камерун, до Первой мировой войны немецкая, а затем фран­цузская колония, обретшая независимость в 1960 г.; Конго, в прошлом Французское Конго, затем Народная Республика Конго, обретшее незави­симость в 1960 г.; Нигер — бывшая французская колония, ставшая в 1960 г. самостоятельной республикой; прежде британская колония Нигерия — неф­тедобывающее и самое населенное из государств Африки, обретшее незави­симость в 1960 г.; острова Сан-Томе и Принсипи, ставшие независимыми от Португалии в 1975 г.; Центрально-Африканская республика (ЦАР), террито­рия ранее принадлежавшая Франции, ставшая независимой в 1960 г.; также прежде подвластный Франции Чад — независимая республика с 1960 г. и на­конец некогда испанская Рио-Муни — Экваториальная Гвинея, ставшая не­зависимой в 1968 г.

Если попытаться подвести общую черту, то картина окажется достаточ­но пестрой. Государства очень разные — и по размеру, и по населенности, и по уровню экономического развития, и по политической ориентации. Зас­луживает внимания Нигерия, которая, несмотря на спорадические военные перевороты, развивается относительно динамично. Удивляет маленькое прежде французское Конго, которое в условиях длительного марксис­тско-социалистического эксперимента и неэффективной экономики ухит­рялось не только сводить концы с концами, но и иметь относительно высо­кий (по африканским меркам) доход на душу населения.

Группа стран Восточной Африки демонстрирует еще большую степень различий, даже контраста, причем здесь отдельные государства (в частности Эфиопия, Сомали, Танзания, Мадагаскар) заметно выделяются на фоне ос­тальных, как бы выходят из общего ряда.

К группе восточноафриканских стран относятся: Бурунди — в начале прошлого века включенная в состав германской Восточной Африки, с 1923 г. ставшая подмандатной территорией Бельгии, а в 1962 г. — независи­мым государством; Джибути, прежде Французское Сомали, обретшее неза­висимость в 1977 г..; Кения, независимая от Великобритании с 1960 г.; Руан­да, исторические вехи которой совпадают с тем, что было сказано о Бурун­ди; Сомали, государство почти номинальное, ныне фактически поделенное между несколькими кланами, но признанное независимым от Великобрита­нии и Италии (эти страны контролировали, соответственно, северную и южную части его территории) в 1960 г.; Танзания, созданная в 1964 г. в резуль­тате объединения ранее британской, но независимой с 1961 г. Танганьики с прежде также подвластным англичанам островом Занзибар, получившим независимость в 1963 г. (едва ли не единственный случай, когда такого рода объединение оказалось жизнеспособным); бывшая британская колония Уганда, которая обрела независимость в 1962 г.; мусульманская Эритрея, ко­торая была отторгнута итальянцами у Эфиопии в конце XIX в. и была коло­нией Италии до 1941 г., в 1952 г. возвращена Эфиопии, но после продолжи­тельной борьбы добилась от нее независимости в 1993 г.; восточнохристиан­

ская Эфиопия — крупнейшая и древнейшая из стран региона, практически всегда (кроме нескольких лет итальянской оккупации перед Второй миро­вой войной и в ее начале) всегда располагавшая независимостью.

Особое место в рассматриваемом регионе занимает издревле заселен­ный, как отмечалось выше, преимущественно мигрировавшими сюда вы­ходцами из Юго-Восточной Азии, Мадагаскар, крупный остров к востоку от Африки, который обрел свою независимость от Франции в 1960 г. Следует также упомянуть о ряде островных государств — Реюньоне, Сейшелах, Комор­ских островах, Маврикии, которые являют собой небольшие независимые страны Восточной Африки, обретшие свою независимость сравнительно поздно, в 1968—1977 гг. (Реюньон остается в статусе заморского департа­мента Франции). Общими для всех этих маленьких государств являются их сравнительная молодость как независимых структур (это не относится к Реюньону), достаточно заметная степень политической стабильности и от­даленность от материка, что в немалой мере сказывается на их судьбах. Су­щественно заметить, что на Коморах преобладают арабы, на Маврикии — индо-пакистанцы, на Сейшелах и в Реюньоне — креолы-христиане.

Среди 13 больших и мелких стран региона в четырех крупнейших (Эфиопия, Сомали, Танзания и Мадагаскар) и по меньшей мере в двух осталь­ных (Сейшелы, Коморы) были предприняты попытки развиваться по марк­систско-социалистической модели, причем в трех случаях (Эфиопия, Тан­зания и Мадагаскар) это были длительные эксперименты, исчисляемые де­сятилетиями. Столь же длительным эксперимент мог бы оказаться и в Сома­ли, если бы политическая конъюнктура (конфликт с Эфиопией и желание получить поддержку у США) не побудила ее в сер. 70-х гг. сменить взятую ранее ориентацию. И только в Уганде, да и то с перерывами (в частности, период жестокой диктатуры И. Амина), функционировала многопартийная система.

Все крупные страны региона развиты слабо, имеют низкий уровень жиз­ни. Только некоторые из островов (Маврикий, Реюньон и Сейшелы) выде­ляются на общем безрадостном фоне в лучшую сторону. С оговорками это же можно сказать о Джибути. Чуть выше, чем в других крупных странах ре­гиона, уровень жизни в политически сравнительно благополучной Кении.

Страны Южной Африки, не говоря уже об ЮАР, несколько более разви­ты по сравнению со среднеафриканским уровнем, но у многих из них свои проблемы. К южноафриканскому региону относятся: Ангола, вчерашняя португальская колония, обрела независимость в 1975 г., после крушения са- лазаровского режима в Португалии; Ботсвана, в прошлом британский Бе­чуаналенд, с 1960 г. независимое государство в пустыне Калахари; Замбия, ранее подвластная англичанам Северная Родезия, в 50-х гг. включенная в состав Федерации Родезии и Ньясаленда и провозглашенная независимой республикой в 1964 г.; Зимбабве, в прошлом Южная Родезия (на территории которого находилось одно из древних государств Африки — Мономотапа), колонизированная, как о том шла речь выше, в конце XIX в. англичанами во главе с С. Родсом. После распада Федерации Родезии и Ньясаленда южно­родезийские белые власти, при поддержке ЮАР, в 1965 г. провозгласили не­зависимость, но против их правительства энергично выступили африкан­

ские национально-освободительные организации, объединившиеся в Пат­риотический фронт, и в 1980 г. добились победы; Малави, в прошлом Ньяса­ленд в составе подвластной Великобритании Федерации Родезии и Ньяс- ленда, стала независимой в 1964 г.; Мозамбик — еще одна крупная бывшая португальская колония, обретшая независимость в 1975 г. и имеющая сход­ную с Анголой судьбу; Намибия, до 1989 г. остававшаяся подмандатной тер­риторией ЮАР.

Особое положение на континенте занимает Южно-Африканская респуб­лика (ЮАР) — единственное на континенте современное развитое капита­листическое государство с многорасовым составом населения (из 36 млн на­селения около 5 млн белых, еще 4 млн — так называемые цветные, т. е. мулаты, и выходцы из Азии), о возникновении которого шла речь выше. Следует упомянуть также о Лесото и Свазиленде, формально независимых, соответственно, с 1966 г. и 1968 г. Оба королевства — их иногда именуют бантустанами, — будучи анклавами на территории ЮАР (впрочем, Свази­ленд граничит и с Мозамбиком), сильно зависят от нее, и значительная час­ть их населения уходит туда на заработки.

Итак, юг Африки — группа стран весьма разнообразного облика. Здесь и развитый промышленный многорасовый гигант ЮАР, и явственно тяготею­щие к нему и связанные с экономикой ЮАР небольшие государства Ботсва­на, Намибия, частично и Малави. Здесь и уникальный эксперимент Р. Му­габе в Зимбабве, сочетающий умеренные марксистско-социалистические установки с трезвым и основанным на рыночных реалиях расчетом, что поз­воляет добиваться заметных успехов в развитии. Здесь и истощившие себя в междоусобных войнах Ангола и Мозамбик.

В целом, учитывая оговорки относительно Зимбабве, юг Африки под­тверждает выводы, сделанные при изложении ситуации в иных регионах Африки южнее Сахары: попытки развиваться по радикальной марксист­ско-социалистической модели ведут к краху экономики и острому внутрен­нему кризису; не часто встречается и политическая стабильность. Специфи­кой региона является вынужденная связь большинства его стран с ЮАР, что, впрочем, способствует повышению жизненного уровня в этих странах.

Даже беглый взгляд на особенности истории сорока с лишним ныне не­зависимых государств Африки за десятилетия существования их независи­мой государственности позволяет сделать ряд наблюдений ¹.

Первое из них: весьма многие из стран Африки к югу от Сахары при вы­боре пути склонились в сторону марксистско-социалистической модели, но, за редкими исключениями, каждое из которых имеет свое объяснение (Кон­го со столицей Браззавиль, Зимбабве), этот выбор привел их к кризису, даже к краху. В одних случаях это случилось достаточно скоро, в других заняло десятилетия, однако конец режимов подобного рода всюду был одинаков.

Второе: почти все политические режимы новых самостоятельных госу­дарств оказались внутренне слабыми. Это проявлялось в их политической нестабильности, в обилии военных переворотов. На этом фоне политически

Васильев Л.С. История Востока. В 2-х тг. — М., 1988. — Т. 2. — С. 297—298.

стабильные структуры, чаще всего в весьма небольших странах, выглядят пусть и благоприятным, но все же исключением из общей нормы.

Третье: политическая нестабильность чаще всего была связана с внут­ренними противоречиями, с трибалистскими конфликтами. Попытки пре­одолеть их вели обычно к ликвидации многопартийности, а выход проти­воречий на передний план совпадал с требованиями многопартийности. В результате демократия по-европейски (многопартийность) в Африке ока­зывалась фактором политической нестабильности, ибо возрождала триба- листские и сепаратистские тенденции.

Даже самое поверхностное знакомство со странами неарабской Африки, точнее, с молодыми независимыми государствами, возникшими здесь после деколонизации, сразу же сталкивает с множеством проблем социального, политического, экономического, этнического и иного характера ^l. Африка южнее Сахары в этом смысле — туго затянутый клубок проблем, анализ каждой из которых существен для оценки ситуации в целом. Проблемы со­циальные среди них стоит вынести на передний план не потому, что они наи­более значимы, но из-за того, что социально-цивилизационная отсталость лежит в фундаменте современной Африки, являясь первопричиной всех ос­тальных ее проблем, прежде всего — сложностей ее независимого существо­вания и развития.

Африка южнее Сахары — в отличие от большинства стран Азии и даже от северной арабской части той же Африки — еще в недавнем прошлом была океаном первобытности и полупервобытности, морем этнических общнос­тей, многие из которых еще не достигли в своем развитии уровня структури­рованного племени, т. е. устойчивых протогосударственных племенных об­разований во главе с вождями. Однако даже этот уровень означал для афри­канцев доколониальной эпохи не более чем стандарт полупервобытности. Лишь в немногих ее регионах, в основном благодаря транзитной торговле и влиянию извне, складывались прото- и раннегосударственные образования

См.: Община в Африке. — М., 1978; Африка: культурное наследие и современ­ность. — М., 1985; Васильев Л.С. История Востока. В 2-х тт. — М., 1988. — Т. 2; Африка: культура и общество. Этносоциальные процессы. — М., 1990; Николаева О.Л. Африка: опыт культурных преобразований. — М., 1991; Никифоров А.В. Община и государство в Тропической Африке. — М., 1991; Конакова Н.Б. Традиционные институты управления и власти. — М., 1993; Капитализм в Африке. Особенности и противоречия развития. — М., 1993; Племя и государство в Африке. — М., 1993; Племя и государство в Африке. Тради­ции и современность. — М., 1994; Человек в африканском обществе. — М., 1994; Африка: культура и общество (Исторический аспект). — М., 1995; Мир африканской деревни. Ди­намика развития социальных структур и духовная культура. — М., 1998; Социальный кри­зис в Африке. Есть ли выход? — М., 1999; Африка: особенности политической культуры / Ученые записки. Выпуск 12. — М., 1999; Африка: новые тенденции в экономической по­литике. — М., 2000; Гевелинг Л.В. Клептократия. Социально-политическое измерение коррупции и негативной экономики. Борьба африканского государства с деструктивными формами организации власти. — М., 2001; Федерализм и региональная политика в по­лиэтничных государствах. — М., 2001; Высоцкая НИ. Эволюция национализма в Тропи­ческой Африке. XX в. — М., 2003; Френкель М.Ю. Африканский национализм как идеоло­гия. — М., 2003; Африка: власть и политика. — М., 2004; Садовская Л.М. Становление и развитие парламентаризма в Африке. — М., 2004.

чуть более высокого уровня. Но и они, как правило, были хрупки и сущест­вовали, как правило, не слишком долго. К числу исключений можно отнес­ти, например, Эфиопию, хотя и здесь требуются оговорки.

О причинах социально-политической отсталости уже говорилось. Здесь же следует более детально рассмотреть формы социальной структуры, ибо именно эти формы определяют многое из того, что характерно для совре­менной Африки. Основной формой социальной организации здесь были, как и повсюду, семья и община. Но и то, и другое было всегда опутано ог­ромным количеством иных социальных связей, начиная с родовых (патри- и матрилинейных) и кончая земляческими, половыми (мужские союзы), воз­растными (возрастные классы) и т. п. Среди них едва ли не ведущую социаль­ную роль издревле играли клановые связи, объединявшие друг с другом группы родственных по определенной, чаще всего по мужской линии семей, а также связи патронажно-клиентного типа.

Все эти связи в условиях привычной патриархально-первобытной жиз­ни служили важному делу устойчивости общества. Они были элементом об­щей культуры отношений, регулировали эти отношения и обеспечивали ста­бильное их существование и воспроизводство. Каждый рождавшийся чело­век с малолетства хорошо знал свое место в этой не столь уж сложной соци­альной сети, возникавшей в результате переплетения связей различного ти­па. А так как упомянутая сеть была практически единственной знакомой ему, — ибо административно-политической системы в подавляющем боль­шинстве африканских обществ просто не существовало (ее функции как раз и исполняла, причем достаточно успешно, сеть социальных связей), — то неудивительно, что соответствующим образом формировался культурный стереотип и менталитет.

Дело в том, что все связи и вся их сеть в целом были не только знаками, обозначавшими место каждого в системе взаимоотношений: кому за кого выходить замуж или на ком жениться, от кого ждать помощи в случае беды, с кем в первую очередь объединяться в момент опасности и т. п. Значимость социальной сети была обширнее и весомее: она как бы навечно закрепляла каждого среди своих. Практически это означало, что от своих уйти нельзя, что каждый всегда и при любых обстоятельствах зависит от своих и связан с ни­ми множеством жестко фиксированных стандартом нитей.

Хорошо это или плохо — вопрос бессмысленный. Такого рода связь рождена условиями первобытной структуры и является фактом бытия, не­рушимой и непререкаемой традицией, причем свойственной отнюдь не толь­ко африканцам, но и многим другим первобытным и постпервобытным эт­носам. Но в традиционных цивилизациях связи описываемого типа, посте­пенно трансформируясь под воздействием динамики политического и экономического развития, понемногу и достаточно гармонично на протя­жении веков дополнялись, а затем и во многом замещались связями иного типа, свойственными развитому государству, и тем самым теряли свое пер­воначальное значение, обретая иную форму — форму социальных корпо­раций (община, клан, секта, цех, землячество, каста и др.), о месте которых в традиционном восточном обществе специально говорилось в предыду­щих главах.

Не то в Тропической Африке. Здесь сильных государств не было, а пото­му и не возникали сотрудничавшие с властью социальные корпорации. Точ­нее, эти корпорации или потенциальные их зародыши как раз и переплелись в ту социальную сеть, о которой идет речь и которая выполняла функции и корпораций, и административно-политической власти одновременно. Но принципиальным отличием типичной для африканцев социальной сети как раз и является то, что определяет ее отсталость: она безразлична к надоб­щинным политическим административным отношениям и фиксирует не­зыблемость принципа «каждый прежде всего среди своих и для своих».

Казалось бы, что тут особенного?! Тем более, что нечто в этом роде мож­но встретить у многих народов мира — достаточно вспомнить, к примеру, о горцах Кавказа и о многих странах Азии. Но особенное все-таки есть, вклю­чая и степень силы упомянутой социальной сети, дающей много очков впе­ред даже спаянным традицией кровной мести социальным обязательствам тех же кавказских горцев. Это особенное в той роли, какую играют в Тропи­ческой Африке патронажно-клиентные отношения, в принципе хорошо знакомые и многим другим народам.

Вообще-то отношения патрон—клиент базируются на классических реципрокных связях. Но будучи включены в сложную социальную сеть взаимных обязательств, они обретают новые и более жесткие очертания постоянных взаимоотношений между старшими и различными категория­ми младших. Старший по возрасту, по социальному положению, по счету в системе родства автоматически оказывается и более зажиточным, и обла­дающим авторитетом среди окружающих, и в конечном счете носителем власти. В процессе трибализации примитивных этнических общностей именно эти старшие становятся вождями и королями, главами племен. Но далеко не всегда за этим следует становление государственных админист­ративно-политических связей. Очень часто альтернативой их в африкан­ских раннеполитических структурах оказываются именно традиционные патронажно-клиентные отношения, включенные в привычную соци­альную сеть.

Суть отношений, о которых идет речь, сводится к тому, что каждый в рамках этой социальной структуры имеет свою строго определенную нишу, обусловленную многими жестко фиксированными параметрами. Соответ­ственно своей нише каждый имеет право на строго определенную долю со­вокупного общественного пирога. Вся эта практика складывалась веками, освящена традицией и потому весьма прочна, закреплена в умах африканцев социопсихологическими стереотипами. Жить нужно и можно только и именно так — и не иначе. В этом суть стереотипов. И они, естественно, не могут не оказывать своего влияния на жизненные реалии. Особенно отчет­ливым это становится и проявляет себя, когда речь заходит о столкновениях интересов «своих» и «чужих». А такого рода столкновения в современной Африке на каждом шагу, если вспомнить о том количестве племен и пле­менных групп, которые обитают на обширных территориях Африки южнее Сахары и из причудливого конгломерата которых по прихоти судьбы состав­лены все современные африканские государства. Это вплотную сталкивает нас с проблемами этническими.

Этнические проблемы в Тропической Африке необычайно обострились именно после обретения новыми странами их государственности. За редки­ми исключениями типа воссоединения части Восточной Нигерии с Камеру­ном в результате плебисцита, этнические проблемы и нагнетание в связи с ними напряженности, а также все проявления этих проблем, имеющие в современной политологической лексике сводное наименование трибализм (трайбализм), — это стремление «своих» противопоставить себя «чужим» и добиться в чем-то лучших позиций и вообще жизненных условий, чем имеют другие.

Иными словами, этнические проблемы сродни сепаратистским устрем­лениям, что при благоприятных условиях может вылиться в политический сепаратизм, как то случилось с Биафрой в Нигерии в конце 60-х гг. или с Катангой (Шабой) в Заире в 60-х и повторилось в 70-х гг. Иногда этничес­кие противопоставления усугубляются религиозным антагонизмом, однако в Африке южнее Сахары религиозные конфликты явно отступают на задний план перед этническими, может быть, из-за недостаточной эффективности и христианства, и ислама в этих странах (господствующая же здесь местная религиозная система, обычно неточно именуемая анимизмом, этнически нейтральна и потому не накладывает своего отпечатка на национальные конфликты).

Всего в Африке, по данным специалистов, насчитывается три — пять сотен этнических групп различного размера, от многомиллионных до весьма малочисленных. Каждая группа имеет свой язык — по языку они и класси­фицируются. Логично и понятно, что каждому этносу дорог свой язык, и это одна из важных причин (хотя и не единственная) того, что государственным языком в описываемых молодых государствах обычно становился не язык какого-либо из этносов, хотя бы численно преобладающего, но чужой язык, язык колониальной метрополии. Образованные люди, городское население (а оно численно и в процентном отношении очень быстро растет) говорят чаще всего по-английски, по-французски, по-португальски — в зависимос­ти от того, чьей колонией была та или иная страна в прошлом. Впрочем, это немаловажное обстоятельство никак не исключает того, что вне пределов города и в домашних условиях в городах те же люди, как правило, говорят на родном языке, который является важнейшим для них этноидентифицирую­щим привнаком.

Нормой едва ли не для всех молодых независимых африканских госу­дарств является то, что деревня остается этнически цельной, населенной данным племенем, его представителями, тогда как город, напротив, полиэт- ничен. Это, впрочем, никак не исключает того, что и в городе, особенно боль­шом, приходящие из деревень новопоселенцы стремятся селиться земля­ческо-племенными коллективами, образуя соответствующие районы, мик­рорайоны или кварталы. Неудивительно в этой ситуации и то, что триба­лизм сильнее и жестче проявляет себя не в деревне, где соседние поселки, населенные разными этническими группами, вполне могут длительно и бес­конфликтно сосуществовать (им, собственно, чаще всего нечего делить — у каждого своя земля, а то и своя природная ниша), но именно в городе, где этнические процессы и проблемы тесно переплетаются с политическими и экономическими.

Еще более очевидной этническая основа проявляет себя в тех случаях, когда в государстве разгорается внутренний конфликт. О сепаратистских конфликтах в этой связи уже упоминалось. Но ими одними дело отнюдь не ограничивается. Вспомним Анголу, где полтора десятилетия существования этого одного из наиболее молодых независимых государств Африки шла ос­трая борьба между, казалось бы, двумя политическими группировками, одна из которых ориентировалась на социализм и СССР, а другая — на капита­лизм и помощь со стороны ЮАР, а также США. Если изменить объект наб­людения и, оставив в стороне верхние эшелоны власти и высшие политичес­кие задачи, обратить внимание на тех, кто воевал, то окажется, что за Луан­дой и ее властями шли одни племенные группы, а за Савимби — другие, эт­нически близкие именно ему. И так в основном везде. И кровавый И. Амин в Уганде опирался на поддержку своего племени и был изгнан из страны тогда, когда лидеры иных этнических групп той же Уганды сумели, правда, с помощью соседей, одолеть его и его сподвижников.

Трибализм — это своего рода знамя, символ современной Африки. Гор­диться им не приходится, но и обойтись без него никто не может. В дни во­оруженных конфликтов он выходит на передний план в его наиболее резкой форме, генетически восходящей все к тому же классическому и всем понят­ному членению на «своих» и «чужих». Но и в дни относительной стабиль­ности он незримо присутствует в каждой из стран, накладывая свой весо­мый и очень заметный отпечаток на ее жизнь, в первую очередь политичес­кую, хотя и не только.

Стоит заметить, что лидеры африканских государств лучше других по­нимают это и со своей стороны делают все, чтобы держать трибализм в приемлемых рамках. Совсем обойтись без него они не в состоянии — на ко­го еще им опереться в трудную минуту, как не на своих? Ведь сколько-нибудь развитой и устоявшейся социально-классовой структуры ни в одном из мо­лодых африканских государств, о которых идет речь, пока нет. Она, эта структура, в лучшем случае только формируется, да и то далеко не везде. Как конкретно это достигается и в чем проявляется?

Прежде всего, на передний план выходят все те же патронажно-клиент- ные связи, вся та сеть традиционных социальных взаимоотношений, кото­рая столь привычна для африканцев с их полупервобытным менталитетом. Можно сказать, что эта сеть не просто целиком переносится из деревни в го­род, но в условиях крупномасштабной городской жизни как бы заново вос­создается. Далеко не случайно один из африканских политологов как-то да­же заметил, что трибализм в этом смысле является для Африки чем-то ис­кусственным, заново созданным для нужд правящей элиты. При всей рис­кованности такого рода тезиса в целом, в нем немало от истины. Дело в том, что эта сеть приходит в город не просто с земляками того или иного из поли­тиков. Она действительно переносится и к тому же обрамляется новыми, еще более надежными скрепами.

Система личных связей формируется как за счет действительных род­ственников и соплеменников, которые приходят из родных мест в город и, естественно, оказываются клиентами своего добившегося сколько-нибудь заметных политических либо иных успехов соплеменника, становящегося

их патроном, так и за счет адаптации различного рода аутсайдеров, поче­му-либо выпавших из собственной кланово-племенной структуры случай­ных лиц, также изъявивших готовность стать клиентами влиятельного пат­рона. Возникает надежный социальный механизм на племенной (частично псевдоплеменной, адаптированной) основе, который является элементом все той же трибалистской практики.

Чем выше на политической лестнице стоит патрон, тем мощнее его клиентелла, тем крепче и шире, разветвленней его опирающийся на родное племя клан. А все это в порядке обратной связи влияет на рост политичес­ких потенций патрона. И если мысленно представить себе, что такова в принципе социально-трибалистско-политическая структура в любом из не­зависимых государств современной Тропической Африки, то мы и получим политическую администрацию, состоящую из ряда соперничающих влиятель­ных деятелей, каждый из которых опирается на свой клан, на своих клиен­тов и, в конечном счете, на свое племя. В крупных племенных группах может быть ряд аналогичных структур — скажем, по числу подразделений племени. Но в конечном счете главное состоит в том, что принцип создания политических структур и функционирования политической элиты именно таков.

Специалисты давно обращали внимание на то, что стоит кому-либо из политиков в той или иной африканской стране получить, скажем, минис­терский пост, как он тут же заполняет это министерство своей родней, со­племенниками. И это не только не удивительно (удивительным это может показаться лишь незнакомому с африканскими реалиями иностранцу), но, напротив, закономерно.

Во-первых, потому, что традиционные нормы реципрокности и социаль­ных связей вынуждают того из родни и соплеменников, кто поднялся по со­циально-политической лестнице выше других, позаботиться о своих ближ­них. И эти ближние в такого рода случаях не церемонятся. Они окружают преуспевшего родственника, объявляя себя его клиентами и законно требуя за это места, должности, вспомоществования и т. п.

Во-вторых, клиенты такого рода — это и есть привычная в Африке со­циальная опора каждого высокопоставленного представителя элиты. И ес­ли ты получил министерство — оно твое в буквальном смысле этого слова. Ты не только можешь, ты обязан отдать должности в нем своим клиентам. Неважно, могут они выполнять при этом необходимые функции или нет. Гораздо важнее то, что это твои люди, на которых ты всегда можешь поло­житься.

Трибализм, обусловивший функционирование и даже господство по­добного рода кланово-патронажных структурных ячеек в политической жизни едва ли не всех стран Африки, оказал свое решающее воздействие и на выживаемость тех или иных форм политического режима в независимых странах Африки. Обратим внимание на два аспекта режима — характер госу­дарства и проблему многопартийности.

В современной Африке республиканская форма правления абсолютно доминирует. Правда, есть мелкие королевства типа Лесото и Свазиленда, где временами тот или иной правитель типа Бокассы объявлял себя монархом,

даже «императором». Но все это скорее карикатура, нежели норма. Нормой оказалась республика — и это при всем том, что Британия, одна из главных колониальных держав, была и формально остается монархией. Да и во всех африканских странах до колонизации и во времена колониальной зависи­мости всегда хватало, и сегодня есть немало королей и вождей с явно монар­хическим стилем существования и соответствующим менталитетом их пле­менного окружения.

Причина обозначенного явления видна невооруженным глазом и срод­ни тому, о чем уже говорилось в связи с упоминанием о государственном языке. Любой вождь или король, став во главе нового государства, уже од­ним этим восстановил бы против себя все те племена, к которым он не при­надлежит и по отношению к которым заведомо является чужим — со всеми вытекающими из этого негативными и политически дестабилизирующими последствиями. Отсюда логичный вывод: нужна не монархия, а республика; во главе страны должен быть не обожествленный несменяемый монарх, но избранный большинством сменяемый президент.

Президент в большинстве стран современной Африки — это не сколько символизирующая государство политическая фигура, сколько фиксирован­ный результат определенного общественного компромисса, баланса полити­ческих сил. Разумеется, бывают случаи, когда во главе того или иного госу­дарства оказывается выдающаяся личность, как, например, Л. Сергор, чьи деяния как бы возносят ее над племенными предпочтениями, выносят за скобки элементарных политических расчетов. Но это — своего рода выход за пределы нормы, пусть даже выход желанный и благотворный для страны, хотя и не всегда. Нормой же остается баланс сил, и это убедительно прояв­ляет себя в тех случаях, когда на смену выдающейся личности в той же стра­не приходит обыкновенная.

Наряду с президентской практически во всех молодых государствах Африки принята парламентская форма правления. Парламенты во всех воз­можных модификациях — национальные собрания, палаты представителей, национальные ассамблеи, революционные советы, даже советы вождей, как демократически избранные, так и порой наспех скомплектованные, соз­данные по воле военных диктаторов,— неизбежная и немаловажная часть политической власти почти во всех африканских странах. У этих предста­вительств может быть весьма разная доля власти, от почти полной до едва заметной консультативной. Но их объединяет нечто общее: все они яв­ляются более или менее точным инструментом, отражающим совокупность этнических групп данного социума, а также соотносительную силу и зна­чимость каждой из упомянутых групп. Можно сказать и более определенно: парламентарное представительство такого типа, о котором идет речь, яв­ляется необходимым условием нормального осуществления политической администрации в стране, без него сколько-нибудь эффективная власть вооб­ще невозможна.

Казалось бы, все сказанное должно по логике вещей вести к практике политического плюрализма и к системе многопартийности. Многопартий­ность как таковая присуща любой нормальной парламентарной демократии. А уж Африке с ее групповыми интересами вроде бы сам бог велел быть мно­

гопартийной. Между тем на деле все не так. Многопартийность как полити­ческая система не только не распространена, но и с трудом находит себе место в молодых странах. Даже напротив, практика показывает, что эта сис­тема вредна и деструктивна, во всяком случае на раннем этапе становления государственности.

Нетрудно понять, в чем дело: партии в рамках той структуры и той со­циальной сети, которые уже были охарактеризованы, неизбежно и очень быстро становятся племенными. Вместо партий появляются хорошо поли­тически организованные, противостоящие друг другу мощные этнополити­ческие организации, каждая из которых радеет за своих и претендует на мак­симум власти и влияния. В любой стране, где подобное происходило, дело шло, как правило, к дезинтеграции и политической нестабильности и обыч­но завершалось военным переворотом и запретом на деятельность партий. Правда, военные режимы с их однопартийными организациями типа народ­ных фронтов тоже на практике оказывались малоэффективными и обычно бывали нестабильными. Но одно преимущество таких режимов, как и фун­кционально родственных им революционных, марксистски ориентирован­ных, несомненно: это стремление и практическая возможность собрать под национально-революционными лозунгами все население страны, отодвинув на задний план этнические предпочтения и своекорыстные цели групп. Как правило, программы фронтов и общенациональных правящих партий край­не расплывчаты, как размыты сами эти организации по своей внугренней структуре (в некоторые из них автоматически включается все взрослое насе­ление страны). Но свое дело они делают. Впрочем, здесь необходимы ого­ворки и дополнительные пояснения.

Совершенно очевидно, что принятая практически всеми деколонизо- ванными странами система парламентарных режимов с президентской влас­тью и демократическими выборами, пусть даже не регулярными и далеко не всегда истинно демократическими, — это историческая неизбежность. Ни­какой иной системы власти молодые страны изобрести не могли, а принятая ими была хороша не только тем, что соответствовала этническому плюра­лизму в каждой из вновь возникших стран, но также и тем, что была неплохо известна и отработана веками в парламентской традиции Европы. С этой традицией была знакома получившая образование в метрополии правящая элита, которая, собственно, тот или иной политический режим и создавала, начиная с выработки (с помощью колониальной администрации или под ее влиянием) конституции. Но одно дело — респектабельная внешняя форма демократической президентско-парламентской республики и нечто совер­шенно иное — наполняющие эту форму жизненные реалии.

Совершенно очевидно, что реалии африканских стран не соответствова­ли принятой ими политической форме, во всяком случае в том смысле, что все тонкости процедуры и хитросплетения разделения властей — а на этом стоит любая развитая демократическая система власти — были чужды массе электората. Люди привычно шли за своими и голосовали за своих. Это ха­рактерно не только для Африки, но и для всего Востока, даже для Латинской Америки и многих постсоветских или балканских государств, т. е. встречает­ся практически везде, куда демократия была привнесена извне и где тысяче­

летиями до того господствовали привычные нормы командно-администра- тивной системы. Но специфика Африки в том, что в ней не была развита да­же эта самая командно-административная система. Альтернативой ее была уже упоминавшаяся социальная сеть, вписанная в привычную форму этно­центризма. И потому демократический плюрализм естественно и однознач­но принимал облик полиэтнической дезинтеграции и способствовал деста­билизации.

Однако отказ от политического плюрализма, ставший почти нормой в странах Тропической Африки, где многопартийность вначале решительно не привилась, имел свои существенные недостатки. Главными из них были даже не деспотизм и произвол власти — к этому на Востоке привыкли из­древле, — а то, что оппозиция лишалась голоса. Иными словами, немалая часть этнических групп оказывалась как бы отодвинутой от рычагов власти. Разумеется, им всегда предлагалась определенная доля формального соучас­тия в отправлении власти в пределах народного фронта либо правящей пар­тии. Но эта доля низводила оппозиционные группы на уровень несамостоя­тельных младших партнеров, что обычно рождало чувство неудовлетворен­ности, а то и обиды.

Отсюда — мощные взрывы недовольства, которые проявлялись то в се­паратистских выступлениях, а то и в открытом противостоянии претенденту на диктаторскую власть или очередному диктатору. Вспомним события в Чаде в 70—80-х гг., когда за мощными политическими группировками Г. Уэддея и X. Хабре при всем различии их политической ориентации (с опорой соответственно на Францию и Ливию) стояли все те же племенные разногласия, все тот же привычный и всесильный трибализм. И это не толь­ко не удивительно, а закономерно и естественно, ибо иной надежной социа­льной опоры у представителей власти в молодых африканских государствах просто не было и пока еще нет.

Словом, оппозиционеры в рамках однопартийной системы обычно на­капливают недовольство, которое ищет выхода и проявляется обычно тог­да, когда однопартийная власть входит в состояние кризиса. Кризис же как таковой для этой формы власти неизбежен примерно так же, как неизбеж­но наступление дня после ночи. Дело в том, что за однопартийной и тем более диктаторской (революционной, марксистской, народной и т. п.) властью, как правило, следуют по пятам такие хорошо знакомые команд­но-административной системе явления, как непотизм, коррупция, неэф­фективность экономики, особенно государственного сектора (а стремле­ние усилить этот сектор жизненно связано с однопартийной формой влас­ти, отнюдь даже не обязательно в ее марксистско-социалистическом ва­рианте), инфляция и т. д.

Ведь слабость создаваемой диктаторским режимом административной системы как раз в том, что она не институционализирована, что она вынуж­дена вписываться в те реалии, которые у нее есть. А это значит, что минис­терства заполняются чиновниками по кланово-трибалистскому признаку, что администрация некомпетентна, чиновники берут взятки и воруют, ско­лько могут, не видя в этом даже криминала: если тебе досталось право рас­поряжаться общим достоянием, то как не взять себе солидную его часть?!

Это значит, что частнособственнический сектор экономики находится в подчиненном, зависимом от чиновников положении, что процветает кор­рупция, растут цены и инфляция и т. п.

Это, собственно, и есть кризис. Кризис ведет к ослаблению и дестаби­лизации власти. Вот здесь-то и наступает час оппозиции, представители ко­торой выходят на улицы с требованиями многопартийности, плюрализма, приватизации и либерализации экономики, и нередко добиваются требуе­мого. Наступает период многопартийности, у которого есть свои, уже опи­санные, слабости и который, в свою очередь, ведет к дестабилизации и ос­лаблению власти. И снова переворот, чаще всего военный, ведущий к ново­му витку однопартийного, диктаторского по сути режима.

Бывают, разумеется, варианты, в том числе связанные с тем, что у влас­ти в стране оказывается на долгие годы, десятилетия влиятельный выдаю­щийся деятель, пользующийся всеобщим уважением и признанием и потому обретающий возможность соединить в своем лице разноречивые тенденции и выступить в качестве верховного медиатора. Это способствует стабильнос­ти структуры, будь то Сенегал при Л. Сенгоре, Танзания времен Д. Ньерере или Заир под властью С. Мобуту. Однако в большинстве случаев реальность именно такова: одни укрепляются в правящих кругах, проявляя себя умелы­ми политиками, другие быстро сходят на нет, подчас уступая место более удачливым и напористым сотоварищам.

Военные перевороты способствуют стабилизации государственно-поли­тической системы после кризиса, это несомненно. В принципе ситуация очевидна: военные становятся у власти, наводя при этом армейскую дис­циплину и порядок. И в этом смысле они часто играют позитивную роль, являясь своего рода санитарами, оздоравливающими обстановку в целом. Однако этим, как правило, их роль и ограничивается. Управлять страной в армейской форме с автоматом наперевес практически невозможно. Поэтому либо военные снимают форму и баллотируются на очередных объявленных ими же выборах в президенты, что нередко бывало во многих странах, как крупных — типа Нигерии, так и небольших, как Того, либо, что реже, они вновь уступают место гражданским правителям, как это случилось в Гане в 1979 г.

В обоих случаях армия вскоре после переворота уходит в казармы и как бы дистанцируется от носителей власти. Власть же ведет себя как обычная власть, более всего склонная, особенно после кризиса и переворота, к введе­нию сравнительно жесткого однопартийного режима, нередко усиленного революционной фразеологией. После этого динамика политического разви­тия идет своим чередом, со всеми теми этапами, о которых уже говорилось.

Обращает на себя внимание то немаловажное обстоятельство, что роль военных в современной Африке южнее Сахары наиболее выявляется имен­но в политических переворотах. Реже она проявляет себя на поле брани. Это конфликт Сомали с Эфиопией, военные действия базировавшихся в Анголе намибийских партизан за освобождение Намибии от власти ЮАР, кон­фликт Чада с Ливией, вмешательство Танзании в дела Уганды в годы прав­ления там диктатора И. Амина. Пожалуй, почти все. Даже если в перечне опущены кое-какие другие небольшие войны, это не влияет на общий вы­

вод: межгосударственных военных столкновений на огромном континенте было мало.

И вообще, как это ни покажется странным, в Субсахарской Африке почти нет пограничных проблем, взаимных претензий (кроме разве что пре­тензий на создание Великого Сомали, завершившихся полным крахом). Все как бы удовлетворены тем, что имеют. Видимо, отсутствие существенных и осознанных национально-территориальных притязаний — результат все той же инфантильности политических структур, племенной дробности и отсут­ствия исторических споров в прошлом между не существовавшими ранее го­сударствами. В принципе это весьма позитивный фактор. Правда, нет уве­ренности, что он и впредь будет постоянно действующим.

Как показывают специальные исследования ’, Африка в целом весьма быстрыми темпами вооружается, закупает оружие, а в некоторых ее странах, в прошлом во многом благодаря советской помощи, численность вооружен­ных сил достигла уровня, сопоставимого с уровнем богатых, развитых и мо­гущих себе такое позволить стран. Это внушает определенные опасения за будущее. Но пока что ситуация в военном плане спокойная. Создается впе­чатление, что африканцы удовлетворены обретенной ими независимостью в тех рамках, какие были посланы судьбой. Они пенят свое и, как правило, не притязают на чужое, пусть даже родственное им в языковом и этническом плане.

Не поднимается и проблема мирного соединения соседних стран. Если не считать соединения Занзибара с Танганьикой, добровольно объединив­шихся еще в 1964 г., никто больше такого рода проектов не выдвигал. Зато сепаратистские выступления подавляются жестко и бескомпромиссно. Сло­вом, случайные границы уважаются и, похоже, обретают стандарты полити­ческой вечности. Причем делается это не столько за счет пограничных шлагбаумов с армейскими вооруженными заставами, сколько за счет взаим­ного уважения к границам, своим и соседей.

Специфика жизненных реалий, искажающая облик парламентарной де­мократии и во многом превращающая режим африканских стран в псевдо­демократии, имеет еще один важный аспект, с которым, как правило, не сталкиваются народы современных государств Востока. Это расовая пробле­ма. Правда, в подавляющем большинстве африканских государств этой проблемы внешне как бы и нет — по той простой причине, что инорасовые вкрапления в них малы, а немногочисленная колония европейцев обычно ведет себя в этом смысле не только осторожно, но даже и подчеркнуто лояль­но по отношению к местному негритянскому населению.

Но это только внешне. Внутренне любая из стран, о которых идет речь, ощущает свою неполноценность по отношению к развитым странам евро­пейского или американского Запада. И хотя эта неполноценность имеет ци­вилизационные, технологические, экономические, культурные и прочие корни, подспудно она неизбежно как бы опрокидывается на неравенство ра-

¹См., напр: Лисевич А.М. Военные расходы и импорт вооружения в Африке. — М., 1993.

совое. Другими словами, образованные слои местного населения (о прочих речи нет, ибо они над этими проблемами в абстрактном плане не задумы­ваются, а в реальной жизни с ними редко сталкиваются) в той или иной сте­пени почти всегда затронуты комплексом расовой неполноценности.

Этот комплекс после достижения независимости усилился и нашел свое проявление в теории в форме концепций типа негритюда, смысл которых в том, чтобы подчеркнуть расовое достоинство, даже превосходство, негри­тянской расы. Концепция эта, детально разработанная Л. Сенгором, полу­чила достаточно широкое распространение, хотя и не была принята всеми. Характерна в этом плане реплика знаменитого африканского писателя, но­белевского лауреата нигерийца В. Шойинка, смысл которой в том, что тигр не провозглашает тигритюд, он просто прыгает. Реплика явно призвана по­гасить комплекс расовой неполноценности не за счет выпячивания мнимых достоинств своей расы, но за счет признания и адекватной оценки своих по­тенций.

Иная формула преодоления комплекса, о котором идет речь, — содер­жится в призыве к усилению самоидентичности. Наиболее отчетливо эта по­литика проводилась в Заире усилиями прежде всего самого президента-мар­шала (едва ли не единственный маршал в негритянских странах Африки) С. Мобуту.

Мобутизм как доктрина, претендовавшая на изложение основ националь­ной самобытности заирцев, исходила из того, что африканский путь само­бытен и тем и ценен, что необходимо максимально сохранять эту самобыт­ность (для чего Мобуту, в частности, переименовал все европейские назва­ния в стране), культивируя ее всеми средствами, прежде всего — с помощью национального телевидения. Самобытным, чисто африканским политичес­ким принципом был провозглашен и однопартийный режим власти в стране. Другим аналогичным самобытным принципом был обозначен факт сосредо­точения всей власти в руках полуобожествленного правителя-президента, не только теоретика, но и пророка африканцев. В менее яркой и претенци­озной форме с проповедью аналогичной самобытности выступали и дру­гие руководители африканских стран, в частности президент республики Кот-д’Ивуар Ф. Уфуэ-Буаньи, также прибегавший для пропаганды своих идей к помощи телевидения.

Но если в большинстве стран Африки расизм и внутренняя потребность преодолеть связанный с этим комплекс неполноценности проявляются в об­щем в почти невинной форме негритюда или стремления к самоидентичнос­ти, то совершенно иначе обстоит дело с этим в тех странах, где из₇за нали­чия заметных инорасовых прослоек расовая проблема реально ощутима, а то и крайне остра. Речь идет прежде всего о Зимбабве и ЮАР.

В Зимбабве с ее сотней тысяч европейцев-предпринимателей, в основ­ном богатых фермеров, дающих товарную продукцию, расовая проблема в свое время выразилась в нежелании правительства Я. Смита отдавать власть африканцам. Трудные поиски выхода, вначале решавшиеся было попыткой создать невыносимые условия для европейцев с целью заставить их поки­нуть страну, в конечном счете дали оптимальный итог: Лондонские соглаше­ния 1979 г. сохранили европейцев в Зимбабве, чему страна в немалой мере

обязана своими экономическими успехами, и нашли некоторый баланс ин­тересов, смягчив расовую проблему.

Иное дело — ЮАР. Здесь долгие десятилетия власть белого меньшин­ства была абсолютной, и только в начале 90-х гг. прошлого века ситуация стала заметно изменяться. Апартеид благодаря мудрой политике Ф. де Клер­ка ушел в прошлое, пусть не без сопротивления консерваторов из числа бе­лых. Победивший на многорасовых президентских выборах Н. Мандела, ли­дер чернокожего большинства, смог обеспечить определенную стабильность в стране благодаря политике компромиссов между различными расовыми и этническими групами. Но расовые проблемы тесно переплетаются с поли­тическими, а расовая проблема в ЮАР, в отличие от иных африканских стран, отнюдь не сводится к внутреннему комплексу неполноценности и к поискам его нейтрализации. В ЮАР все много серьезнее, ибо там расовые противоречия, даже антагонизмы еще вчера имели крайне жесткую, бесче­ловечную форму, да и сегодня остаются весьма острыми.