Изменения западного взгляда на Японию в течение XIX — XX вв.

В силу закрытости Японии в эпоху сёгуната дома Токугавы, европейцы XVII — перв. пол. XIX вв. имели о Стране восходящего солнца более смут­ное представление, чем об Османской империи, Персии, Индии или даже Китае.

Согласно базовым установкам европоцентризма, развитие истинных ценностей науки, культуры, искусства, философии происходит лишь в Ев­ропе, являющейся, якобы, создательницей и носительницей общечеловече­ских ценностей, рациональности и прав человека, транслируемых ею во все прочие регионы планеты, которым нужно помочь и которые следует объеди­нить вокруг себя. Историческое сознание Запада развивается в рамках опре­деленного цикла: на оптимистичной фазе Запад находится накануне завер­шения процесса вестернизации мира; на пессимистической, «оборонитель­ной» фазе, он проникается тревогой по поводу своей цивилизационной оди­нокости^[67].

Представление о социокультурных единстве и специфике Европы, принципиально отличающих ее от Азии и Африки («Ливии») формирова­лось еще в Греции архаического (Гесиод, Гекатей Милетский) и классичес­кого (Геродот) периодов. Последний, в частности, разделял мир на три час­ти: Европу, Азию и Ливию, утверждая, что персы всегда считали эллинов своими врагами, поскольку считают Азию своей, а Европу с Элладой — чу­жими^[68].

Последующая история европейской идеи — это история формирования европейской, в Средние века — западнохристианской концепции христиа- ноцентризма, а затем — европоцентризма. Вместе с тем, она неразрывно

связана с попытками практической реализации своих общих принципов по отношению к другим цивилизациям и народам планеты. Эти принципы формировались, прежде всего, через практику заключения союзов городов- государств, в процессе которой поднимались и более или менее успешно ре­шались вопросы, которые и в будущем будут беспокоить Европу^[69], в том чис­ле Европейский Союз. Они, в частности, касались организации централь­ных органов крупных политических объединений и статуса и прав составля­ющих последние компонентов.

В Средние века европоцентризм, в его западнохристианской форме, был присущ идеологии католицизма, где Рим и папство считались центром Земли. В XIV — XV ст. были созданы первые проекты объединения европей­ских стран. Они положили начало широкому направлению в развитии евро­пейской политической мысли. Первый из таких проектов принадлежал фран­цузскому королевскому прокурору Пьеру Дюбуа, который в 1305—1307 гг. написал трактат «О возвращении святой земли», в котором выдвигалась идея расширения торговли с Востоком с целью улучшения финансового по­ложения европейских стран. Этот проект был своеобразным планом коло­низации Востока, в соответствии с которым предлагалось выделить каждой европейской стране соответствующую территорию на Востоке, но Иеруса­лим оставить католической церкви^[70][71].

В эпоху Возрождения и Великих географических открытий европоцент­ризм стал идейным основанием колониальной политики западных стран, идеологической установкой восприятия других, неевропейских стран, как чего-то неразвитого и второстепенного. Позднее, в XVHI в., присущая эпохе Просвещения вера в прогресс человеческих знаний закрепила представле­ние о поступательном, стадиальном, однонаправленном движении истории по западноевропейскому сценарию.

Поэтому не удивительно, что в XIX в. европейская колониальная экс­пансия рассматривалась большинством западных историков как цивилиза­торская миссия, способствующая распространению элементов политичес­кой модернизации, современных форм ведения хозяйства и технических но­вовведений, образования, христианства. Одним из сторонников такой точки зрения был немецкий историк Леопольд фон Ранке, который сформулиро­вал европоцентрические взгляды в классической форме. Европейская коло­ниальная система интерпретировалась им как беспрерывный процесс рас­ширения европейского влияния в других частях мира.

Европоцентрический взгляд на мир был в полной мере, как то отмеча­лось выше, присущ Г.В. Гегелю, который считал Пруссию центром и вопло­щением свободы и настоящей культуры. Одно из центральных его положе­

ний — жесткая фиксация интеллектуально-эмоциональной сферы людей Востока, у которых, по его мнению, отсутствуют духовные побуждения к раз­витию и обновлению, к конструктивному восприятию инокультурных до­стижений^[72][73][74]. Таким Г.В. Гегель представлял себе Восток в целом, в ранний период своего творчества, не давая его региональной или географической дифференциации. Однако со временем в лекциях по философии истории он уже характеризовал Восток по регионам — как абсолютно «статический», но централизованно-упорядоченный Китай (к которому относится и Япония), более предрасположенную к развитию, но децентрализованную, политичес­ки расщепленную Индию, и уже «историческую», т.е. «не статическую», сое­диняющую централизм с автономией отдельных ее составляющих древнюю Персию.

Г.В. Гегель рассматривал устойчивую специфику восточного характера с точки зрения характерных для народов Азии особенностей социальных от­ношений³. Он старался понять и объяснить общественный порядок восточ­ных стран, исходя из особенностей сферы сознания, искать скрытое содер­жание и нечто общее для восточного менталитета и характера в явлениях ду­ховной и общественно-политической жизни.

Суждения Г.В. Гегеля относительно «восточного характера» и социо­культурного облика цивилизаций Востока, конечно, весьма субъективны, а подчас (например, утверждение о том, что восточные народы не способны к заимствованию достижений извне, опровергнутое историей) просто ошибо­чны. Но они существеннейшим образом повлияли на формирование пред­взятого отношения европейских стран к другим странам и народам, не по­зволявшего посмотреть на Восток под другим углом зрения.

С начала XX в. в Европе получила широкое признание концепция рацио­нализма и его роли в жизни народов и цивилизаций немецкого социолога М. Вебера. Он последовательно рассматривал рациональность как историче­

скую судьбу Западной цивилизации, а ввиду ее господствующего положения на планете, и всего тогдашнего мира. Вслед за ним О. Шпенглером, Н.А. Бердяевым, К. Ясперсом, А. Дж. Тойнби, П. Сорокиным, Л.Н. Гумиле­вым и другими выдающимися мыслителями история Европы была осмысле­на как один из вариантов реализации всемирно-исторического процесса, су­щественнейшими компонентами которого являются также и неевропейские цивилизации, которые внесли не меньший, чем она, вклад в общечеловечес­кое развитие. Этим был определен цивилизационный подход к пониманию всемирной истории и специфики отдельных цивилизаций, в том числе, ра­зумеется, и Японской.

Колониальную европейскую экспансию можно условно поделить на два периода: XV — XVII вв. — ранняя европейская экспансия и XVIII — нач. XX вв. — экспансия, особенно мощная и губительная для большинства вос­точных цивилизаций после промышленной революции^[77]. Европейская экс­пансия определила у европейцев с начала XVI в. чувство превосходства по отношению к другим, колонизированным ими, странам и народам Америки, Африки и Азии. Так, в частности, У. Макнейл выделяет в истории Евразии период доминирования Ближнего Востока (до V в. до н.э.); период евразий­ского культурного и экономического баланса (до 1500 г.) и дальнейшее ста­новление, развитие и расширение нового евроатлантического исторического пространства, в рамках которого западная цивилизация опережает Восток^[78].

В течение XX в. жесткое гегелевское понимание Востока как неразвито­го и статичного стало анахронизмом, при том, что европоцентризм был под­вергнут многими мыслителями решительной критике и на уровне филосо­фии истории и отдельных наук в значительной мере преодолен. Такая пере­ориентация была, в частности, связана с осознанием потребительского от­ношения Запада к остальным народам и ресурсам планеты в целом, его тех­ницизма, противоположного органическому восприятию бытия восточными народами и пр.

Технические и экономические успехи Запада, при его экспансионизме и формально-рационалистическом отношении к жизни, своей обратной стороной имели самоуничтожение народов в ходе мировых войн и самоот­рицание человека как существа естественного, а не искусственного. Это вы­лилось в кризис атомизированной, отчужденной, объективированной, по выражению Н.А. Бердяева, человеческой личности, ее бегству от свободы и от самой себя, причем не только при утверждении и господстве тоталитар­ных режимов, но и, как показал Г. Маркузе, в благополучных либеральных обществах массового потребления. В Японии, где решающую роль сыграет не человек, его нужды и интересы, как это существует в Европе, — приори­тетное значение имеют коллектив и его мысль.

Начало краха концепции европоцентризма тесно связано с конкретны­ми событиями втор. пол. XIX в., и не в последнюю очередь с Японией. В 1868 г. в Японии началась реставрация Мэйдзи, и страна провозгласила курс

на модернизацию при широчайшем заимствовании достижений Запада поч­ти во всех сферах, прежде всего в областях техники, экономики, политичес­кой системы, социальных отношений, военного дела. Лишь в духовной и культурной сферах осталась властвовать японская традиция. На протяжении почти четверти века после реставрации Мэйдзи, до начала войны с Китаем в

1894 г., Япония не имела самостоятельного геополитического значения, не считалась самостоятельным игроком мировой, а фактически западной, по­литики и в мировых расчетах европейских стран не фигурировала.

В те годы Европа знакомилась с Японией чисто внешне, на основании того, как сама Япония репрезентовала себя миру после продолжительного периода самоизоляции. Большинство европейских публикаций о Японии тех лет было посвящено ее культуре и искусству, быту и пейзажным описа­ниям, так что «открытие Японии» европейскими дипломатами и торговцами еще не означало, что в сознании европейцев эта страна перестала быть terra incognitaи заняла должное место на политической карте мира. Как теорети­ки, так и практики европейской «большой политики» отказывались воспри­нимать Японию серьезно и считать ее чем-то, что заслуживает внимания.

Для европейских политиков Япония оставалась на политической пери­ферии, вплоть до русско-японской войны 1904—1905 гг.^[79] Европоцентричес­кое восприятие мира оставляло без внимания «неразвитое» японское общес­тво, основанное на традициях. Такая невнимательность объясняется, среди прочего, и возрастом политиков, которые руководили странами — все они воспитывались во времена, когда о Японии было мало известно широкой общественности, за исключением связанных с исторической и культуроло­гической проблематикой образованных людей искусства.

«Образ Японии», сложившийся в Европе в сер. XIX в. и сохранившийся почти до самого его конца, можно определить как «экзотический». Лишь с началом китайско-японской войны 1894—1895 гг. в европейских странах медленно начался крах «сказочного» имиджа Японии и начались разговоры о «желтой опасности». В России такого рода настроения едва ли не первым выразил выдающийся философ и поэт В.С. Соловьев в написанном в те го­ды стихотворении «Панмонголизм», где, в частности, читаем:

От вод Малайских до Алтая Вожди с восточных островов У стен поникшего Китая Собрали тьмы своих полков.

Если раньше под термином «панмонголизм» понималась агрессивная Центрально-Восточная Азия (эпицентр завоевательных походов Чингисхана и его потомков) и мир буддизма в целом (как религиозно-историческая аль­тернатива христианскому Западу), то после японо-китайской войны 1894—

1895 гг. содержание данного понятия конкретизировалось и начало устойчи­во ассоциироваться именно с Японией^[80]. Легкая победа в войне с Китаем авансировала имперский националистический милитаризм.

Сначала Япония получала военные дивиденды от процесса технологиче­ской вестернизации (заимствование западных европейских технологий), с таким мастерством, которого не достигала даже Россия, одолевшая Швецию в Северной войне 1700—1721 rr^[81]. Победив Россию в войне 1904—1905 гг., Страна восходящего солнца была признана Западом в качестве великого го­сударства. После Первой мировой войны Япония как одна из стран-победи­тельниц приняла активное участие в заключении Вашингтонского договора пяти государств и получила статус одной из ведущих морских стран мира^[82][83][84]. Таким образом, за 50 лет Япония, еще в сер. XIX в. почти незнакомая для ев­ропейцев страна, превратилась в одно из могущественнейших государств на планете, способное противостоять Западу и его ценностям.

Крах европоцентрического понимания мира как мира европейской ко­лониальной экспансии и европейских ценностей выразительно проявился в уничтожении японской авиацией американского Тихоокеанского флота в декабре 1941 г. в Перл-Харборе на Гавайях и захвате колониальных владе­ний западных стран в Юго-Восточной Азии до пределов Австралии и границ Британской Индии. После Второй мировой войны начала формироваться Ялтинско-Потсдамская система^[85], в соответствии с которой устанавливалось равновесие влияния западного и социалистического лагерей, бесспорными лидерами которых были США и СССР, при распределении между ними сфер влияния в планетарном масштабе. Япония полностью оказалась в зоне влияния США и не претендовала на самостоятельную роль в мировой поли­тике, сосредоточившись на решении своих экономических проблем.

Анализируя внешнюю политику, проводимую Японией со времен рево­люции Мэйдзи до сегодняшнего дня, можно сказать, что ей в целом, за иск­лючением периода милитаризации и Второй мировой войны, присуща муд­рость слабейшего, что она преимущественно приспосабливается к обстоятель­ствам международной жизни. С 1868 г. Страна восходящего солнца наращи­вала свой экономический и военный потенциал и в начале XX сг., победив Китай и Россию в упоминавшихся выше войнах, вошла в группу наиболее влиятельных стран мира. Геополитические условия способствовали достиже­нию поставленных императорским правительством целей и обретению ею статуса великой дальневосточно-тихоокеанской державы, распространяющей свое господство на соседние страны.

В 1945 г. ситуация в мире кардинально изменилась. Однако Япония бы­стро приспособилась к новым обстоятельствам, отказавшись от активной внешнеполитической деятельности и ограничившись в плане развития эко­номической сферой. Такая политика «слабейшего» выражалась до последне­го времени в согласовании действий с более сильными в экономическом и политическом отношении странами (прежде всего США), при одновремен­ном распространении своего влияния на страны, географически близкие и экономически зависимые от нее (главным образом на государства Юго-Вос­точной Азии).