<<
>>

“КРИТИКА ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗУМА” и развитие теории локальных цивилизаций в конце XIX-XXb.

Возникновение великих теорий цивилизаций в начале XX в. связано с резким, кризисным изменением общественно-полити­ческой и познавательной ситуации. Этот период отмечен раско­лом, а затем и временным распадом единого европейского мира, открытым противопоставлением идеалов “культуры” и “цивили­зации”, которые с усилением Германии как “противоцентра” западной модернизации вступили в явный антагонизм.

Первая мировая война стала “войной между цивилизациями”, в которой широко использовалась цивилизационная риторика, взаимные обвинения в “нецивилизованное™”. В Германии война именова­лась Kulturkrieg, т.е. война за духовность и культурную традицию; во Франции - войной “за право и цивилизацию”. Проявилось отсутствие в Европе консенсуса по поводу таких базовых ценно­стей, как европейская культура, естественное право, политиче­ский компромисс, гражданское общество и социальная политика. Споры из-за колоний подорвали представление о едином миро­вом порядке, основанном не только на политической мощи, но и идеалах рациональности и прогресса, которые играли роль уни­версальной интегрирующей силы.

Эта ситуация усугублялась ростом могущества Японии, исто­рической задачей которой в начале XX в. многие считали возмез­дие Западу за политику колониализма. “Пробуждение Азии” из культурно-просветительской фазы перешло в политическую.

1 Мчедлоеа M.M.Ллwpокы. кнвилиоaциивoВокнйрсcκoм oOщecτвoенвоим.

М., 1996. С. 30-31. Q понятии “критика исторического разума” см.: Коно- сов Н.Е. Как думают историки. М., 2001. С. 218-294.

Победа Японии над Россией в русско-японской войне 19(04-1905 гг. трактовалась как первая великая победа Востока над Западом, р в Европе и Америке усилила страх пяряд “желтой опасностью”. Вмясте с тям Восток вся чаще рассматривался ве­ликими державами как политичяекрк сила. Возникла потреб­ность в диалоге с ренртекнли странами, обретавшими независи­мость, основанном на понимании их культурных особенностей и форм самосознания.

Эти явления в обществе сопровождались революционными процессами в оЬщяеτвянно-нсτорнчеекол знании Формирования профессионального знания в области истории и социологии не только подорвало влияния философии, но и вызвало общую трансформацию основ знания. Дисциплинарные методологии от­раслей социально-исторического знания складывались в рамках оппозиции “науки о природе - науки о культуре”, замещающей парадигму “физика - этика”. Внимания обществоведов все боляя сосредоточивалось ня нр объяснительных процедурах и общих потребностях человека, роднящих яго с животными, р на (ярмя- нявmичяекол “поннлрннн” и ценностных основах человеческой деятельности, отличающихся от культуры к культуре и от эпохи к эпохе. Понятия “ценности” получило в рамках социально-гума­нитарного знания такой жя прррднглальный смысл, как в пози™- вистской философии XIX в. имело понятия “потребности”. Спо­соб познания неокантианства В. Виндяльбанд определил как “отнесение к ценности”, но дистанцировался при этом от фикси­рования моральных ценностей. В. Дильтяй рассматривал ценно­сти нсторнчяекн, как результат познания прошлого2. Разнообра­зие культурных ценностей человеческих обществ создало новый предмет исследования теории цивилизаций. Г. Риккярт и Г. Зим­мель поставили вопрос о конетрцнруямояτи предмета иеτорнн3. Социологический реализм, пытавшийся доказать объективное, субстанциональное существования традиционных человеческих сообществ, уступал место социологическому номинализму, для которого общины, нации, цивилизации были функциями опряде- ленных социальных отношений и идеологических взглядов. Однако эта тенденция к дифференциации ястяствянно-нручного и социально-исторического знания ня была едннсτвянной4.

В XX в. стал разрушаться познтнвнетекнй идеал абсолютно­го наблюдателя, р также нетннного, достоверного, однозначного, неизменного научного знания. Философский принцип необходи-

2 Трельч Э. Историзм и его проблемы. М., 1994. С. 430, 433.

3 Там же.

С. 435-436, 441, 576.

4 История теоретической социологии. В 4 т. М., 2002. Т. 2. С. 7.

мости продолжал отступать перед статистическим принципом ве­роятности. В этих условиях “точный” характер естественно-на­учного знания перестал быть абсолютным преимуществом. Его оборотной стороной оказались абстрактность, оторванность от многообразия жизни природы. Историческое знание, с его “неточностью”, обладало другим достоинством - полнотой опи­сания и связью с духовной жизнью человека. В этом контексте происходит новый шаг в сторону историзации научного знания. Гуманитарное, историческое, образное познание помещается философом А. Бергсоном (1859-1941) в центр современного ми­ровоззрения. Его особенности, такие как интуитивность, субъек­тивность, расплывчатость, неопределенность рассматривались теперь как преимущества. При этом философ соединял пробле­мы исторического образа и исторической памяти, в которой ви­дел опору духовной жизни и индивидуальности человека. Он рез­ко различал физическое время, части которого всегда равны и делимы (тем самым оно уподобляется пространству), и человече­ское время, части которого принципиально неравны и неделимы. В образе прошлого для Бергсона на первый план выступает чис­тая длительность, которая существует в исторической памяти. В ней прошлое и настоящее соединены и не могут быть противо­поставлены как ряд последовательных состояний. Содержание исторической памяти представлено как “динамическая схема”, предобраз (исторический гештальт), проявляющийся в сознании как ряд законченных образов. Его дискретность порождается меха­низмом сознания, приводящим память в действие, но не касающим­ся ее подлинного содержания. В том же направлении развивались идеи физика и философа Э. Маха, осмыслявшего факт неизмен­ности целостного образа в условиях сменяемости его элементов[684].

Под влиянием теории относительности А. Эйнштейна пози­тивистская идея абсолютного времени, части которого равны меж­ду собой, как и образ бесконечного пространства, были отброшены, на их место пришла идея множественности образов пространст- ва/времени, зависящих от положения наблюдателя и связанных со свойствами материального мира.

Вместе с появлением прин­ципа дополнительности Н. Бора и В. Гейзенберга это способст­вовало становлению нового типа научной рациональности, но­вых представлений о взаимодействии субъекта и объекта иссле­дования, новых образов времени и пространства. Релятивизм, взаимодополнительность познавательных моделей, вероятност­

ный характер знания становились ведущими познавательными принципами[685]. Был поколеблен идеал универсального знания. Если в XIX в. сомнительными были представления о границах и горизонтах познания, то в XX в. такой же экзотический характер стали приобретать представления о всеобщем времени или про­странстве, которые рассматривались как спекулятивные и уста­ревшие[686]. Позиция наблюдателя переставала рассматриваться как абсолютная, дающая возможность объективного знания, что на­поминало представления о значимости и исторической обуслов­ленности точки зрения исследователя, выработанные историка­ми еще в середине XVIII в. (впервые у Й.М. Хлрдениуса), а также о невозможности прямого взаимодействия точек зрения (приме­нительно к взаимодействию культур - у Г. Рюккерта).

Примечательно, что, хотя эволюция естественных наук в XX в. имела своим стержнем их сближение с гуманитарными, именно последние стремились увеличить разрыв между ними, ак­центируя экзистенциальное, не поддающееся формализованному логическому анализу и объяснению измерение человеческой жизни, истории и самого научного знания. В рамках этих идей на­зревал пересмотр контовских представлений о соотношении естественных и общественных наук, а также о формах связи по­нятий “наука” и “цивилизация”.

В этих условиях представления о локальных цивилизациях и стремления к созданию неиярархичяской сравнительной истории цивилизаций получили гораздо более мощное познавательное основание. Если первые схемы теории локальных цивилизаций со­здавались в процясся непоследовательной рялятивизации прогрес­систских линяйно-стадиальных схем, то теперь открылась возмож­ность возведения таких теорий на прочной базе профессионального исторического знания, путем создания дополнительной (историко- социологичяской) надстройки.

Последняя уже не обладала до­гматической силой философии истории. Речь шла ня о трансфор­мации исторического знания как целого, а о переосмыслении оснований и теоретической интеграции достижений этого знания, преодолении того распада до уровня “атомарных фактов”, кото­рое породил кризис классической философии истории XIX в.

Начался масштабный процесс создания теоретической, исто- рико-социологичяской и философско-исторической базы для различения локальных цивилизаций и перехода к практике их ис­торического описания, занявший 1900-1960-е годы. Он во мно­

гом повторял в новых условиях процесс создания теоретической базы для характеристики универсальной цивилизации в XVIII-XIX вв. Результатом было появление нового, междисцип­линарного историко-социологического и исторического цивили­зационного нарратива. В нем воплотился созданный О. Контом и последовательно проводимый А. Берром в его “Журнале синте­за” позитивистский идеал взаимодействия различных областей научного знания. Однако на пути к этому было множество пре­пятствий. Главным из них было доминирование во всех существо­вавших исторических схемах телеологической составляющей, которую необходимо было преодолеть. Для этого нужно было не отбросить, а пересмотреть метафизические основания историче­ского знания.

<< | >>
Источник: Цивилизационное сознание и историческое знание : проблемы вза­имодействия / И.Н. Ионов ; [отв. ред. Л.П. Репина]; Ин-т всеобщ, исто­рии РАН. - М. : Наука,2007. - 499 с.. 2007

Еще по теме “КРИТИКА ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗУМА” и развитие теории локальных цивилизаций в конце XIX-XXb.:

  1. “КРИТИКА ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗУМА” и развитие теории локальных цивилизаций в конце XIX-XXb.
  2. Цивилизационное сознание и историческое знание : проблемы вза­имодействия / И.Н. Ионов ; [отв. ред. Л.П. Репина]; Ин-т всеобщ, исто­рии РАН. - М. : Наука,2007. - 499 с., 2007
  3. Простір базових потреб