Рациональные знания

г

Выйдя постепенно из животного и полуживотного состояния, став шаг за шагом «людьми», наши предки отнюдь не отдалились от окружающей их природной среды. Уже в эпоху праобщины они вооружились для борьбы против неблагоприятных воздействий этой среды: научились добывать и применять огонь, строить примитивные шалаши и землянки, защищать меховой одеждой тело от холода; стали изготовлять каменные, деревянные, потом костяные орудия для охоты и обработки предметов, но при всем том они оставались лицом к лицу с суровой природой и подчинялись ее силам.

Уточним этот вопрос: как познавал первобытный человек окру­жающий его природный мир, как он ориентировался в нем? И как, сообразно этой ориентировке, строил свое практическое поведение? Этнографический материал, очень богатый, позволяет в известной степени восполнить отсутствие непосредственных данных.

Правда, специальных исследований, посвященных положитель­ным знаниям разных народов об окружающем их мире, в этногра­фической литературе очень мало. Почти каждый наблюдатель, поле­вой исследователь, записывавший свои впечатления или свою инфор­мацию о том или ином народе, считает своим непременным долгом подробно рассказать о различных поверьях, суеверных представле­ниях, религиозных обрядах данного народа, т. е. в конечном счете о том искаженном отражении реальной действительности, которое у этого народа имеется, а что касается положительных знаний о при­роде, накопленных тысячелетним трудовым опытом народа, об этом в большинстве этнографических описаний сообщается лишь вскользь, мимоходом, как будто эта, так сказать, обыденная сторо­на жизни народа не представляла большого интереса. Однако если собрать по крупинкам все то, что по этим вопросам все же имеется в этнографических, описаниях, то получится рельефная картина.

Мы видим перед собой первобытных охотников, которые порази­тельно тонко, до мельчайших подробностей, знают окружающую их природу, знают свою местность, растительный и животный мир. Зна­

ния эти, конечно, ориентированы вполне практически, они касаются лишь тех сторон природной среды, которые имеют жизненно важное для людей значение. Но в этих пределах знание природы у охотни­ков, собирателей, рыболовов, можно сказать, виртуозно.

Так, многие наблюдавшие австралийцев путешественники и спе­циалисты-этнографы не раз отмечали их изумительное знание своей местности: каждое урочище, каждая скала, каждое дерево им зна­комы. Они умеют найти в песчаной степи, в пустыне воду и пищу; это умение позволяет им жить и кочевать в таких местах, где не­привычный человек быстро погиб бы от жажды и голода; не раз спа­сали австралийские аборигены колонистов, заблудившихся в безвод­ной пустыне. Они прекрасно знают всех животных своей страны, знают их повадки, умеют ловко подстеречь их, выследить и незамет­но подкрасться, найти скрывшегося в дупле на высоком дереве опос­сума, найти и вырыть из земли мелкого грызуна, ящерицу, змею... Не менее поразительно знание растительного мира, который, конечно, интересует австралийского аборигена тоже главным образом как ис­точник пропитания: они ведь не только охотники, но и собиратели. Австралийцы никогда не возделывали культурных растений, но они в совершенстве знали и знают, какие части каких дикорастущих трав, деревьев и кустарников пригодны в пищу. Количество видов растений, отдельные части которых употребляются туземцами для еды, очень велико: таких видов растений, например, в одной только центральной части Квинсленда В. Рот, хорошо изучивший быт або­ригенов, насчитывал более 200, и все они прекрасно известны абори­генам. У одних растений в пищу идут плоды, ягоды, орехи, зерна, у других — корневища, корни, у третьих — молодые побеги, мягкие стебли, сердцевина, почки и т. д. Очень характерна техника обработ­ки этих растительных пищевых веществ, зачастую совершенно не­пригодных для еды, даже ядовитых в сыром виде; а это означает хо­рошее знание уже не одних только внешних, видимых признаков ра­стений ³⁷.

Те, кто имел возможность близко наблюдать быт бушменов Юж­ной Африки, тоже отмечали их поразительное знание своей страны; по словам В. Элленбергера, «бушменские охотники великолепно при­спосабливались к местности и искусно использовали все особенности рельефа. Они знали наперечет все тропы, все ущелья и проходы, по которым передвигались стада диких животных в поисках пастбищ, и держали их под неослабным контролем» ³⁸. «Знание повадок и при­вычек животных, мы бы сказали — научные знания, которые бушме­ны передавали из поколения в поколение, несомненно, облегчали им охоту»,³⁹— говорит тот же автор.

Что касается народов, перешедших к земледельческому хозяйст­ву» то у них многие исследователи отмечали столь же поразительное знание растительного мира. Например, меланезийцы умеют с не­обычной точностью различать сорта возделываемых растений. На Но­вой Ирландии одной из главных продовольственных культур служит

клубневое растение таро (Colocasia antiquorum), и женщины умеют различать 220 сортов этого растения, причем каждый сорт известен под своим названием. Они же различают 10 сортов ямса, 52 сорта банана, 14 сортов хлебного дерева⁴⁰. Подобные сообщения есть и о других этнических группах меланезийцев.

/Вековой опыт народов приводил к накоплению очень обширных и точных, хотя и чисто эмпирических, знаний о химических свойст­вах веществ, особенно растительного происхождения, о лечебных и токсических их свойствах. У всех народов земного шара, даже у са­мых отсталых, многократно отмечалось наличие разнообразных ■средств лечения и самолечения; многие из этих средств при провер­ке их европейскими врачами оказывались весьма действенными и разумными. Сюда относятся не только различные приемы примитив­ной хирургии — перевязки, лечение ран и переломов, вывихов, кро­веостанавливающие средства, но и применение разнообразных ле­карств большей частью растительного происхождения⁴¹. У австра­лийских племен Центрального Квинсленда отмечено употребление с лечебными целями до 40 различных видов растений ⁴².

Некоторые народы обнаруживают изумительное знание токси­ческих свойств разных веществ и умение изготовлять и употреблять яды, главным образом для охоты и рыболовства. Этим отличаются, например, индейские племена Южной Америки, умеющие приготов­лять сильные яды типа кураре. Бушмены Южной Африки готовили яды из веществ как животного происхождения (яд змей, скорпио­нов, пауков и пр.), так и растительного (сок молочая и др.) и сме­шанные яды сложного состава. Бушмены прекрасно разбирались в этих сортах яда, зная, какой из них годится при охоте на то или иное животное. Еще интереснее то, что бушмены знали и противоядия от этих разных видов яда и приготовляли их⁴³.

Рациональные знания, естественно, неодинаковы у народов, стоя­щих на разных уровнях исторического развития, они тем более не­одинаковы у жителей разных широт, климатических зон и ланд­шафтов, у носителей различных хозяйственных укладов. Приморские народы и островитяне обычно хорошо знают море; классическим примером могут служить полинезийцы — смелые мореплаватели, прекрасно знавшие морские течения и направление ветров, знавшие расположение островов и архипелагов за многие сотни километров от собственного острова; они же великолепно ориентировались по звездному небу, умея находить свой путь в океане по звездам. Жи­тели тайги отлично знают свою лесистую родину, безошибочно ори­ентируются в густых зарослях, кочуя и промышляя зверя на боль­ших расстояниях. Степняки по неуловимым признакам находят свою дорогу среди ровной травянистой или песчаной степи.

Практическая деятельность, трудовой опыт — вот главный ис­точник познания мира людьми, начиная с самых древнейших времен существования человечества. Накопление этих чисто эмпирических и при том практически необходимых знаний уходит в чисто инстинк^

тивную приспособительную деятельность животных предков чело­века.

Практическая, материально-производственная основа становле­ния и развития рационально-познавательных начал в духовной куль­туре первобытного общества особенно рельефно выступает по мере изучения той роли, которую играет здесь ритм — упорядоченное че­редование однородных элементов.

Становление категории количества, одной из центральных в об­щественном сознании человечества, представляет особый интерес πσ целому ряду причин. Прежде всего понятие о количестве формирует­ся и проверяется путем исчисления предметов, на которые направ­лена человеческая деятельность. Характер счетных операций при этом выступает в качестве важного объективного критерия, по­зволяющего судить о степени интеллектуального опосредования людьми результатов их действий, об уровне перехода от действия к мысли. Несомненно, счет является «первой теоретической деятель­ностью рассудка, который еще колеблется между чувственностью и мышлением» ⁴⁴.

С другой стороны, когда по мере развития первобытного общест­ва численный результат счета отделяется от его деятельностной ос­новы и предстает в виде абстрактных чисел, появляются особенно стойкие иллюзии внепрактического, внематериального происхожде­ния понятия числа. Другие исторически исходные понятия матема­тики, механики и прочих наук значительно нагляднее, чем понятие числа, сохраняют следы своего эмпирического происхождения и тем самым значительно надежнее «защищены» от идеалистических ин­терпретаций.

вистические данные, специфические черты первобытных систем счисления к неким изначальным особенностям мистической ориен­тации первобытного мышления (в духе взглядов французской соци­ологической школы) или к некоему древнему магическому ритуа­лу, как будто бы единственному источнику возникновения счета в первобытном обществе ⁴⁵.

Тем большее значение приобретают прямые вещественные сви­детельства, относящиеся к первоначальному генезису счета в древ­нейшую, палеолитическую эпоху истории первобытного общества. Благодаря исследованию такого рода свидетельств на протяжении более чем 100 лет археология, антропология и история науки дают возможность избежать произвольного манипулирования огромными массивами этнографических данных об архаических формах система­тического счета и количественных представлений.

В кратком изложении суть дела сводится к следующему⁴⁶.

Первоначальные предпосылки количественных операций и пред­ставлений длительное время складывались у формирующихся людей в ходе многообразных утилитарных действий, связанных с добычей пищи, использованием минерального сырья, огня, оборудованием жилищ и т. п. Еще в технике ранней поры нижнего палеолита про­являлись такие отдаленные намеки на будущие арифметические операции, как разделение целого на части (в изготовлении орудий, разделе добычи), сложение нового целого из частей (составные ору­дия, жилища), последовательное повторение однотипных процедур и т. п. Важно подчеркнуть, что значительная часть подобных пред­возвестников счетных действий сложилась задолго до первых следов внеутилитарной деятельности первобытных охотников и тем более до каких-либо определенных свидетельств о существовании у них того или иного ритуала.

Вместе с тем постепенному вызреванию счетных навыков несом­ненно предшествовали все более сложные проявления коллективных навыков ритмичных действий: от количественного и качественного развития комплексов каменных орудий до графической фиксации ритмов со все возрастающим числом однотипных знаков, усложне­нием их комбинаций вплоть до законченных композиций геометри­ческих орнаментов.

Обширные комплексы палеолитической графики обнаруживают определенное единообразие в своем построении у самых разных в этнокультурном отношении групп древнейшего охотничьего насе­ления различных районов Евразии. Первое, что обратило на себя внимание многих исследователей,— бесспорное доминирование в ритмах графических элементов, групп, рядов таких количеств, ко­торые кратны 5 или 10. Вторая черта первобытного единообразия графических ритмов состояла в выделении числа 7 и кратных ему величин. Поскольку не вызывает сомнений формирование ритмов с основой 5 или 10 под воздействием практики счета на пальцах, уни­версальной в первобытном мире, наиболее убедительная трактовка

акцентов на ритмы, кратные 7, связывает их с широко распростра­ненными приемами времяисчисления по таким ориентирам, как су­точное движение Солнца, месячный цикл Луны: последний делится пополам, а затем и на четверти по 7 суток.

Действительно, в палеолитической графике Евразии изучена мас­са примеров «записи» ритмически повторяющимися единицами в пределах 1, 2, 3 и более лунных месяцев⁴⁷, вплоть до ряда случаев фиксации периодов в 10 лунных месяцев (обычная длительность бе­ременности у женщин) и солнечного года⁴⁸. На фоне единообразного· повторения средствами ритмически организованной графики палео­лита определенных сторон жизни природы и первобытного общест­ва складывались также и локально-этнические особенности разви­тия представлений о ритме и счете. Так, в одних коллективах пер­вобытных охотников отдавалось предпочтение ритмам, кратным 3 (6, 9), тогда как в других соответственно 4 и 8. В конечном итоге в первобытных общинах охотников палеолита была подготовлена поч­ва для развития основных систем счисления позднейших эпох, на­чиная с наиболее распространенной пятерично-десятичной.

Здесь уместно вспомнить одно из самых интересных в этнографи­ческой литературе описаний архаичной процедуры пальцевого счета,, принадлежащее Η. Н. Миклухо-Маклаю. «Излюбленный способ сче­та состоит в том, что папуас загибает один за другим пальцы руки_г причем издает определенный звук, например «бе, бе, бе»... Досчитав до пяти, он говорит: «ибон-бе» (рука). Затем он загибает пальцы другой руки, снова повторяя «бе, бе»... пока не дойдет до «ибон-али» (две руки). Затем он идет дальше, приговаривая «бе, бе»... пока не дойдет до «сам-ба-бе» и «самба-али» (одна нога, две ноги). Если нуж­но считать дальше, папуас пользуется пальцами рук и ног кого-ни­будь другого» ⁴⁹. К аналогичным или подобным процедурам обраща­лись при вычислениях аборигены Австралии, Северной Азии, Се­верной и Южной Америки.

Традиционая ритмика пальцевого счета во многих племенах охот­ников и собирателей привела к однотипным формам зрительных и словесных обозначений определенных количеств. Так, для обозначе­ния числа 5 тасманиец поднимал руку и пересчитывал ее пальцы. У аборигенов Западной Австралии то же число 5 обозначалось как «половина рук», 15 — как «рука на каждой стороне и половина ног». Гренландские эскимосы число 5 называли словом «рука», 6 — «на другой руке один», 7 — «на другой руке два» и т. д.⁵⁰ Зачатки фор­мирования такого рода символики для обозначения и запоминания чисел на весьма ранних стадиях развития первобытного общества представляются вполне естественными, поскольку именно рука была первым орудием труда, самым прочным связующим звеном между объектом труда и мыслью, первым инструментом для количествен­ного членения предметов материального мира.

Ритмичная организация совместных трудовых действий у членов первобытного коллектива объединяла их усилия для достижения

общей цели с меньшей затратой сил. Точно так же первобытные процедуры счета значительно облегчались и ускорялись при ритмич­ном перечислении единиц, затем групп, составленных из единиц. Индивид следовал производственному опыту своего коллектива.

При этом важно отметить, что практика пальцевого счета и опре­деляемые ею разного рода «ручные числительные», зафиксирован­ные этнографами в разных местах земного шара у наименее разви­тых племен, отнюдь не являются первоначальными, исторически и психологически исходными формами становления практики счета и относящихся к ней представлений. Здесь перед нами выступает уже сравнительно высокая стадия абстрагирующей работы интеллекта, основанная по крайней мере на двух освоенных ранее стадиях гене­зиса счета. В чем их особенности?

На первой стадии счет еще невозможно отделить от объектов счета: количество предметов в их совокупности определяется лишь непосредственно па ощупь или на взгляд, оно не представляется вне осязательных или зрительных ассоциаций, не отделимо от формы, цвета и т. п. конкретных качественных признаков конкретных пред­метов. Пережиточно эта стадия сохранялась у многих охотничьих и скотоводческих племен, изученных этнографами, например в ситуа­циях, когда охотник сразу определяет в массе животных, без их пе­ресчета, отсутствие одной или нескольких особей, известных ему по каким-либо индивидуальным признакам.

На второй стадии генезиса счета совокупность уже может быть расчленена на составные элементы так, что каждый из них может быть соотнесен с качественно иным элементом из другой совокупно­сти для того, чтобы в итоге констатировать взаимно однозначное со­ответствие, означающее равенство обеих совокупностей по числу входящих в них единиц. Пережиточно эта стадия проявлялась, на­пример, в практике межгруппового обмена «предмет за предмет», типа обмена определенного числа съедобных кореньев на равное чис­ло рыб у аборигенов Австралии.

Третья стадия характеризуется введением в процедуру счисле­ния еще одной, третьей совокупности, служащей в данном случае как бы опосредующим звеном при сравнении двух других совокуп­ностей. Эту функцию специального средства вычисления первона­чально выполняли, как уже говорилось, пальцы, а наряду с ними и другие части тела, а также камешки, раковины, палочки и т. п. пред­меты, предоставляемые человеку окружающей природной средой. Существенно отметить, что этнографы неоднократно обнаруживали обращение считающего к помощи камешков или иных предметов для фиксации счета лишь после того, как «живая шкала» его тела оказывалась исчерпанной, а необходимость продолжать счет остава­лась. Впрочем, здесь был и другой путь: приобщение к процедуре вычислений других членов коллектива, каждый из которых должен был однотипно продолжать счет, пользуясь собственной «живой шка­лой» для достижения общей цели всех участников вычисления —

точного числового результата. У папуасов, тасманийцев, аборигенов Австралии и Африки, чукчей и эскимосов в разных формах коллек­тивного счета проявлялась со всей очевидностью изначальная об­щественная сущность традиционных навыков вычисления. Развитие общественных потребностей в этой сфере создавало предпосылки для дальнейшего прогресса вычислительных операций и выработки но­вых средств фиксации получаемых результатов.

На четвертой стадии генезиса счета естественные посредники вычислений заменяются искусственными. Таковы разного рода за­рубки, нарезки, насечки на палках, костях или других предметах, узелки на шнурах, полосы краски на теле или на вещи и т. п. Не­обходимость их изготовления и использования отражает такой уро­вень развития первобытного общества, когда для его функциониро­вания уже недостаточно непосредственной передачи информации о точном количестве прежними средствами: пространственные и вре­менные масштабы соответствующих социальных потребностей покры­ваются лишь более долговечными специальными формами точной фиксации числа, несущими ее знаки. Если пальцы были посредни­ками в счете, то заменяющие их искусственные средства являются в свою очередь отвлечением, абстрагированием от прежних посред­ников, своего рода «посредниками посредников». В качестве архео­логических документов, как уже говорилось, они свидетельствуют о широком развитии такого рода навыков счета в родовых общинах охотников и собирателей. При этом и начертательные особенности исходных графических элементов (линия, ямка, точка, клиновидная зарубка) и их ритмика отражают непосредственное происхождение такого рода счетных инструментов из производственной практики палеолитических общин. Вместе с тем мы видим здесь уже и истоки начальных числовых знаков позднейших общин первобытности, так же как и истоки наиболее распространенных, вплоть до этнографиче­ской современности, систем счисления. На первое место среди них в конечном счете выдвигается пятирично-десятичная система, кото­рую еще античные мыслители, зная о ее универсальном распростра­нении в известной им ойкумене, объясняли всеобщим характером пальцевого счета.

Наконец, на пятой стадии происходит постепенное освобождение процессов счета и его числовых результатов от всех вещественных признаков рассматриваемых совокупностей предметов и явлений, ве­дущее к оперированию абстрактными «числами вообще» в любых пределах.

Именно с этого момента постепенного высвобождения числовой символики из недр породившего ее материально-производственного фундамента жизнедеятельности первобытного общества нарастает тенденция к иллюзорному, превратному объяснению счетно-число­вых знаний как некого мистического феномена, порожденного «чис­тым» разумом вопреки практическому опыту первобытного челове­чества. Любопытным обстоятельством в разнообразных попытках

идеалистических интерпретаций числовой мистики и ритуальных функций счета является непременная ссылка как на решающий ар­гумент на леви-брюлевскую концепцию изначальной мистической ориентации первобытного мышления. Самым удивительным момен­том (по-видимому, не замеченным авторами подобного рода рассуж­дений) является тот очевидный факт, что не кто иной, как Л. Леви- Брюль, решительно отвергал возможность появления числовой ми­стики без достаточно высокого уровня развития практического счета и оформленного в языке понятия о числе как объективном показате­ле количественных отношений⁵¹. Создатель концепции пралогиче- ского мышления пришел к указанному выводу относительно перво­бытных числительных и числовых символов в итоге систематизации и обобщения известных к тому времени этнографических данных о самых отсталых группах охотников и собирателей, несмотря па то что такой вывод противоречил самой сути его концепции. Но имен­но такой вывод как единственно верный следует из рассмотрения всей совокупности не только этнографических, но и историко-архео­логических материалов, которыми мы располагаем сегодня и частич­но упоминавшихся выше.

Короче говоря, сейчас уже достаточно очевидно, что упрощенно­модернизаторские попытки увести генезис категории количества в •сферу первобытных религиозно-магических представлений не могут рассматриваться как предмет сколько-нибудь серьезного научного обсуждения.

Среди наиболее важных проблем развития представлений о сче­те в первобытном обществе особый интерес вызывает многообразие приемов систематических вычислений. Так, среди 307 систем счис­ления, изученных у индейцев Америки, 146 — децимальные, 106 име­ют основание 5 или 10; 35 систем — с основанием только 20, еще 15 систем — с основой 4 или 8; в числе остальных 81 — простейшие би­нарные, и лишь в единичных, редчайших случаях в основании счета появляется З⁵². Иными словами, после универсальной десятиричной системы доминирующими являются способы вычисления с помощью чисел 20, а также 2, 4, 8. Счет двадцатками (по числу пальцев на руках и ногах одного человека) предполагает 4 повторения числа 5. Таким образом, перед нами уже знакомый по палеолитической гра­фике «ритм 4», проявлявшийся у некоторых охотничьих общин в качестве своего рода локально-этнической вариации, дополнявшей основные, единообразные ритмы, кратные 5 и 10. Сопоставление ар­хеологических и этнографических данных (счетом, основанным на 4 и 20, с индейцами сближаются эскимосы, чукчи и некоторые дру­гие жители Старого Света) свидетельствует о выделении «ритма 4» благодаря таким простейшим для первобытных охотников простран­ственным ориентациям, как число конечностей одного человека, 4 стороны горизонта, 4 ветра ⁵³.

Наряду с таким направлением развития представлений о ритме и счете, в итоге особенно полно отобразившимся в культурах абори­

генов Америки и постепенно приведшим к почитанию числа 4 как «особого», «священного», также в палеолите берет начало совершен­но иное направление, акцентирующее числа 3, 6, 9 в основании сче­та, а затем и в мифах, ритуалах, магикорелигиозных представлени­ях во многих районах Старого Света.

Анализ истоков второго направления локально-этнических вариа­ций систематического счета обнаруживает его сопряженность с про­тивоположной — вертикальной ориентацией ритмических делений пространства, начиная с простейшего: верх, середина, низ. Такое пер­вичное деление предполагает возможность последующих делений каждой части еще на 2, 3 с получением чисел 6, 9. Среди поздней­ших результатов эволюции в этом направлении может быть назва­но п шестикратное повторение десятки, применявшееся, например, собирателями и рыболовами айнами, а на противоположном конце Азии определившее в итоге основную счетную систему шумеро-ва­вилонской математики.

Конечно, сказанное далеко не исчерпывает всего многообразия способов вычислений, выработанных в недрах первобытного общест­ва. Здесь необходимо хотя бы кратко упомянуть о том, что крайне долго даже в обиходе одного небольшого коллектива охотников, ры­боловов или собирателей названия одних и тех же чисел оказыва­ются разными и зависят от· качественных особенностей счисляемых предметов, от разной роли этих предметов в промысловой, производ­ственной, хозяйственной деятельности. Так, у индейцев северо-за­падного побережья Америки выявлены до 7 разных видов числи­тельных в пределах одного племени, а у гиляков на противополож­ном берегу Тихого океана сходным образом разные слова обознача­ли одно и то же число людей, рыб, сетей, лодок, палок, небесных тел ^δ4.

Таким образом, история развития представлений о счете и числе в первобытном обществе представляется как сложное многоаспект­ное взаимодействие различных, порой и противоположно направлен­ных тенденций дифференциации и интеграции навыков, знаний, про­цедур, следующих за прогрессом производственной и общественной практики. В психологическом отношении речь идет здесь о переходе во внутренний план мышления индивидов и закреплении как акси­ом стереотипных понятий и действий тех внешних для каждого ин­дивида рабочих операций с количествами, что ранее повторялись ими в совместной, коллективной предметной деятельности.

К вопросу о положительных знаниях в первобытном обществен­ном сознании примыкает очень важный вопрос о зарождении и раз­витии в нем общих понятий и логических категорий. Эта проблема в науке еще недостаточно разработана, но в этнографической лите­ратуре уже есть немало фактического материала для ее постановки, и есть уже попытки ее принципиального решения.

Ограничимся здесь вопросом о происхождении понятий простран­ства и времени. Нельзя отрицать, что эти объективные формы суще­

ствования материи по-разному отражаются в сознании людей, и это прежде всего зависит от конкретно-исторических условий и от об­щего уровня исторического развития данного народа.

На этот важный факт впервые обратила внимание французская социологическая школа. Основатель ее Э. Дюркгейм выдвинул сме­лое до парадоксальности положение, что идеи пространства и времени (в их общей форме) могли зародиться в человеческом сознании толь­ко в условиях общественной жизни, а никак не через индивидуаль­ный опыт человека.

Ведь в самом деле, каждый отдельный человек в своих практи­ческих действиях не нуждается в общих понятиях пространства и времени: для ориентировки в пределах своего практического опыта ему достаточно знать дорогу из одного места в другое, знать, в какой определенный момент он должен проделать то или иное действие. Такое знание есть и у животных. Но эти конкретные представления о месте и о временной связи коренным образом отличаются от об­щих понятий о времени и о пространстве, которые рождаются толь­ко в практике коллектива, общества: распределение территории меж­ду социальными группами во избежание столкновений, измерение времени для организации коллективных охот, обрядов, военных по­ходов и т. д.⁵⁵

Л. Леви-Брюль на некоторых убедительных примерах показал, что представления о времени и о пространстве у культурно отста­лых народов сугубо конкретны. Однако он трактовал эти факты лишь с точки зрения своей односторонней теории «дологического мышления» и «закона партиципации», а потому не мог понять са­мых корней зарождения данных представлений⁵⁶.

Чрезвычайно интересные выводы о понятиях времени п прост­ранства сделал Э. Эванс-Притчард, один из основателей современ­ного структурализма, из своих вдумчивых наблюдений над культурой нуэров (верховья Нила). Этот ученый различает два по­нятия времени, которые он называет «экологическим» и «структур­ным», и два понятия пространства — тоже «экологическое» и «струк­турное». «Экологическое» время и пространство — это категории, от­носящиеся к природной среде; «структурное» — к общественной сре­де. Для изученных Эванс-Притчардом нуэров этот второй аспект вре­мени и пространства имеет гораздо большее значение.

Так, они делят год на сезоны (дождливый и сухой) не по смене погоды (дожди, засуха и пр.), а по чередованию хозяйственных за­нятий, конечно, тоже связанному с природными условиями; обработ­ка земли, посадка, сбор урожая, охота, рыболовный промысел, пере­кочевка из деревень в летние стойбища и обратно, сезон изобилия пищи, сезон скудости и т. д.⁵⁷Время суток определяется привычны­ми работами: выгон скота, дойка скота, вечерний пригон скота и пр.⁵⁸Длительные периоды времени выражаются еще более харак­терным образом — промежутками между посвятительными обряда­ми, которые проводятся возрастными группами под строго опреде-

лепными названиями и в строго определенной последовательности. «Например, нуэр может сказать, что такое-то событие произошло после того, как родились люди возрастной группы «тхут» или во вре­мя инициации возрастной группы «бойлок», но никто не скажет, сколько лет тому назад оно совершилось... Если мужчина возраст­ной группы «дангунга» говорит, что событие случилось во время ини­циации группы «тхут», это значит, что оно случилось за три воз­растные группы до его собственной возрастной группы, следователь­но, 6 возрастных групп тому назад» ⁵⁹.

Еще любопытнее такой способ исчисления времени. Оно опреде­ляется степенью родства агнатов: родные братья — родственники по отцу, значит, время жизни одного поколения определяется родством между ними; двоюродные братья — родственники по деду, а потому родственное расстояние между ними определяет время жизни двух поколений, и т. д.; а то время, которое простирается вглубь за пре­делы исчисления родства, это уже мифическое время, где нет опре­деленной последовательности событий: нельзя сказать, что такое-то мифическое событие предшествовало другому⁶⁰.

Отчасти сходны и очень интересны мысли о происхождении идеи времени, высказанные Э. Личем. По его мнению, понятие времени психологически родилось из двух совершенно разных источников: ритмическое повторение чего-то (ударов пульса, суточной смены дня и ночи, сезонов года), время как повторение; и неповторимое, од­нократное течение чего-то (например, рождение, рост, старение и умирание живых существ); все остальные аспекты времени —дли­тельность, последовательность событий — Лич считает производны­ми от этих двух основных: повторяемости и неповторяемости. Наше же отвлеченное понятие времени есть как бы соединение этих двух совершенно различных понятий. А такое соединение могло произой­ти в нашем сознании, как думает Лич, не в силу здравого смысла, а в силу религиозного стремления человека преодолеть неповторимость своей земной жизни: религия-де дает надежду, что жизнь после смерти повторится⁶¹. Конечно, ссылка на религию у Лича мало убе­дительна, но важно и интересно то, что этот автор тоже аппелирует к социальным условиям формирования такого общего понятия, как время.

Точно так же и представления о пространстве у нуэров окраше­ны, по Эванс-Притчарду, ярко социальными тонами. Например, рас­стояние между деревнями определяется не километрами, а степенью этнической близости их населения: если две деревни находятся от данной третьей деревни на равном (по нашим понятиям) расстоя­нии, но в одной живут люди «нашего племени», а в другой чуже­племенники, то первая деревня «к нам» ближе ⁶².

В более широком, уже философском плане построена аналогич­ная концепция пространства и времени у Леруа-Гурана. Для него эти понятия суть «символы общества» (les symboles de la societe). притом настолько важные для самого формирования человека как

такового, что «одомашнивание (доместикацию) времени и простран­ства» Леруа-Гуран считает чуть ли не более существенным момен­том в антропогенезе, чем начало изготовления орудий⁶³. Первона­чальное восприятие пространства человеком, по мнению этого авто­ра,— это еще чисто животное ощущение безопасности внутри како­го-то убежища; первоначальное пространство — это «периметр безо­пасности»: для животного — нора, гнездо, для человека — примитив­ная хижина. Одновременно с этим происходит и «одомашнивание времени», т. е. замена «естественной ритмичности сезонов, дней, рас­стояний», «ритмичностью, планомерно обусловленной»,—календар­ной символикой, расписаниями и пр.⁶⁴

Очень оригинальны мысли Леруа-Гурана о типах пространствен­ных восприятий, связанных с образом жизни людей. Есть два типа восприятий окружающего мира: «динамическое» («маршрутное»), связанное с движением через пространство, и «статическое» («ра­диальное») восприятие пространства в виде концентрических кругов, затухающих к горизонту. Первое, более свойственное наземным жи­вотным, преобладало у человека на охотничьей стадии развития, ког­да охотники-собиратели воспринимали мир, кочуя по местности; отсюда и древняя мифология — мифы о культурных героях, внося­щих порядок в мир как бы по пути своих странствований. Второе восприятие пространства, из животных более свойственное пти­цам, получило господство у человека с момента его перехода к земле­делию и оседлости: «оседлый земледелец строит мир концентриче­скими кругами вокруг своей житницы»; отсюда и библейский миф о рае земном в средоточии мира с четырьмя реками, текущими из него по 4 направлениям света. Это «радиальное» (в отличие от пер­вого — «маршрутного», или линейного) восприятие пространства,, порожденное оседлоземледельческим бытом, а в дальнейшем получи­ло господство и сохранилось до новейшего времени в виде идеи горо- да-«микрокосма», находящегося в центре вселенной— «макрокосма» (например, Рим) ⁶⁵.

Хотя в изложенных здесь кратко концепциях западноевропей­ских исследователей содержится много спорных моментов, важно то, что современная научная мысль, опирающаяся на обильные данные этнографии и археологии, вплотную подошла к решению кардинальных вопросов генезиса и развития человеческого ума и духовной культуры.

В советской научной литературе проблема формирования кате­горий мышления, кажется, еще не получила должной разработки. Так, в упоминавшейся книге А. Г. Спиркина проблема образования логических категорий хотя и рассмотрена весьма обстоятельно и ин­тересно, но автор трактует лишь чисто психологическую (или пси­хо-физиологическую) сторону изучаемого явления. Образование «ка­тегории пространства» автор рисует лишь в плане развития этой идеи как бы в индивидуальном мозгу человека, а роль общественной среды он оставляет без внимания⁶⁶. Зато, рассматривая генезис «ка­

тегории времени», Спиркин в известной мере избег этой односто­ронности. «В связи с развитием труда, общественных отношений и речи,— пишет Спиркин,— люди все в большей и большей степени становились способными мыслить прошлое, выходящее за пределы их жизни. Это прошлое — прошлое семьи, рода, племени, уходящее в глубь ряда поколений» ⁶⁷. Мысль, очевидно, вполне правильная.

Очень ценно, во всяком случае, что Спиркин подробно исследует (хотя тоже преимущественно с индивидуально-психологической точ­ки зрения) зарождение и развитие других логических категорий: причинности, цели, закона, качества, количества (идеи числа, раз­витие системы счисления, речь о чем была выше).

В советской науке нашла интерпретацию идея о «религиозном» зарождении понятия о времени. Так, И. В. Бестужев-Лада считает, что «первобытный человек» был вообще начисто лишен представле­ний о прошедшем и будущем; для него существовало лишь настоя­щее («презентпзм первобытного мышления»). Понятия прошедшего времени, будущего времени, времени вообще зародились гораздо поз­же и не прямым, а окольным путем, через наблюдения над телами умерших. Куда ушел умерший? В иной мир. Отсюда разные мифы об этом ином мире, а значит, и об ином, мифическом времени ^68-69. Хотя этот взгляд грешит малоубедительной искусственностью, но в нем есть здоровое зерно: понятие о «мифическом времени».

Что такое это мифическое время и в каком отношении стоит оно к сегодняшнему, реальному времени, об этом тоже спорят между со­бой этнографы, фольклористы, философы, мифологи. Мифическое время — это то время, когда жили и странствовали фантастические существа, тотемические предки, культурные герои. Некоторые спе­циалисты считают, что оно резко отграничено от сегодняшнего вре­мени, ибо тогда было «все не так», животные были людьми, а лю­ди — животными⁷⁰. Вместе с тем, хотя мифическое время лежит в далеком прошлом, однако оно не отделено от настоящего какой-то преградой: напротив, оно вторгается в настоящую реальность, оно воспроизводится в различных ритуалах, «первобытных мистериях» ⁷¹.

Вероятно, наиболее правилен взгляд Л. А. Файнберга, который, опираясь па многочисленные этнографические свидетельства, при- . ходит к выводу о тесной связи понятия времени с конкретной, реаль­ной человеческой практикой. Абстрактного понятия времени как та­кового в первобытную эпоху не было — время составляло лишь часть тех или иных событий или явлений. Естественно, что важнее всего было для первобытных людей настоящее время, а о прошлом п бу­дущем ОНИ имели смутное представление⁷². !

3.