Становление письменности

Величайшим культурным достижением, утвердившимся на рубеже первобытного и классового общества, является упорядо­ченная письменность. Становление ранних систем письма в рус­ле первобытных традиций развития рациональных знаний, сим­волики и искусства выявляется в свете современных исследований как длительный сложный процесс, всестороннее раскрытие и объ­яснение которого значительно затруднено, с одной стороны, тем, что ряд специалистов сейчас активно вовлекают в проблематику генезиса письма массивы новых данных, не получивших пока однозначной интерпретации, с другой же стороны — тем, что от­дельные теоретические положения в данной области продолжают оставаться предметом острых дискуссий, отражающих весьма ши­рокий диапазон мнений.

Последнее обстоятельство обнаруживается уже применительно к исходным определениям сущности письма, а следовательно, и древнейшей письменности как совокупности документов, вы­полненных графическими средствами.

Исходные понятия. Согласно наиболее распространенным в настоящее время определениям, письмо — дополнительное к зву­ковой речи средство общения или средство закрепления речевой информации при помощи начертательных знаков или изображе­ний (В. А. Истрин); «знаковая система фиксации речи, позволяю­щая с помощью начертательных (графических) элементов пере­давать речевую информацию на расстоянии и закреплять ее во времени» (И. М. Дьяконов); средство сообщения, которое — со­стоит ли оно из условных или не требующих пояснений знаков — помогает человеку преодолеть время и пространство (И. Фрид­

рих); система взаимной коммуникации людей при помощи ус­ловно применяемых зримых знаков (И. Гельб) ⁵⁸.

Сопоставление приведенных определений позволяет разделить их на широкие (И. Гельб, И. Фридрих) и узкие (И. ∣M. Дьяко­нов, В. А. Истрин). При этом очевидны расхождения мнений у специалистов и в понимании простейших, исходных элементов письма.

Следуя широким определениям письма, крайне трудно выя­вить его первоначальные истоки в известных сейчас массивах первобытной символики (кстати, также не имеющей пока обще­принятой классификации), специфические предпосылки его гене­зиса остаются довольно неопределенными.

Так, среди дописьменных средств передачи сообщений часто указывается так называемое «предметное письмо». Этим рас­плывчатым термином обозначаются весьма разнородные явления: от кучи листьев, положенных охотником на тропу для ориенти­ровки идущих следом, до многообразной символики отношений между враждующими сторонами. Характерным примером послед­ней является послание скифов Дарию, вторгнувшемуся в их стра­ну. Согласно Геродоту (IV, 131 и сл.), послание было составлено из птицы, мыши, лягушки и пяти стрел. Из множества толкований такого «предметного послания» адресат извлек совсем не тот смысл, который первоначально вкладывали в него отправители.

Ограниченные возможности использования предметов как средств для развития коммуникаций очевидны, термин «письмо» в подобных случаях не представляется корректным.

Среди других видов зрительной символики (прочие разделы символики здесь не рассматриваются, поскольку не имеют столь тесной связи с предпосылками становления письма) к решению этой задачи приближались переходные от предметных к изобра­зительным средства закрепления и передачи информации. Напри­мер, в Африке у йоруба определенным числом и взаимным рас­положением раковин каури фиксировались и передавались сведения о взаимоотношениях людей, включая отношения между кредитором и должником. В Америке у некоторых индейских пле­мен счетные шнуры усложнились до «вампумов» — шнуров с на­низанными на них дисками из морских раковин, часто сплетен­ных в пояса. В цвет дисков вкладывался особый смысл (белые раковины означали мир, красные — войну, черные — опасность), рисунки на поясах дополняли их символику, позволявшую пере­давать определенные сообщения от одного племени к другому.

Сравнительно поздние свидетельства такого рода, к тому же относящиеся к ограниченным регионам, помогают косвенно пред­ставить многообразие дописьменных средств коммуникации, но

мало что проясняют в процессах формирования зачатков письма, если не обратиться к историко-археологическим данным. А они показывают, что решающее значение для выработки специфиче­ских предпосылок становления письменности имело появление и развитие изобразительной деятельности, использующей пластику форм, цветопись и самое главное — графику. Основной массив этих данных рассмотрен в 1-м и 2-м томах настоящего издания применительно к генезису первобытного искусства и рациональ­ных знаний.

Именно графический характер выполнения письма, как мы уже видели, акцентирован в узких определениях его сущности. Предпочтение этих определений значительно конкретизирует воз­можности рассмотрения специфических предпосылок, обусловив­ших достижения начальной поры становления письменности.

Однако остается весьма существенным расхождение трактовок первичных элементов письма: либо как знаков и рисунков (по В. А. Истрину), либо только как знаков (по И. М. Дьяконову). Из такой разницы трактовок исходных «клеточек» письма следу­ет прежде всего определение места пиктографии («рисуночного письма») либо как необходимого этапа в процессе становления письменности (в первой трактовке), либо как феномена, остав­шегося за пределами этого процесса (во второй трактовке). Как будет показано далее, в совокупности этнографических и археоло­гических материалов, которыми располагают современные иссле­дователи, содержится достаточно солидная аргументация в поль­зу первой трактовки вопроса об отношении пиктографии к про­цессу становления письменности.

Не менее дискуссионным является сейчас и вопрос о хроноло­гических рамках изучаемого периода этого процесса на историко­археологических материалах Ближнего Востока: возникновение иероглифической письменности в Шумере и Египте в IV тыс. до н. э., преобразование шумерской иероглифики в клинопись при­мерно к середине III тыс.

Точно так же нет единого мнения в трактовке тех тенденций совершенствования графической символики, которые увенчались утверждением упорядоченной письменности. Как правило, отме­чая условность своих дефиниций и отсутствие между ними чет­ких границ, историки письма в данном случае чаще всего поль­зуются терминами типа «предыстория письма», «предписьмен- ность», не давая им строгих определений. Конкретизация и уни­

фикация терминологии в этой области исследований — проблема, далекая от окончательного решения. О поисках его дают нагляд­ное представление монографии В. А. Истрина «Развитие письма» и «Возникновение и развитие письма». Углубленный анализ проблемы за 4 года между этими изданиями внес существенные коррективы в терминологию. Для самого первоначального письма взамен громоздкого термина «картинно-синтетическое письмо» использован термин «фразография» (передача целых сообщений, графически не расчлененных на отдельные слова), с подразделе­нием этого типа письма на изобразительные пиктограммы и древ­нейшие условные знаки; взамен термина «идеографическая лого­грамма» применен термин «семантическая логограмма», про­тивопоставляемая «фонетической логограмме»⁶⁰. Дальнейшее развитие исследований требует более адекватной терминологии. Не рассматривая здесь всех ее вариантов, целесообразно в даль­нейшем анализе конкретных материалов основываться на тех по­ложениях, которые к настоящему времени представляются под­робнее других обоснованными.

За различными концепциями становления письменности в конечном итоге проступают три основных фактора, определившие специфику этого процесса: выделение графической символики среди других форм первобытных коммуникаций; выработка ста­бильных графических средств для передачи общего смысла сооб­щений; создание устойчивой системы графических знаков, пере­дающей речевую информацию.

Развитие пиктографии. Создание рисунков для фиксирования и передачи информации начинается с расцветом первобытного об­щества. Первые зачатки пиктографии большинство специалистов ищут в искусстве палеолита, вычленяя в его художественно-эсте­тических и познавательных функциях элементы коммуникативно­мемориального назначения отдельных произведений. Пиктограм­мы эскимосов, также отражающие повседневный быт охотников, представляют сложившиеся «рассказы в картинках», не имеющие иных целей, кроме передачи сообщения отсутствующему адреса­ту. Будучи уже сформировавшимся средством коммуникаций, пиктография эскимосов пользуется рисунками конкретных объ­

ектов для наглядного изображения (обычно прибегая к последо­вательному повествованию из сменяющих одна другую фаз) кон­кретных ситуаций промысла и быта охотников. Например, распо­ложенные в один ряд 12 рисунков сообщают о направлении и длительности маршрута, способе передвижения, способе охоты на сивуча, об успехе промысла и о стоянках на маршруте. При не­удачном промысле на видном месте оставляется дощечка, ри­сунки на которой обозначают голодающих людей и направление к их жилищу. Уходя со стоянки, эскимосы оставляли щепки с рисунками, объясняющими, куда и зачем ушли ее обитатели.

Очевидны достоинства пиктографических сообщений такого рода.

В отличие от первобытного искусства выполнение рисунков в качестве пиктограмм не имеет целью создание конкретных ху­дожественных образов. Поэтому пиктографические рисунки срав­нительно легко становятся схематическими, а затем и условными изображениями (особенно при необходимости быстрого их нане­сения), не утрачивая при этом основного содержания передавае­мой с их помощью информации. Поскольку она первоначально ограничивалась узким кругом сюжетов повседневного быта охотничьих общин, смысл передаваемых с помощью пиктографии сообщений оставался понятным и при схематизации изображений.

По мере распада первобытнообщинных отношений расширяют­ся пространственные и временные масштабы разнообразных ком­муникаций, растет объем передаваемой информации и соответст­венно новым общественным потребностям вырабатываются новые формы пиктографических сообщений. Теперь ряд последователь­но нанесенных рисунков может передавать не эпизоды одной охотничьей экспедиции, а периоды в годовом цикле работ: сезон охоты, сезон рыбного промысла, период обработки и заготовки добытой продукции, езду на байдарах и собаках — как это дела­ли, например, алеуты и чукчи. Многообразные способы создания ήиспользования пиктографических сообщений в различных сфе­рах общественной жизни были известны индейцам Северной Америки ⁶¹. Диапазон пиктографии на этом уровне развития включал не только передачу конкретных производственных, хо­зяйственных, военных новостей, но и фиксацию памятных собы­тий в истории племени и его соседей, важнейших моментов пре­даний и ритуалов. По-видимому, с ведением пиктографических «хроник» связаны начальные стадии выделения труда по состав­лению регулярных «записей» в специальную деятельность.

У дакотов фиксацию упоминавшихся «зимних отчетов» система­тически вел один из индейцев на протяжении десятилетий, затем продолжал его преемник, назначаемый, как и первый, по указа­нию племенной знати. Он хранил плащ из шкуры бизона с по­следовательно расположенными по спирали рисунками, каждый из которых фиксировал один год (обозначая его по важнейшему событию) и наносился красками. В обязанности летописца входи­ло периодическое вывешивание плаща с пиктограммами для все­общего обозрения, чтобы его соплеменники могли выучить рису­ночные обозначения прошедших лет, пользовались этими обозна­чениями в обиходе и племя таким образом не утрачивало их смысла после смерти летописца.

Например, год, когда свирепствовала эпидемия оспы, был обозначен контуром человеческой фигуры с красными пятнами на голове и теле; год смерти вождя по имени Лебедь передан рисунком лебедя и человеческой фигуры, погруженной в воду; год гибели многих дакотов при переправе через Миссури показан прямой линией (вода) и полукругами над ней (головы плыву­щих) ; ритуал привлечения бизонов, устроенный вождем по име­ни Олень, дал повод обозначить соответствующий год рисунками голов бизона и оленя, соединенными прямбй линией.

Таким образом, использование рисунков в более сложной си­стеме фиксации событий и мыслей (какой является пиктографи­ческая «хроника» в сравнении с простыми сценами производст­венно-промысловой жизни общины в пиктографии эскимосов) позволяет говорить не только о высоком уровне развития самой пиктографии, но и о намечающихся в ней предпосылках перехо­да к качественно новым способам передачи информации, соот­ветствующим новым условиям общественной жизни.

В «хрониках» типа «счета зим» у дакотов или Валам-Олум («правдивая живопись») у делаваров, в надгробных «надписях», деловых, военных, дипломатических, любовных посланиях, в «за­писях» песен, ритуальных действий, пословиц пиктографические рисунки индейцев в той или иной мере уже утрачивают свойст­венную простейшей пиктографии общедоступность наглядного изображения конкретных событий. Так, рисунок животного может обозначать не только объект промысла, ио и предмет обмена, имя человека, его тотем, название племени, эмблему года в исто­рических преданиях и «хрониках». Смысл подобного рисунка останется полностью или частично непонятным даже членам од­ного племени, если он не будет заранее точно обусловлен. Пе­риодическое вывешивание у дакотов плаща с пиктографической «хроникой» (включавшей более ста пиктограмм) может служи!ь примером своего рода «повторения пройденного» в процедуре специального заучивания смысла каждой пиктограммы.

Иными словами, хотя пиктограммы в основном еще сохраняют характер рисуночных конкретных изображений, но чтобы доста-

_точно полно постичь заключенное в них содержание, соплеменни­ки вынуждены пользоваться рисунками почти так же, как поль­зуются условными знаками. С одной стороны, за каждым таким рисунком закрепляется строго определенный смысл, т е. изобра­жение становится однозначным. С другой стороны, вырабатыва­ется единообразный способ начертания рисунка в рамках того фонда пиктографических обозначений, которыми пользуется пле­мя: каждый рисовальщик стремился максимально точно сохра­нять форму первоначального образца для вошедшей в обиход, пиктограммы, так что форма ее становилась стереотипной, единой для всего племени.

Наряду с процессами упрощения, схематизации отдельных ри­сунков, приближения их как по формам, так и по функциям к промежуточным «рисуночно-знаковым» элементам зарождающе­гося письма, происходит определенное усложнение в композици­онных построениях пиктографических сообщений. Этому способ­ствует постепенное включение в изобразительный строй пикто­грамм (преобразующийся от чисто рисуночного к «рисуночно-зна­ковому» облику) некоторых типов ранее сложившихся условных знаков: счетных, маршрутных, картографических, знаков соб­ственности и т. п., что, по-видимому, отражает развитие связан­ных с данными знаками отношений между людьми в условиях распада превобытнообщинного строя.

Промежуточный (от пиктографического к идеографическому) характер развития такого рода форм и способов фиксации собы­тий и мыслей многообразно представлен в этнографических и ар­хеологических материалах Старого и Нового Света.

Так, среди североамериканских индейцев счетные знаки в виде параллельных черточек использовались в пиктографической запи­си условий обмена (например, обмен бизона, морской выдры и овцы на 30 бобров обозначался единичными рисунками фигур указанных животных с добавлением 30 черточек к изображению бобра); в пиктографической надгробной «надписи» участие погре­бенного вождя в 7 походах и 9 сражениях обозначено соответст­вующим числом линий, окаймляющих рисунок оленя, которым передано имя вождя Оленя; в пиктографической «хронике» год гибели 30 дакотов в бою с племенем кроу обозначен не рисунком, а лишь тремя рядами черных линий, по 10 линий в каждом ряду.

На крайнем северо-востоке Азии в XIX в. среди юкагиров, ламутов (эвенов), якутов аналогичным способом «записывались» Условия оплаты, покупки: у рисунков вещей проставлялись соот­ветствующие количества черточек или кружков (применение двух видов счетных знаков облегчало процедуру расчетов) ⁶².

В Африке рисуночное «письмо нсибиди», употреблявшееся на Западе Нигерии, позволяло обозначать число детей в семье соот­ветствующим количеством одинаковых штрихов, нанесенных на линию, изображающую женщину: повторение одинаковых кре­

стиков означало произнесенные речи. В «письме нсибиди» име­лось и обозначение денег: полуовальные линии изображали мест­ные денежные единицы — медные пруты, согнутые подковообраз­но. Последовательное расположение ряда линейных рисунков позволяло сообщать о таких событиях, как судебный процесс, вы­боры вождя жителями поселка. Исследователи «письма нсибиди», считая его древнейшим изобретением коренного населения Запад­ной Африки, отмечают в нем черты сходства как с пиктографией североамериканских индейцев, так и с иероглифическим письмом древних египтян, т. е. нсибиди обладает свойствами как рисуноч­ной, так и знаковой формы передачи информации⁶³.

Особый интерес представляет использование в традиционном быту юкагиров «шангар-шорилэ» («письма на коже дерева»). Изображения наносились кончиком ножа на свежую, только что содранную с березы слегка сочную бересту («тос»), на которой отчетливо сохранялись все движения «пера». «Несмотря на то что знаков для передачи своих чувств и мыслей у них очень мало,— отмечал в конце XIX в. С. М. Шаргородский в своем ис­следовании «юкагирских письмен»,— юкагиры пользуются ими так искусно, что нередко передают ими довольно сложные вещи...» В. И. Иохельсон выделял три категории «шангар-шо­рилэ»: «картинное письмо, черчение карт кочевок по рекам и ... любовная переписка» ⁶⁴. Как правило, мужская часть общины из­готовляла «шангар-шорилэ» первой и второй категорий. В первой географические ориентиры играли вспомогательную роль в по­вествовании о событиях кочевого сезона. В. И. Иохельсон наблю­дал, как юкагиры «читали» рисунки на «тосе», как по соотноше­нию числа лодок и шатров, по штрихам на обозначениях греб­ных и рулевых весел и прочим деталям берестяного «письма» они точно выяснили местонахождение семьи, направления коче­вок других семей, место смерти и погребения одного из общинни­ков, другие события.

В «шангар-шорилэ» второй категории схематические рисунки .лишь дополняют карту рек, по которым кочуют юкагиры, но не объединяются в повествование.

Послания третьей категории выполнялись преимущественно девушками в специально отводимое для этого время. Обычно их «тосы» содержали условные рисунки людей и домов, выполнен­ные с помощью точек, штрихов, прямых и извилистых линий; они передавали важные моменты во взаимоотношениях молодых людей. Замужние женщины не изготовляли таких «шангар-шо­рилэ».

Все три категории юкагирских «письмен» объединяет рисуноч­но-знаковый характер изображений, вполне понятных лишь узко­му кругу людей, объединенных в данное время конкретной си­туацией. Здесь соответствующие рисунки полны конкретного смысла. Те же рисунки для остальных общинников, знакомых ^c

приемами «шангар-шорилэ», лишь ориентировочно намечают об­щую канву событий, ио для понимания их содержания требуют­ся конкретные детальные пояснения.

Вместе с тем сложные пиктографические композиции юкаги­ров сходны с таковыми у североамериканских индейцев. Так^ вожди нескольких селений оджибве на Верхнем озере подали в 1849 г. написанное красками на нескольких кусках бересты пик­тографическое прошение о передаче в их распоряжение рисовых озер. Географические знаки оджибве использовали и в любовных посланиях; рисунки животных здесь передавали имена людей указанием их тотемов. Наименее доступным для непосвященных у оджибве был смысл пиктограмм, фиксировавших ритуальные· фразы тайного общества. Соответствие рисунка строго определен­ной фразе (а не только общему смыслу сообщения) существовало в «Валам-Олум» делаваров и в графических эквивалентах посло­виц у эве в Западной Африке; это начатки простейшей фразогра- фии ⁶⁵.

Необходимость передачи имен, особенно иноязычных, застав­ляла индейцев Северной Америки, йоруба в Африке прибегать к «звуковому ребусу»: изображать сходное по звучанию, но в'пред­метном отношении далекое от оригинала понятие. Это первый шаг к фонетизации в формирующемся письме.

Несомненное сходство рисуночно-знаковых обозначений выяв­ляется не только у этнографически изученных народов, перехо­дивших от первобытнообщинных к раннеклассовым отношениям,, но и в археологических памятниках многих регионов. Вспомним хотя бы петроглифы Америки, близкие к пиктографии индейцев; аналогичные способы обозначений известны в петроглифах Север­ной Азии, Урала, Кавказа, Западной Европы. Широкий спектр интерпретаций таких элементов наскальных композиций ведет к констатации: в ряде случаев здесь отражены коммуникативные тенденции, близкие к тенденциям пиктографии. Один из убеди­тельных тому примеров — итоги изучения около 40 тыс. рисунков на скалах долины Валькамоника у г. Бергамо (Италия). От ме­золита до железного века здесь прослеживается эволюция графи­ки по пути схематизации повествовательных сюжетов, упрощения рисунков вплоть до стереотипных знаков, разнообразного допол­нения их счетными, географическими и иными условными зна­ками, так что общий фонд стандартизованных графических обо­значений достигает около 150 типов. В бронзовом и в начале же­лезного века племена скотоводов и земледельцев Средиземно­морья пользовались некоторыми из них как своеобразными «пик­тоидеограммами» ⁶⁶.

Высшие формы развития пиктографии, отраженные в рукопи- сях ацтеков, представляют серии многокрасочных рисунков, ху­дожественно выполненных на оленьей коже или на ткани из луба агавы. В основном это отчеты об исторических событиях (хро­

ники), о взимании дани с подвластных селений, о ритуалах, празднествах, астрономических наблюдениях, календарных расче­тах, судебных разбирательствах, составленные преимущественно жрецами. Рисунки передавали понятия, а не звуки речи, причем важную роль играли даты и другие числовые обозначения. Для передачи имен и географических названий использовался ряд ус­ловных знаков, в том числе фонетических (словесных или слого­вых), принцип «звукового ребуса» позволял приблизиться к гра­фической передаче отдельных звуковых обозначений. Большое значение имела символика цветов, примененных при нанесении пиктограмм.

Современные исследователи отмечают определенное сходство выработанных в центральноамериканской цивилизации ацтеков приемов «рисуночного письма» с начальными этапами развития древнеегипетского письма, рассматривая те и другие как переход­ные от пиктографической «предписьменности» к идеографическо­му письму.

Развитие идеографии. Провести четкую границу между пик­тографией и идеографией невозможно. Для этого нет бесспорных оснований ни в графической форме пиктограмм и идеограмм, ни в принципах построения из них законченных сообщений.

Это обстоятельство непосредственно связано с вопросом о ге­незисе идеографического письма. В согласии с диффузионистски- ми представлениями крупнейшие зарубежные специалисты пола­гают, что идеография возникла лишь в одном из древнейших центров цивилизации, а затем распространилась в другие. Чаще всего из шумерского письма выводят египетское и даже (напри­мер, Р. Вулли, И. Гельб) протоиндийское, а затем и китайское письмо; или же, напротив, первичным считается египетское письмо (например, по мнению Ч. Лоукотки). Вместе с тем все более широкий круг материалов укрепляет аргументацию сторон­ников самостоятельного зарождения идеографических систем письма в древнейших цивилизациях Старого Света, прежде всего в шумерской, египетской и китайской, первоначально вне зави­симости каждой из них от других. Что касается цивилизаций до­колумбовой Америки, то возникшие и развивавшиеся здесь прин­ципы письма — вплоть до высших его форм в рукописях майя — по мнению ряда историков письма следует рассматривать в рам­ках пиктографии; однако по ряду признаков определенно идео­графический характер письма майя убедительно раскрывается в исследованиях Ю. В. Кнорозова ⁶⁷.

Большой интерес вызывает в последнее время еще один ас­пект данной проблематики, связанный с исследованиями новых археологических материалов по знаковой символике, прежде все­го относящихся к неолиту, на территории древнейших очагов воз­никновения письменности в Старом Свете и датируемых энеоли­том и бронзовым веком — на их первобытной периферии ⁶⁸.

Не вызывает сомнений, что хронологически многие типы таких знаков синхронны известным сейчас рисуночным изображениям, а некоторые древнее последних. Отсюда (по крайней мере, гипо­тетически) может следовать предположение, что идеографические элементы письма формировались более или менее независимо от пиктографических, а возможно, и предшествовали пиктографиче­ским. Одним из главных подтверждений такой гипотезы служат обширные коллекции керамических и иных предметов с нанесен­ными на них графическими элементами, нередко образующими своеобразные орнаменты из десятков типов неповторяющихся знаков.

Взаимовлияния первобытных традиций орнаментики и ранних форм письма действительно относятся к наименее изученным пока аспектам становления письменности. Не исключается воз­можность перехода элементов древних орнаментов в число знаков позже формирующегося письма, как и последующего «возвраще­ния» некоторых письменых знаков в репертуар мотивов орна­ментации. Вместе с тем особенности циркуляции отдельных зна­ков в графике позднепервобытного и раннеклассового общества не раскрывают всей глубины процессов становления письменности.

Изыскания в этом направлении, очевидно, дадут наиболее аде­кватную картину там, где есть возможность всесторонне рекон­струировать ход процесса не по одной категории источников (зна­ки орнаментации — идеограммы), а по целому комплексу источ­ников: археологических, этнографических, памятников идеографи­ческой письменности, что показывает, например, опыт исследова­ний, проводимых в Закавказье. Сравнительный анализ хронологиче­ски последовательных стадий развития идеограмм с III тыс. до н. э. па территории Армении ⁶⁹позволяет выявить их исходные прото­типы в пиктограммах, восходящих в свою очередь к древнейшим местным традициям реалистических изображений. Здесь можно проследить последовательность длительной трансформации рисун­ка в письменный знак по многим этапам (частично фиксируе­мым в других регионах для сходных идеограмм). Так, символи­ческие изображения быка (по принципу передачи понятия о Целостном объекте с помощью одной из его деталей) воспроизведе­нием одной лишь бычьей головы последующие процессы схемати­зации приводят к идеограмме, по своим начертаниям подобной как знаку быка (бизона) в пиктографии индейцев, так и иерогли­фу «корова» в древнеегипетском иероглифическом письме, пере­ходящему затем в «алеф» синайской письменности и при даль­нейшей эволюции в «а» — древнегреческой. Фигура человека сво­дится вначале к двум треугольникам, соединенным симметрично одной из вершин и дополненным 4 штрихами, обозначающими конечности; затем та же конструкция из треугольников использу­ется без штрихов-конечностей и, наконец, очертания треугольников сглаживаются до овальных так, что в итоге рисунок становится

знаком, аналогичным нашей цифре «8»; эта идеограмма также имела широкое распространение.

Частично сохраняя рисуночные начертания, прямо или кос­венно связанные со смыслом в подобных знаках, идеограммы по­зволяли создать первичные системы письма на таком уровне об­щественного развития, когда в формирующихся государствах рос­ла потребность точной однозначной передачи управленческой^ хозяйственной, статистической информации, записи законов, исто­рических событий, религиозных установлений и вместе с тем по­явилась возможность выделить для этих целей специальную кате­горию людей (писцов, жрецов). Древнейшее письмо Шумера^ Египта, Китая, Элама, Крита, Урарту использовало иероглифы (т. е. «священные письмена, высеченные на камне», как древние греки называли раннюю письменность египтян). И в самом этом названии, и в наглядно-изобразительной форме ранних египет­ских, китайских, крито-минойских иероглифов, и в применении различной окраски знаков для различения их смысла в египет­ской иероглифике, в ранних корейских рукописях, в эфиопском письме так или иначе можно видеть следы происхождения идео­графического письма из первобытной пиктографии. За пределами этого процесса знаки или группы знаков первичных систем письменности не создали.

Первоначально идеограммы выражали определенные понятия вне зависимости от их звучаний в устной речи, затем они одно­временно стали служить и фонетическими знаками, указывая те звуки, из которых состоят слова, обозначающие данные понятия. Позже письмо окончательно освобождается от следов своей «пик­тографической предыстории», но еще сохраняет ряд идеограмм в процессе фонетизации.

Таков в общих чертах процесс становления и развития древ­неегипетской и других иероглифических систем письма ⁷⁰. Наи­более подробно древнейшие стадии перехода от иероглифов к зна­ковым обозначениям грамматических показателей слов, выражаю­щих данные понятия, документируются письменными памятника­ми Месопотамии IV —середины III тыс. до н. э.⁷¹.

Первоначальная шумерская графика состояла из рисунков конкретных предметов, людей и животных. Изображения выдав­ливались на плитках из чистой глины тростниковой палочкой: за­остренным концом ее наносились штрихи, складывавшиеся в ри­сунок бараньего рога («баран»), ноги («ходить, идти») и т. п. обозначения, а противоположным закругленным концом палочки выдавливались кружки и полукружия для обозначения цифр· Для записи отчета о расходах продовольствия в храме достаточ­но было нанести на плитку последовательные обозначения, на­пример, ноги, 4 полукружий, колоса и бараньего рога, чтобы по­нять, что речь идет о доставке четырех мер ячменя для баранов.

На рубеже IV и III тысячелетий до н. э. совершается пере­

ход от рисуночных иероглифов к более скорописной клинообраз­ной графике; быстрое нанесение знаков на мягкую глину обусло­вило формы начертаний в клинописи шумеров. Ее ранние образ­цы фиксируют ход хозяйственных операций (выдачу, раздачу, возврат и прочие процедуры), связанных с зерном (ячменем, эммером, пшеницей), шерстью, кунжутным маслом, рыбой, до­машними животными (овцами, козами, коровами и др.) с указа­нием их возраста и пород; указывают более ста названий долж­ностей и профессий, а также рабов и рабынь; дают подробные обозначения числа дней, месяцев, лет в определенных отчетных периодах; используют множество географических названий и по­дробную метрологию в обозначениях емкостей сыпучих тел и дру­гих величии, знаки собственности.

Целая группа текстов содержит записи, относящиеся к рас­пределению полей. Например, фиксируется раздел земельной пло­щади порядка 1500 га между шестью должностными лицами следующим образом: две трети этой площади отводятся верховно­му жрецу-правителю, а оставшаяся треть распределяется между верховной жрицей, жрецом-прорицателем, главным торговым по­средником и еще двумя лицами, чтение титулов которых неясно (возможно, это главный судья и военачальник) ⁷².

Дешифровка и анализ ранней шумерской клинописи привели А. А. Ваймана к заключению, что ее первыми стабильными зна­ками были обозначения чисел, происходящие из рисуночных изображений солнца и луны (ранее обозначавших также день и ночь)⁷³. Заметная роль числовых и календарно-астрономических обозначений в той или иной мере выявляется и при генезисе других систем письменности⁷⁴, что, очевидно, связано с их важ­ной ролью в регуляции хозяйственной и социальной жизни ранне­классовых обществ.

Становление государственности требовало также безошибочной однозначной фиксации в записях всевозрастающего числа собст­венных имен и географических названий, что способствовало прогрессирующей фонетизации письма. На завершающих стади­ях развития идеографии письмо становится словесно-слоговым. Ранее всего это происходит в шумерской клинописи: около 2400 г. до н. э. надписи царя Лагаша Эаннатума выполнены уже по окончательно сложившимся принципам смешанного словесно­слогового написания. Древние словесные знаки, внешне идентич­ные более поздним слоговым, главным образом фиксируют ядро слова — именные и глагольные основы; слоговые знаки служат Для передачи, как правило, либо префикса, либо также и части основы или корня. Чтобы смысл клинописного текста был совер­шенно ясен, в него включались детерминанты для определенных трупп понятий (людей, богов, растений, стран, гор, рек и т. п.), что характерно и для египетского письма. Сочетание словесных и слоговых знаков с непроизносимыми детерминативами обеспе­

чивало устойчивость упорядоченной таким образом системы письменности как графического аналога связной звучащей речи.

Применялась ли письменность для записей прежде всего хо­зяйственного (как в Шумере) или исторического (как в Египте) содержания, она была важной привилегией правящей верхушки общества. Профессионально владевшие труднодоступной идеогра­фией (например, шумерское письмо требовало знания около 1000 специальных знаков), писцы играли существенную роль в ранних древневосточных государствах. Уже в первой половине III тыс. до н. э. письменные уведомления об имени составителей (писца или его писцовой школы) сопровождали перечни знаков, которые затем переписывались без особых изменений до второй половины III тыс. до н. э. Затем такие уведомления прекращают­ся, но сам термин «писец» начинает употребляться в новом зна­чении: «верховный жрец храма» ⁷⁵. Несомненно, писцы относи­лись к числу наиболее информированных и образованных людей своего времени, «именно писец был центральной фигурой месо­потамской цивилизации» ⁷⁶.

В раннеклассовом обществе доступность письменности лишь узкому кругу посвященных способствовала окружению ее покро­вом секретности и сверхъестественности, за которыми реальная сила аккумулированных ею знаний объективно играла выдающую­ся роль в общественном и культурном прогрессе человечества.

3.