Рациональные знания

Обширный массив рациональных знаний, накопленный на протяжении предшествующей истории первобытного общества, в эпоху его распада претерпевает существенные количественные и качественные изменения, вызванные глубокими экономически­ми и социальными преобразованиями в жизни древнего челове­чества.

Становление и совершенствование земледелия и скотоводства, начиная с их простейших типов, было сопряжено с последова­тельной реализацией большой суммы новых производственных и технологических процессов, которым предшествовало изготовле­ние специальных орудий на каждой стадии², что по мере про­гресса этих отраслей хозяйства вело к практическому освоению, а затем уже к осмыслению широкого спектра новых отношений между пространственными формами и их количественными ха­рактеристиками, между различными отрезками времени и едини­цами их измерения.

Как известно, архаические календари многих народов совре­менные исследователи относят по аналогии к одной категории со счетными бирками, характеризуя их как первоначальный этап развития научных инструментов³.

Астрономия и календарь. Первобытные календарно-астрономи- ⁴θcκιιe представления развивались по пути очень медленно воз­растающего отделения наблюдений за интервалами времени от

наблюдений за ритмами биологических процессов в природе и в. человеческом коллективе. Видимые невооруженным глазом регу- лярио повторяющиеся циклы движения Солнца и Луны прелом­лялись в организации жизнедеятельности первобытного общества в эпоху его становления; с его расцветом становится доминирую­щей практика времяисчисления по Луне, благодаря чему лунный календарь оформляется ранее солнечного⁵.

В эпоху классообразования развитие астрономии и совершен­ствование солнечного календаря становятся основой прогресса в измерениях времени и представлений о нем. Потребности услож­нявшегося производящего хозяйства привели к тому, что расчеты, основанные на движении солнечного цикла (суточная, годовая,, сезонная периодичность), вытеснили лунные календари. В раз­личных пережиточных формах продолжали сохраняться пред­ставления о счете времени по Луне. В греческом, русском, анг­лийском, зулуском, эскимосском и других языках названия календарных месяцев отражают практику лунного времяисчисле­ния. У ряда народов Азии и индейцев Америки, у части древ­него населения Средиземноморья длительность года определялась, исходя из 10 месяцев. Характерно совпадение мотивировок такой календарной единицы у предков древних римлян и у американ­ских индейцев: у человека 10 пальцев на руках, счет обычно ве­дется десятками, числа имеют десятичную систему, беременность женщин длится 10 лунных месяцев (индейцы арапахо, юроки и манданы, кроме этого, делили год на 10 сезонов⁶). О достаточ­ной устойчивости подобных архаических представлений свиде­тельствуют определенные сюжеты древнетюркского эпоса, гоме­ровской «Илиады» (исчисление срока родов по лунным месяцам), факты раннего хеттского законодательства (ущерб, связанный с выкидышем у свободных женщин и рабынь, оценивался в зави­симости от лунного месяца, на котором была прервана беремен­ность) .

Поиски путей совершенствования времяисчисления для нужд земледельческо-скотоводческого хозяйства вели, в частности, к разработке различных вариантов согласования лунного кален­даря с солнечным. В лунном синодическом месяце 29,53 солнеч­ных суток, 12 месяцев составляют лунный год в 354,36 солнечных суток, т. е. разница примерно в 11 дней.

Разумеется, «привязка» найденных соотношений прежде всего к местным природным и хозяйственным условиям придавала свое­образную этническую окраску найденным решениям в каждом конкретном случае⁷, не лишая их внутреннего, по сути своей рационального смысла. В этом отношении одним из ярких памят­ников рациональных знаний первобытной культуры являются ме­галитические сооружения. Исследования неолитических и энеоли- тических менгиров и дольменов на территории Франции выявля­ют в самой технике их установки элементы точных знаний не

только в области геометрии, арифметики, механики (статики), но и астрономии, о чем говорит довольно высокая степень коррект­ности их ориентации на точку восхода Солнца⁸. Возведенный на рубеже каменного и бронзового веков на территории Англии ги­гантский мегалитический комплекс Стонхендж точно фиксировал точки восхода Солнца в день летнего солнцестояния и захода в день зимнего солнцестояния, мог служить также для предсказа­ния солнечных и лунных затмений⁹. Колоссальные затраты кол­лективного труда на подобные сооружения говорят о том, что эти знания и расчеты рассматривались как общественное до­стояние.

Люди давно заметили несовпадение лунного и солнечного календаря, многие народы преодолевали это затруднение, изобре­тая различные узкоспециализированные по хозяйственным нуж­дам конкретные календарные расчеты. Таковы, например, кален­дари на определенный год, месяц, неделю, комбинированные ме­сячно-недельные и недельно-годичные календари у охотников и скотоводов Северной Азии¹⁰. Земледельческий календарь зулу­сов ¹¹из 12 лунных месяцев и двух сезонов был достаточно точен для главного трудового сезона — летних полевых работ; расхож­дение в счете времени по Солнцу и Луне объяснялось тем, что Лупа «путает людей».

Плеяды выделялись на карте звездного неба еще ранними охотничьими общинами. Развитие земледелия расширило диапа­зон знаний о пространственных и временных особенностях движе­ния Плеяд по небосводу¹³. По ним дополнительно регулировали сроки сельскохозяйственных работ племена и народы Африки, Америки, Океании, Азии, Европы. Например, Гесиод перечислял «труды и дни» земледельца по положению Плеяд.

В Средиземноморье в I тыс. до н. э. из 48 известных созвез­дий 25, т. е. более половины, обозначались названиями живот­ных¹⁴. Названия созвездий Телец, Овен, Козерог и других со­звездий Зодиака (само название которого восходит к древнегре­ческому слову «животное») отражают первостепенную роль первобытных охотников и скотоводов в формировании карты звездного неба, принятой и развитой затем в раннеклассовом об­ществе.

Становление первичных астрономических представлений и ка­лендарей было неразрывно связано с развитием математических представлений и расчетов, прежде всего счета и измерений, ко­

торые занимали исключительно важное место во всей хозяйствен­ной деятельности человека. Прогресс математических знаний на­глядно отражает ход интеллектуального развития человека и об­щества, поскольку «первой теоретической деятельностью рассудка, который еще колеблется между чувственностью и мышлением,— подчеркивал К. Маркс,— является счет» ¹⁵.

Математические знания. У коренного населения Северо-Во­сточной Азии существенно различались известные пределы счис­ления. С. П. Крашенинников выявил у ительменов и коряков практическое пользование числами до 100, а у айнов —в преде­лах 10 000¹⁶.

Применительно к другим районам Тихоокеанского бассейна выделяются иные аспекты проблематики, сопряженные с процес­сами перехода от присваивающего к производящему хозяйству. Например, в Океании с практикой увязывания плодов хлебного дерева в пучки по четыре сложилась своеобразная процедура сче­та «пучками» (четверками), при которой, говоря о десятках, по­линезиец имел в виду в действительности «десятки пучков» (т. е. как бы «сороковки») счисляемых предметов. Пользование снизками раковинных денег как самостоятельными единицами в разного рода счетах ведет к дальнейшему усложнению системы числовых обозначений. Словесные обозначения неопределенно больших множеств, применявшиеся некогда в рамках 10 или 100 единиц, затем постепенно передвигаются выше по шкале чис­ловых обозначений, вплоть до 10000²⁰.

Расширение границ количественных операций до десятка ты­сяч вело к совершенствованию других разделов математических знаний. Потребность в измерениях и вычислениях увеличивалась,

но ее реализация становилась все более неравномерной в услови­ях имущественного и социального расслоения общин.

По свидетельству В. Г. Богораза²¹, для большинства олене­водов-чукчей в XIX — начале XX в. при пальцевом счете два­дцатками «пределом знания» назывались числа выше 400 (20 два­дцаток), а богатые торговцы оперировали уже понятием тысячи. Активизация отношений с соседями стимулировала все более ча­стое обращение с большими числами и освоение новых способов пх фиксации. Обычно, связывая шкурки белок или других живот­ных по 5 или 10, а затем соединяя их в новый пучок, чукча получал после двух последовательных операций новую единицу счета — 20 шкурок, облегчающую дальнейшие расчеты (по тому же принципу, которым пользовались народы Полинезии и Цент­ральной Африки). Подсчитывая своих оленей, богатый чукча использовал другую единицу счета — «загон». Стада оленей после­довательно загонялись в огражденный участок, а затем выпуска­лись, и каждый очередной загон обозначался особыми деревянны­ми кружочками, которые складывались в рукавицу. В итоге хозяин оленей получал представление об их числе, как бы ни пре­восходило оно известный ему предел счета. Для решения подоб­ных задач бантуязычные скотоводы на юге Африки применяли своего рода «живые счеты». Между считающими скот людьми устанавливались отношения иерархии, аналогичные отношениям между последующими разрядами чисел: первый отмечал согну­тыми пальцами единицы в пределах 10, второй — только десятки в пределах 100, третий — только сотни в пределах 1000 и т. д.— следуя десятичной системе.

Особый интерес представляет описание группового счета дней до будущего события у папуасов, оставленное Η. Н. Миклухо- Маклаем: «Я взял несколько полосок бумаги и стал резать их поперек... сказав, что каждая бумажка означает 2 дня... Мой па­пуас стал считать по пальцам, но, должно быть, неладно, по край­ней мере другие папуасы решили, что он не умеет считать, и об­резки были переданы другому. Этот важно сел, позвал другого- на помощь, и они стали считать. Первый, раскладывая кусочки бумаги на колене, при каждом обрезке повторял: «наре, наре» (один); другой повторял слово «наре» и загибал при этом палец, прежде на одной, затем на другой руке. Насчитав до десяти и согнув пальцы обеих рук, опустил оба кулака на колени, про­говорив: ... «две руки», причем третий папуас загнул один палец Руки. Со вторым десятком было сделано то же, причем третий ^π∏∏yac загнул второй палец; то же самое было сделано для треть­ого десятка; оставшиеся бумажки не составляли четвертого десят­ка и были оставлены в стороне. Все, кажется, остались доволь­ными» ²². Таким образом, для решения новой, общественно-важ­ной, в представлениях папуасов, задачи на вычисление времени До некоторого предвидимого будущего, они коллективно реализу­

ют сравнительно сложную иерархию процедур, которой никто из них не пользовался перед этнографом в обычных условиях; их счетная практика обычно ограничивалась размерами стада свиней у данного хозяина («больше свиней не бывает» — обычная мотиви­ровка ими бесполезности расширения счета и его фиксации).

Обозначать с помощью пальцев, палочек, соломин, камешков, зерен различные комбинации чисел разных разрядов было удоб­но в процессе исчисления скота, оценки полученных урожаев, вы­деления семенного фонда и т. п. общинных работ. Однако сохра­нять такие комбинации чисел на длительные сроки, точно переда­вать их на большие расстояния (поскольку этого требовало развитие торговых, простейших арендных, кредитных и прочих от­ношений между общинами и внутри их) необходимо было уже бо­лее надежными средствами. Для более компактной и долговечной фиксации больших чисел преобразуются такие архаические ин­струменты, как счетные бирки и ремни (или шнуры, веревки). Теперь одна нарезка на бирке может обозначать не только едини­цу, как прежде, но 5, 10, 20 единиц, в зависимости от системы счисления. Узлы на шнурах или ремнях также стали обозначать числа разных порядков. Использование цветных шнуров с узлами (квицу) обозначает не только 1, 10, 100, но и 1000 единиц в го­сударстве инков (для счета хлеба, серебра, воинов). Вместе с тем простейшие формы «узловой записи» чисел (по узлу на каждую единицу) продолжали существовать у многих племен Америки, у народов Азии и Африки.

Особенно широкое распространение получили бирки. Они позволяли не только фиксировать процесс и результаты вычис­лений, но и проверить содержание записи через любой промежу­ток времени. В отношениях между продавцом и покупателем, должником и кредитором достаточно было расчленить бирку с записью пополам на взаимодополняющие части: сохраняя свою половину бирки, каждый из участников сделки был застрахован от ложных истолкований условий данного договора, поскольку простым совмещением половинок бирки, получив единственно возможную комбинацию, можно было дать объективное доказа­тельство (например, в спорных, конфликтных ситуациях, для тре­тейского судьи) первоначально условленного числа. В подобных функциях числовых бирок могли заключаться истоки простей­ших, начальных элементов генезиса процедуры доказательства в области геометрии (сопоставление линий по их расположению, форме, начертанию, применительно к построению единой фигуры из двух частей), арифметики (число линий, их сложение или умножение для получения общей суммы), права (вещественное доказательство для суда).

Разумеется, развитие каждой из этих областей знания имело £вои особые основания. Так, эволюция системы мер от простей­ших приблизительных единиц, связанных с размерами человече-

_cκoro тела (рост, шаг, длина рук, ширина ступни, длина и ши­рина пальцев) или орудий (древко копья, стрелы, топорище), в охотпичье-рыболовческом хозяйстве сопряжено с определенной шкалой их взаимных соотношений. Владея ею, к примеру, кеты выполняли все необходимые им измерения, разнообразно сочетая две основные меры: расстояние от локтя до кончиков пальцев руки и длину палки с лыжный посох²³.

Создание все более многообразных форм каменных, затем ме­таллических орудий, керамических изделий (особенно после освоения гончарного круга) требовало предварительного практи­ческого решения определенных задач в сфере пространственных соотношений ряда плоскостей, объемов, фигур, измерения одних предметов посредством других. Без предварительного проведения горизонтальных и вертикальных (отвесных) линий, без построе­ния из них прямых углов было бы невозможно сооружение свай­ных построек в Центральной Европе или больших жилищ аме­риканских индейцев. Практически для этого служили натянутые веревки. Вместе с тем развитие представлений о прямых линиях, тесно связанное также с прядением и ткачеством, особенно стиму­лировалось становлением частного землевладения, требовавшего точного измерения длин, расстояний, площадей земельных участ­ков; отсюда и древнегреческий термин «геометрия» («землеме­рие») для обозначения раздела математики.

Биология и медицина. В первобытной картине мира важное· место занимали представления о единстве человека с природой,, сходстве его с животными. Эти представления стали исходной базой развития биологических и медицинских знаний.

Познавательные традиции охотничьих общин включали не только обширные массивы эмпирических представлений о жизни природы с определенными попытками их осмысления и система­тизации; это были биологические знания, нередко выходящие за пределы того, что непосредственно требовалось для существова­ния коллектива на основе охоты и простейших форм скотоводст­ва. Так, приводя чукотские рисунки животных, растений (в том числе морских и подводных растений и раковин), В. Г. Богораз констатировал: «Точность этих рисунков такова, что они могли бы служить иллюстрацией для естественнонаучных описаний» ²⁴. В стремлении проникнуть в суть природных явлений ительмены, по словам С. П. Крашенинникова, «по своему разуму всему дают причину, обо всем рассуждают и стараются изведывать самые мысли птиц и рыб» ²⁵.

Повседневная практика охотничьих общин доказывала и выяв­ляла детальные аналогии между анатомо-физиологическими свой­ствами человека и животных, а при длительной специализации промысла одного из видов позволяла отмечать цикличность его носпроизводства, сопоставимую, как и у людей, с астрономиче­ским временем. Познания такого рода способствовали переходу к

производящему хозяйству, улучшению и изменению одомашнен­ных животных и растений, поскольку, например, как показал еще Ч. Дарвин, на самых ранних стадиях скотоводства должен был возникнуть искусственный отбор лучших особей на племя ²⁶. По свидетельству Аристотеля, скифы, кельты и другие «варва­ры», хорошо зная циклы беременности лошадей и ослиц, обычно пользовались этим знанием, чтобы приурочить случку животных к моменту летнего солнцестояния ²⁷.

Скотоводство вело к дальнейшему развитию зоологических знаний, земледелие, особенно ирригационное, способствовало развитию ботанических, химических и гидротехнических знаний, а по мере углубления специализации отраслей производящего хозяйства разветвляющиеся области первобытных представлений о живой природе, постепенно дифференцируясь по их приклад­ному значению, закладывали практические основания для новых видов деятельности: ветеринарии, агротехники, гидротехники — новых разделов рациональных знаний.

Оборотной стороной этого процесса, направленного на куль­тивирование сравнительно небольшого числа растений и живот­ных из общего перечня их, становится сужение, при общем про­грессе знаний, круга представлений о прочих представителях живой природы, менее затронутых производящим хозяйством или вовсе не тронутых им. Вместе с тем достижение известной неза­висимости хозяйственной деятельности от стихийных сил приро­ды, получение устойчивого и особенно прибавочного продукта способствовали, по мере роста имущественного и социального не­равенства, утверждению идей об исключительности человека, подчиняющего своей воле природу вне зависимости от внутрен­них законов ее развития или вопреки им.

Некоторые процессы, связанные с этой общей тенденцией, отразились и на развитии медицинских знаний. Зарождение их в ходе становления первобытного общества во многом определялось опытом наблюдений за особенностями поведения животных и це­лебными свойствами растений. Опыт охотников и собирателей за­ложил основы общественной и личной гигиены, санитарии, лечеб­ного применения средств растительного происхождения (травы, корни, цветы, плоды, кора деревьев и пр.). Обширнейший фонд первобытной фитотерапии, хотя частично и стал затем достояпп- ем народной медицины и профессионального врачевания в клас­совых обществах, тем не менее остался далеко не полностью осво­енным. Сводные описания свойств лекарственных растений в древнем Китае, Индии, Египте, Греции и других государствах, включающие порой тысячи названий, все же не дали исчерпы­вающей характеристики первобытного фонда фитотерапии — од­ного из перспективных, по современным медико-биологическим представлениям, направлений развития здравоохранения ²⁸. То же можно сказать о лечебных средствах минерального и животно­

го (жир, мозг и другие составные части организма у ряда видов млекопитающих, рыб, птиц) происхождения, занимавших более скромное место в первобытной медицине.

Широкое распространение керамической посуды способствова­ло освоению лечебных отваров, составляемых по все более слож­ным рецептам. С·* развитйемГскотоводства связано использование молока не только в пищевых, но и в лечебных целях. Эмпириче­ские поиски, немыслимые без простейших экспериментов в этой области, затрагивали и биологию, и химию, закладывая основы 29 биохимии

Процессы выплавки металлов, их очистки, получение нужных сплавов по эмпирически найденным рецептам, способствуя освое­нию химической технологии при более высоких температурах по сравнению с керамическим обжигом, обогатили первобытную хи­рургию более совершенными металлическими инструментами: скальпелем, ланцетом, ножом (вместо каменных), щипцами, за­жимами (вместо деревянных). Все это вело к прогрессу практиче- скоймещиЩйНы;~β~ активе которой были простейшие хирургиче­ские операции, начиная с кровопускания и сшивания вен, игло- укалывание. ^а^саж, физиотерапевтические процедуры, диетика; они успешно дополняли медикаментозное лечение еще в условиях высокоразвитого охотничьего хозяйства ³⁰.

Вместе с тем общий подъем уровня знаний, а на их основе расширение «опережающего отражения» типично повторяющих­ся событий, расширение временной перспективы общественного сознания позволяли, помимо оперативного разового лечения, со­средоточивать внимание на более длительной терапии и профи­лактике недугов. Здесь медико-биологический подход соприкасал­ся с первобытными традициями педагогики, этики, физического воспитания и эстетики. Последние, например, обязывали девушек точно знать их месячные циклы. Первый из них сопровождался особенно тщательно разработанной системой процедур. Готовясь стать матерью, женщина следила по лунному календарю за сво­им состоянием и при необходимости в определенное время при­нимала специально приготовленное лекарство, обращалась к спе­циальным физическим упражнениям ³¹. По-видимому, акушерст­во стало одной из первых медицинских специальностей

С обострением конфликтов, учЪщениёйГвоенных столкновений связано дальнейшее развитие медицинских знаний и педагогики. Основой врачевания оставалась народная медицина, но примене­ние ее средств постепенно сосредоточивается в руках узкого ^кРУга профессиональных лекарей. Характерна высокая оценка роли врача~Хпрёжде всего как~ человека, знающего и умело при­меняющего лекарственные растения) в условиях боевых дейст- кий, данная «Илиадой» (XI, 514—515, 741; XVI, 28—29), а в опи­саниях ран греческих героев проявляется детальное знание анато­мии человека. Физическая подготовка юношей к будущим боям 12 История первобытного общества

обретает форму соревнований, состязаний в беге, прыжках, борь­бе, метании снарядов, что свидетельствует о целенаправленном использовании анатомо-физиологических познаний той поры для культивирования физических возможностей человеческого тела в стремлении к определенному идеалу: могучему непобедимому ге­рою, бросающему вызов не только врагам, но и всей природе ^32>„ В то же время происходит новое осмысление ощущений, вызы­ваемых различными недугами; телесные страдания любого проис­хождения оцениваются и врачами, и пациентами по аналогиям с последствиями вооруженных столкновений: «удар», «прострел», ? «режет», «стреляет», «колет», «ломит» и т. п., что становится обычным в медицинской терминологии ³³.

¹Становление профессиональной медицины в условиях разло­жения первобытного общества сочеталось с ритуально-магиче­скими действиями. Так, у народов Евразии исторически склады­вались различные фЪрмЫ медицинской помощи: от более или ме­нее известных, традиционных для всей общины лечебных средств, применявшихся знатоками без магико-мистического со­провождения, до ритуалов лекарей-шаманов, хранивших традиции своего искусства в тайне и в разной степени не зависевших от хозяйственно-производственной жизни общины ³⁴. Борьба ра­циональной и иррациональной тенденций на более высоком уровне развития профессиональной медицины прослеживается в цивилизациях древнего Востока. В нижней Месопотамии враче­вал либо лекарь-практик, знаток лекарственных трав и других средств народной медицины, либо колдун-заклинатель (ветерина­ры составляли особую категорию). Длительная борьба между ле­карями-практиками и заклинателями в вавилонской медицине за­вершилась победой последних, что отвечало в конечном итоге общей атмосфере эволюции духовной культуры в раннеклассовых обществах этого региона ³⁵. Порой врачи здесь знали (например, о кровообращении) не больше, а то и меньше, чем первобытные охотники и скотоводы³⁶, однако рациональные моменты древне­восточной медицины были продолжены в учении Гиппократа, вобравшем достижения первобытной медицины как эллинов, так и «варваров», особенно скифов ³⁷.

Скифы были хорошо известны в античном мире как постав­щики растительного лекарственного сырья («скифской травы»)_r как фитотерапевты, знатоки лечебных средств животного и ми­нерального происхождения, составители сложных целебных сме­сей (до 60 компонентов в одном из рецептов) ³⁸. Гиппократ опи­сал некоторые особенности скифской медицины (специфический способ кровопускания при разных заболеваниях, помощь при ро­дах в особых повозках) и обратил внимание на социальную дифференциацию некоторых недугов, поражавших «только благо­роднейших и богатейших скифов» ³⁹. Скифскую знать лечили прорицатели. Рациональная медицина обогащалась опытом лека-

_рей-практиков. Труд последних высоко ценился в общественном сознании. Одним из археологических свидетельств того служит найденный в скифском кургане Куль-Оба близ Керчи электровый сосуд с древнейшим художественным изображением медицинских операций (удаление больного зуба, перевязка ноги).

География и картография. Детальное знание особенностей ок­ружающей местности было непременным условием нормальной хозяйственной и общественной жизни первобытных охотничьих, а затем скотоводческих и земледельческих общин Старого и Но­вого Света. От выбора мест для стоянок, определения маршрутов кочевок, точной ориентации в пространстве во многом зависели взаимосвязь, взаимодействие общинников в их совместных делах, успех или неудача в достижении коллективом общей цели.

Зачатки географических знаний у первобытного населения разных районов земли складывались по мере первоначального расселения и освоения прилегающих территорий и акваторий. Постепенно вырабатывались местные традиции описаний и обо­значений всех существенных в географическом отношении объек­тов местности. Умение аборигенов давать подробные характери­стики объектов ландшафта, отображать их в простейших графи­ческих схемах, умение безошибочно ориентироваться в просторах степей, лесов, тундр поражало первых исследователей⁴⁰.

Последующий анализ показывал, что необходимость накопле­ния и развития такого рода познаний диктовалась и повседневны­ми производственными заботами общины, и критическими си­туациями, когда по разным причинам община лишалась доступ­ных ей средств существования и, чтобы выжить, должна была суметь противостоять обстоятельствам.

Процессы консолидации племен, развитие торговых, военных и других отношений с соседями расширяли горизонты совокуп­ных географических познаний. Очень подробную и яркую харак­теристику их значения в условиях распадающегося первобытного общества на примере лиги ирокезов дал Л. Г. Морган. Основа­тельно анализируя и высоко оценивая «индейскую географию», Л. Г. Морган отмечал: «От Атлантического океана до Миссиси­пи и от северных озер до Мексиканского залива главные индей­ские пути через страну были так же тщательно и разумно про­ложены и так же хорошо известны, как наши собственные. По многим из этих длиннейших троп ирокезы совершали военные экспедиции и таким образом практически изучали географию страны. В пределах своих непосредственных территорий они так ^5κeбыли знакомы с географическими особенностями, маршрутами путешествий, озерами, холмами и реками, как впоследствии мы сами» ⁴¹.

Географические открытия аборигенов Океании, совершавшие­ся ими на основе довольно развитого судостроения и мореходст- ^δa>покорение ими огромных пространств Тихого океана особенно

12*

поразили европейских исследователей. Первоначально представ­лялись удивительными и обыденные маршруты океанийцев. Taκ_r в Микронезии жители Каролинских островов регулярно соверша­ли плавания к небольшому о. Гуагам, безошибочно находя era после 300 миль пути. Согласно первоначальным объяснениям^ каролинцы хранили описание путей по океану в своих песнях^ а кроме того, хорошо ориентировались по звездам для точного определения маршрутов.

В дальнейшем были выяснены другие оригинальные средства, помогавшие ориентироваться в океане коренным жителям Мик­ронезии и других частей Океании. В числе ранних сообщений о ряде местных способов наглядной передачи географических зна­ний у островитян интересны свидетельства О. Е. Коцебу. Жители Маршалловых островов точно объясняли ему состав и взаимо­расположение островных групп, расстояния и проходы между ними с помощью камней, разложенных па песке, простейших чертежей и схем. Один из островитян обозначил маленькими ка­мешками на циновке островную цепь Радак. «Так как известные нам группы были обозначены с большой точностью, то его пока­зания о цепи Ралик также заслуживали доверия,—писал О. Е. Коцебу.— Наименовав несколько раз группы, старик указал также путь, которым надо следовать туда от Айлу. Для этого он применил следующий остроумный и очень ясный способ. Неболь­шой камень заменял в его руках лодку; с восходом солнца он отплыл от Айлу и... прибыл в полдень к о. Темо, а оттуда к ве­черу достиг группы Лигиеп (когда мы впоследствии открыли эту группу, то удивлялись его основательным знаниям об этой стра­не). От группы Лигиеп он выступил на другое утро, правил на запад, пробыл в пути два дня и две ночи и достиг принадлежа­щей к цепи Ралик группы Кваделен. Таким образом, он с ясно­стью обозначил не только курс, но и время дня» ⁴².

Потребность дополнять устную передачу географических зна­ний наглядными пояснениями возникла очень рано, судя по этно­графическим исследованиям зачатков картографии у коренного населения всех частей света. Первоначально это были кратко­временные простейшие схемы местности, рельефно изображенные на земле с помощью камней, прутьев, соломы и других подруч­ных средств, начерченные пальцем или палкой на песке, рых­лой глине, на снегу.

Необходимость в более долговременных наглядных пособиях? особенно при кочевой жизни, привела к выработке более долго­вечных и портативных форм отображения местности графически­ми средствами. Американские индейцы, аборигены Северной Азии и некоторых районов Африки чертили свои карты острием ножа или шила на коре дерева, рисовали на коже и ткани кисточками, обмокнутыми в какой-нибудь одноцветный краситель (кровь жи­вотных, охру, уголь, сажу, мел), так что обычно все особенности

ландшафта передавались лишь одной краской. Чаще всего созда­вались карты определенных маршрутов. Как правило, важней­шим элементом карты, особенно подробно и тщательно передан­ным, была гидрографическая сеть данной местности. Центральное место обычно отводилось главной реке, ее притокам и ближайшим озерам, причем точно передавались не только их основные очер­тания, но и речные пороги, водопады и другие препятствия пере­движению. Реже изображались горы (поскольку сами по себе они были всегда заметными ориентирами на местности), причем обозначались не системы хребтов, а отдельные массивы в попе­речном сечении. Еще реже изображались растения (например, пальмы и банановые деревья в Африке). Вместе с тем создатели карт стремились подробнее обозначать дороги, тропы, санные пути, броды, жилища, лодки и другие следы присутствия людей в данном районе, непосредственно связанные с практической дея­тельностью первобытных общин. Конкретность таких деталей имела немаловажное значение для ориентирования в простран­стве и развития контактов между общинами.

Карты на бересте, дополняемые пиктографическими рисунка­ми, использовались для своеобразной «переписки» у индейцев Северной Америки, юкагиров и других народностей Северной Азии: кочующие группы оставляли такие графические сообщения в заранее установленных местах, чтобы идущие следом знали об их местонахождении и о событиях в этом районе. Индейцы севе­ро-восточного побережья Америки, по наблюдениям их первых исследователей, собирали свои карты на коре и бересте в особых общественных хранилищах, чтобы пользоваться ими в случае не­обходимости.

Своеобразные аналоги карт из бамбуковых палочек, стеблей пальмы, раковин и камешков изготовляли островитяне Океании. Палочки и стебли, связанные под разными углами или согнутые в виде кривых линий, означали течения, а раковины (камешки) в точках пересечения — острова. Одни карты служили для обучения юношей географии, другие (например, на Маршалловых остро­вах) хранились в тайне у старшин и вождей, их секреты пере­давались ближайшим родственникам по мужской линии. Допол­няемые устными преданиями ориентированием по Солнцу и звездам, такие карты использовались в дальних плаваниях па расстояния до тысячи миль ⁴³.

Ориентация по Солнцу присуща и картам, которые хранили вожди племен Центральной и Южной Африки. Ориентировка по странам света широко применялась в картах народов Северной Азии. Разумеется, при измерении больших расстояний лишь Днями пути трудно ожидать строгого соблюдения масштабов для всех деталей изображаемой местности. Но в конечном итоге в простых глазомерных схемах основные соотношения расстояний И площадей обычно соответствовали действительным. «Юкагиры,

разумеется, наносят на карту только те места, которые они сами видели и хорошо знают, но в своих чертежах они обнаруживают сознательное представление о взаимном расположении рек, озер, гор небольшого участка земли, им знакомого, и знание стран света,— констатировал В. И. Иохельсон.— Таким образом, эти чертежи маршрутов можно рассматривать как зародыши геогра­фических карт» ⁴⁴. Это мнение утвердилось в истории картогра­фии ⁴⁵. Конечно, оно в основном относится к специальным мар­шрутным картам сравнительно небольших территорий, освоенных общиной. Ее местонахождение обычно представляется как центр всего обитаемого пространства и принимается за центральную (в смысловом отношении) часть чертежа, исполненную особенно точно, ясно, полно; эти качества слабеют в изображении перифе­рийных районов; дальние части ойкумены представляются еще менее определенными, хотя и для них существуют специальные названия.

Расширение торговых связей заметно стимулировало дальней­шее развитие первобытной географии и картографии. Теми же маршрутными картами-сообщениями, которыми обменивались кочующие промысловые группы, стали пользоваться и двигавшие­ся вслед за ними купцы. Формирование торговых и караванных путей неизбежно требовало тщательного изучения географиче­ских особенностей новых, порой труднодоступных районов, а за­тем нередко сопровождалось маркированием этих путей специаль­ными указательными знаками, самыми долговечными из которых стали знаки на камнях и скалах. В той же технике выполнялись иногда и простейшие карты некоторых районов. Такова, напри­мер, обнаруженная итальянскимй археологами среди петроглифов, датированных бронзовым веком, карта полей, дорог, ручьев и оросительных каналов у Капо-ди-Понте (в долине Валькамоника на севере Италии) ⁴⁶. У археологов есть основания полагать, что по 50-километровой долине Валькамоника через труднопро­ходимый район Альпийских предгорий проходил один из древних торговых путей из Средиземноморья в Центральную Европу. На­скальные изображения колесниц расположены вдоль этого пути так, что могут служить ориентирами движения по маршруту. На отдельных скалах изображены также фигуры воинов, сцены сра­жений. Последние могли быть связаны с нападениями горных племен (давние сообщения такого рода зафиксированы Страбо­ном). Стратегия и тактика военных действий также требовали соответствующих географических познаний, картографических данных.

По мере трансформации первобытнообщинных отношений в раннеклассовые развитие географических знаний и картографии постепенно сосредоточивалось в руках правящей верхушки и направлялось на удовлетворение ее потребностей. Но в той же Микронезии, например, в больших океанских плаваниях лоцманы

_из числа простых общинников порой превосходили аристократов _в точности ориентирования; искусное применение географо-кар­тографических познаний позволяло в таких случаях общиннику подняться на более высокий уровень в социальной иерархии ⁴⁷. От степени познания местных особенностей своих и сопредельных территорий зависела успешная реализация хозяйственных, тор­говых, военных планов укрепляющей свои позиции элиты.

В классовом обществе практическая ценность географии уже неразрывно связывается в первую очередь с деятельностью госу­дарственных людей и властителей. «География» Страбона начи­нается констатацией этого факта.

Зачатки обществоведческих знаний. Отношение человека к миру в первобытном обществе определялось не только рациональ­ными знаниями, но также тесно переплетенными с ними мифоло­гическими и религиозными представлениями. При этом «выра­ставшие из материальной практики эмпирические знания об ок­ружающей действительности служили ориентиром в повседневной жизни и первоисточником формирования мировоззрения» ⁴⁸.

Переход от присваивающей экономики к производящей, транс­формация первобытнообщинных отношений в раннеклассовые от­крывали качественно новый этап взаимодействия природы и об­щества, что естественно отразилось в практике познания. Добы­тые многотысячелетней практикой точные знания о природе опережали зачатки знаний людей об их собственной общественной жизни, особенно прочно опутанной религиозно-мифологическими традициями, трудно поддающимися переосмыслению. Постепен­ная, частичная и крайне медленная рационализация познаний об обществе определялась социально-экономическими процессами рассматриваемой эпохи, закреплялась по аналогии с устоявши­мися способами хранения и передачи точных знаний в устных и изобразительных формах.

Например, в Северной Азии дошедшие до нас исторические предания и связанные с ними памятники изобразительной дея­тельности содержат обширные массивы точных данных о рассе­лении и первоначальном размещении, этногенезе и этнической истории ее коренного населения, что выявляется и подтвержда­ется современными исследованиями ⁴⁹. В Америке у некоторых индейских племен бытовали своеобразные исторические хроники в виде регулярной фиксации рисунками важнейших событий каж­дого года, отражающие особенности календаря индейцев («зим­ние отчеты», «счеты зим») ⁵⁰.

В Океании фиксация порядка поколений в генеалогиях велась на счетных шнурах и жезлах с насечками по типу счетных би­рок. Последние в Восточной Африке, сопровождаемые поучающей песней, служили для передачи подросткам сведений о формиро­вании человека в материнском чреве. С развитием карт их фи­зико-географическая основа дополнялась простейшими элемента­

ми начальных исторических и этнографических сведений (на­пример, о районах расселения соседних племен, о размещении их поселков, порой с попытками изобразить форму жилищ, племен­ную символику — в той же Восточной Африке) ⁵ⁱ.

Повторение родословий становится укоренившимся обычаем во многих распадающихся первобытных общинах, поскольку способ­ствует идеологическому оформлению тенденций классообразова- ния. Так, пережиточно сохранявшиеся в XIX в. архаические обы­чаи у бурят требовали от незнакомого человека, входящего в юрту, назвать прежде всего свой род и, при необходимости, пере­числить всех предков по мужской линии до 7—10-го поколений. Заучивание и устная передача генеалогий, а затем и их таблицы помогали устанавливать и закреплять хронологию исторических событий. Бурятские родословные таблицы и исторические хрони­ки, в совокупности с другими источниками, показывают основ­ные этапы этногенеза, социальной и этнической истории бурят на протяжении около 16 веков: от первых протобурятских пле­мен до консолидации разрозненных родов и племен в единую на­родность ⁵².

На большинстве островов Океании местные генеалогии вклю­чают около 20 поколений, отделяющих современное население от периода миграций и окончательного заселения островов. На о. Раротонга генеалогии насчитывали 92 поколения от предка Ту-те-ранги-марама, на Маркизских островах записана одна из родословных, насчитывающая 159 поколений, начиная с Неба- отца ⁵³.

Очевидно, провести четкую границу между реальными собы­тиями и их мифологическими интерпретациями в длинных генеа­логических перечнях затруднительно, достоверность генеалоги­ческих реконструкций резко снижается около XV в. н. э., они еще мепее надежны для более отдаленного времени. Однако с учетом подобных свойств океанийской генеалогистики и при соответствую­щих коррективах ее анализ может дать достоверные сведения о некоторых аспектах зарождения обществоведческих знаний. По­казательны сопоставления ее в этом плане с материалами других регионов, особенно с историческими хрониками индейцев.

Так, «Валам-олум» («Правдивая живопись») делаваров в 184 рисунках, каждому из которых соответствовал определенный стихотворный устный текст, передавала последовательно историю племени от мифического начала мира до начала XVII в., с переч­нями вождей и описаниями важнейших событий. Ежегодные ри­суночные «счеты зим» («зимние отчеты») дакотов с начала XVIII в. и (с некоторыми перерывами) до 1871 г. фиксировали главные события в жизни племен; эти события отбирались на об­щем совете мужчин. Таким образом, накопление сведений об истории племени и его соседей осуществлялось как последова­тельное добавление к мифическому прошлому реальных событий

ближайших лет, которые обсуждались и одобрялись всеми муж­чинами племени. Здесь в зачаточном состоянии уже использова­лись простейшие действия по отбору, сравнению, оценке, фикса­ции, хранению и последующему воспроизведению реальных све­дений по ряду хронологически последовательных событий общественной жизни.

Такого рода действия развиваются в генеалогистике тех же океанийцев на качественно новом уровне. «Наследование власти вождя было основано на первородстве по старшей мужской вет­ви, потому что в родословном дереве она ближе, чем младшая ветвь, к знаменитым предкам, культурным героям и к самим богам. Общий термин родства, объединявший родителей, дядей и теток, старших двоюродных братьев и сестер, имел целью связать людей общностью трудовых усилий и кровного родства. Для раз­личения более тонких оттенков родственных взаимоотношений служило знание родословий. Таким образом, термины родства и родословия составляют одно неразрывное целое в структуре по­линезийского общества» ⁵⁴.

Полинезийские (как и бурятские) генеалогии хронологиче­ски продолжают трактовки прошлого, даваемые мифами и пре­даниями. Но в отличие от хроник американских индейцев единая картина общественной жизни здесь расщеплена по линии родо­словий, их изучают, запоминают, передают молодежи специали­сты, в Океании называемые «о’оно» («ороиго»); мифическое прошлое частично переосмысливается применительно к генеало­гическим конструкциям знатнейших родов.

В результате примерно пять последних столетий обществен­ной жизни новозеландских маори, например, отражены генеало­гиями, последовательно восходящими через 20 и более поколений к экипажам первых лодок, прибывших на Новую Зеландию с Гаваики. Далее перечисляются предки героического периода мор­ских странствий, причем совпадения имен отдельных предков той поры в генеалогиях коренных жителей Новой Зеландии, Маркиз­ских островов, Туамоту и других далеких друг от друга групп островов свидетельствуют в пользу общности их исторического происхождения, реально отражаемой (в какой-то мере) родосло­виями. Далее генеалогии героев восходят к богам и, наконец, К олицетворенным явлениям природы. В итоге сами мифологиче­ские объяснения происхождения мира и людей приводятся к по­следовательной череде родословных. В такой форме маори пре­подавали свою историю в домах-школах («варе-кура») для зна­ти, тогда как варе-кура для простонародья учили (в основном) земледелию и ремеслам ⁵⁵.

По мере дальнейшего социального расслоения, отделения ум­ственного труда от физического, становления воспитания и об­учения как особого вида деятельности зачатки обществоведческих знаний начинают постепенно отделяться от других разделов ра­

циональных знаний и от мифотворчества. В первую очередь это служило интересам правящей верхушки. Ради них специалисты по родословным, например, нередко умышленно искажали генеа­логии семей, пришедших к власти, чтобы поднять их обществен­ный престиж. Вместе с тем устойчивое положение рода, подтвер­ждаемое генеалогистикой, было свидетельством устойчивости социальных, экономических и политических сил, которые он пред­ставлял. В конечном итоге обширная обществоведческая инфор­мация, сопутствующая вертикальным и горизонтальным связям родословных, могла порою превосходить сугубо эмпирический уровень познания. Так называемая первая этногоническая леген­да скифов в изложении Геродота может служить примером вза­имосвязи генеалогистики с элементами историко-этнографической концепции и социально-политической доктрины (отраженными в представлениях о местном происхождении скифов, их этническом составе, о божественном происхождении царской власти и гла­венства царских скифов — паралатов), хотя и слабо выделяю­щимися еще на фоне религиозно-мифологического миропони­мания ⁵⁶.

Трудно отделимы от него и начальные элементы социально­психологических знаний. Их генезис связан с расширяющимся спектром социальных ролей в эпоху преобразования первобытно­го общества в раннеклассовое, что объективно способствовало развитию личности (как совокупности общественных отношений, в которые включен индивид), а вследствие этого — стремлению знать не только внешний физический, но и внутренний психиче­ский облик человека. Конкретный образ его со строго определен­ными функциями фиксируется маской, личиной, отдельно (вне фигуры человека) изображенными чертами лица, что типично для археологических памятников данной эпохи в отличие от пред­шествующих. Кроме того, этнография свидетельствует о широком распространении в распадающихся первобытных обществах осо­бых приемов воздействия на психическое состояние (человека, ма­лой группы или целого коллектива) посредством специально подобранных растительных средств, ритмически повторяемых звуков, словесных формул. Достижение предвиденных результа­тов имело одним из своих последствий помимо психотерапевтиче­ских, ритуальных и иных значений постепенное освобождение от мистического ореола знаний о психических процессах, поскольку духовная жизнь становилась в принципе доступной для целена­правленного воздействия физических факторов, подобно мате­риально-производственной деятельности людей.

Углубляющийся в современных исследованиях⁵⁷анализ высших познавательных достижений первобытности выявляет оп­ределенную обусловленность их в принципе теми же механизма­ми творчества, которые характеризуют развитие научных знаний в последующие периоды истории: становление в общественном со­

знании категорий количества, времени, пространства. Специфика социально-экономических отношений в эпоху перехода от перво­бытного к классовому обществу стимулировала рост знаний, а порой и обращение с их помощью к процедуре доказательства (вместо принятия на веру) тех или иных утверждений. Инстру­ментом доказательства могло становиться зафиксированное зна­ние: запись на счетной бирке в ходе торговой сделки, генеало­гическая таблица как свидетельство благородного происхождения.

Разумеется, зачатки обществоведческих знаний, как и более развитые рациональные знания о природе, отвечали практиче­ским потребностям людей данной эпохи, непосредственно служи­ли достижению ими конкретных целей. Но этим не ограничива­ется значение познавательного опыта, полученного от первобыт­ности первыми цивилизациями. Его многотысячелетнее развитие закладывало почву для качественно нового миропонимания, кото­рое утверждается в классовом обществе со становлением филосо­фии и теоретического познания мира.

2.