Нарративная форма

Для более глубокого понимания роли нарративной формы в цивилизационном знании необходимо еще раз обратиться к свя­зям теории X. Уайта и представлениям, близким концепции Т. Куна.

Надо признать, что языковая форма репрезентации предста­вляет некоторые преимущества. По замечанию последователя С. Пеппера психолога Т.Р. Сарбина, метафора с ее поэтическим содержанием - изначально гораздо более гибкий инструмент по­знания, чем наследующая ее смыслы метафизическая теория. “Вмерзшая в тесные системы убеждений”, реифицированная (“мертвая”, как ее называл П. Рикер) метафора превращается в

систему верований, в то время как “живая” метафора, сохраняю­щая свой поэтический характер, в большей мере обращена к ми- ру^[260]! Но научное знание, в том числе историческое, не останав­ливается ни на уровне метафоры, ни на уровне метафизики.

Применять методы нарративного анализа к цивилизацион­ным представлениям начал еще Р.Дж. Коллингвуд, который, как и Пеппер, считал нарративную форму цивилизационных предста­влений первичной, поскольку она способна ставить свои собст­венные вопросы о предмете исследования, в то время как метафизической мысли такие основания уже заданы¹⁸2. Он начал критику цивилизационных теорий О. Шпенглера и А.Дж. Тойнби с точки зрения анализа их словоупотребления. Для Коллингвуда оказывалось важным показать отсутствие у этих мыслителей критического, исторического отношения к используемому ими предпосылочному знанию. Шпенглер и Тойнби, по его мнению, «не рассматривали и не могли рассматривать как принадлежащие к процессу исторических изменений идеи, в терминах которых са­ми объясняли процесс исторических изменений..., они не имели исторического понимания абсолютных предпосылок их собст­венных теорий. В случае Тойнби, к примеру, релевантная поня­тийная система... включает априорное деление поля сведений на дискретные части (то есть “цивилизации”), связанные только внешними отношениями... Эти понятия... никогда не осмыслива­лись и не обсуждались Тойнби... Тойнби исторически не отреф- лексировал то, что он сделал»^.

На этом фоне позиция X. Уайта выглядит не столько нова­торской, сколько экстремистской. Он утрировал взгляды пред­шественников, а также мало заботился о соответствии своих теоретических выводов общеизвестному материалу, в том числе содержащемуся в его же работах. Так, отрицая возможность па­радигм исторического знания и диалога историков, он не учиты­вал того, что идея тотальной перепроверки материала от самих источников казалась сомнительной еще в XIX в., в частности ос­нователям позитивистской теории истории Ш.В. Ланглуа и Ш. Сеньобосу¹⁸⁴. В действительности работа профессионального историка происходит не в первотворческой ситуации порождения

нового языка, литературных форм и теоретических смыслов, а в условиях решения проблем, поставленных его предшественника­ми.

Можно сказать, что соотношения нарратива, образов и дока­зательств, характерные для первотворческой ситуации “научной революции” и ситуации “нормальной науки”, совершенно раз­ные. Существенно различаются и ситуация додисциплинарного периода развития исторического знания, описанная X. Уайтом, когда выводное знание неотделимо от источникового и дисцип­линарного, когда сформирована процедура использования фак- туальных доказательств. Как указывает А. Такер в книге “Наше знание о прошлом. Философия историографии” (2004), формиро­вание дисциплинарного исторического знания связано с выве­дением за скобки метафизических (а подчас и нарративных) предпосылок^[261][262]^. Формируется широкий, трансграничный и транс­идеологический консенсус среди историков относительно факти­ческого исторического знания, а также апробированных спосо­бов его получения. Идеалом становится вероятностное знание. В этих условиях взаимной недоопределенности теоретическое и фактуальное знание действуют на равных^⁷.

Не случайно, что X. Уайт, привнесший в американскую исто­риографию влияние немецкого историзма с его вниманием к эс­тетике и риторике, недооценивает роль И.Г. Дройзена, который не только изучал формы репрезентации в работе историка и со­здал наряду с Г.Г. Гервинусом один из вариантов классификации нарративных стратегий (как видов “речитативной экспозиции”), но и сопоставил их со стратегиями эвристики и интерпретации истории. Ведь именно это сделало И.Г. Дройзена одним из осно­воположников профессиональной историографии, помогло обос­новать идею научности исторического знания, а продолжателю

его дела Й.

Акцентирование роли нарративной формы не позволяет X. Уайту видеть схожести проблем исторического и естественно­научного знания. Между тем создатель синергетики (“историче­ской физики и химии”) И. Пригожин отмечает, что “был пора­жен сходством” между описанной М. Блоком трансформацией “ремесла историка” и “тем, что мы знаем о трансформации сов­ременной физики”. Он указывает, что именно физика “перегру­жена вымыслами”, “прикована... к определенной модели понима­ния”^. В конце концов, математика представляет собой наиболее строгий язык, “образы” которого определяют научную картину внешнего мира и дают возможность понимать явления в этом мире только вполне определенным (не всегда верным) способом и даже, как считает И. Пригожин, создают возможность (в стиле О. Шпенглера) “отрицать непосредственно доступную реаль- ность’ю.

С точки зрения воздействия предпосылочного знания, как ду­мал классик герменевтики Х.-Г. Гадамер, изучение историче­ского бытия не отличается от изучения природного¹⁹1. На это же обстоятельство указывал А. Данто, заявляя, что опосредован­ность исторического знания не делает его отличным от естест­венно-научного. Данто учитывал при этом специфику предпосы­лочного знания в науке и историческом знании^[267]. Принадлежа к традиции аналитической философии истории, А. Данто считал, что она претендует только на исследование пределов историче­ского знания, т.е. областей, в которых наиболее заметны его рас­хождения с научным, рациональным и эмпирическим знанием. Данто отрицал последовательный скептицизм и релятивизм, ко­торые, по его убеждению, являются самоопровергающимися, так как “нельзя быть скептиком в отношении истории, не будучи скептиком в отношении ко всему остальному”^[268]. Последнее ут­верждение, близкое по пафосу критике JI.

нию релятивистской концепции “Метаистории” X. Уайта его соб­ственные принципы, в результате чего окажется, что это лишь иронический нарратив по поводу историографии и философии истории XIX в., который противостоит другим как равно возмож­ным, например комическому или романтическому. Его единст­венная функция - соответствовать моде или идеологическим предрассудкам своего времени. Как размышление о прошлом, основанное на структуралистской метафизике и ироническом дискурсе, оно может иметь только “псевдонаучный” или “прото- научный” характер (термины самого Уайта).

Местами А. Данто прослеживает аналогии между теоретиче­ской наукой и историей, находя у них общие конструктивистские и инструменталистские черты. Особенно много общего между использованием теоретических понятий как инструментов науч­ного и исторического знания. Исследователь сближает физиче­ские и исторические представления о времени, связанные с поня­тиями причинности, восходящими к формам языка. Когда он за­являет, что “наше понятие прошлого связано с нашим понятием причинности, а понятие причинности связано с нашим языком”, то оказывается, что в своих глубинных основах физика и логи­ка - такое же нарративное знание, как и история^[269]. При этом А. Данто вплотную приближается к позиции JI. Лаудана. Для не­го историческое знание - не столько “робинзонада” историка, сколько диалог в сообществе историков. Роль нарратива при этом несколько релятивизируется, так как в ходе диалога взгля­ды аргументируются на уровне логики и конкретного знания, а потому нарративная форма выступает в этом (диалогическом) контексте как вторичная. На этом фоне растет -роль правдопо­добного и даже объективного знания.

А. Данто выстраивает свою иерархию исторической -мысли: 1) уровень исторических утверждений; 2) уровень относительных предположений и теорий; 3) уровень критериев для данного мно­жества предположений, связанный с общими принципами фило­софии, науки или религии^[270].

нарратива остается биография, с которой когда-то начиналось припоминание прошлого (и которая сохраняет стержневое зна­чение еще в античной историографии). Движение в сторону науч­ной истории связано для Данто с соединением в историописании идеалов истинности (проверяемости данных) и полезности^[272]. При этом он вводит представление о взаимодействующих, но противостоящих друг другу функций исторического знания; оп­тимизация одной (нормативной или субстантивной) из функций исторической науки отрицательно сказывается на реализации другой (описательной, дескриптивной, интерпретативной) ее функции^[273].

П.Рикер также признавал, что в истории нет неустранимого противоречия между пониманием и объяснением, т.е. нарратив­ной и научной стратегией. Учитывая дистанцию между “верно­стью памяти”, с которой он ассоциировал проблемы самоиденти­фикации и “волей к правде”, характерной для профессионально­го исторического знания, он подчеркивал интенциональную роль последнего как ядра деятельности историка. Эта претензия на движение вперед осуществляется в диалогическом контексте и поэтому “претензии на правдивость единичной книги” представ­ляются философу условными. Скорее он готов говорить о прав­дивости “целого пласта литературы”, что в корне • расходится с позициями X. Уайта и Л.О. Минка. Различая дискурс историка и дискурс источника, П.. Рикер не противопоставлял их, указывая при этом на нарративные ресурсы. повседневной жизни, в кото­рой всегда имеет место рациональный замысел, отчеты об испол­нении, а значит, и нарративизация деятельности. Существуют “еще не рассказанные истории”, интеграция которых в круг зна­чимых для научной истории составляет ресурс развития истори­ческого знания^[274].

Идея целостности нарратива в представлениях А. Компаньо­на разрушается при помощи разведения представлений о повест­вовании и описании. Хотя описание служит объяснению прошло­го в рамках повествования, оно несет и самостоятельные смыслы,

способные противоречить повествовательным структурам^{[275][276][277][278][279]}. Даже у классика исторического постмодернизма Ф. Анкерсмита мы можем найти разделение исторического исследования (уста­новления точных исторических фактов) и нарративной формы написания истории201. Именно на подобных тенденциях и идеях основаны современные работы авторов, исповедующих идеал “среднего пути” между модернизмом и постмодернизмом, таких как Й. Рюзен, Г. Иггерс и Р. Шартье202.