Эпоха Великих географических открытий и расширение этнологических знаний о первобытных народах

Однако все это было какое-то малоэффективное в своем внеш­нем выражении движение научной мысли, скорее количественное ее накопление, не находившее ощутимого выражения в общест­ве, пока резкий перелом не наступил на рубеже XV —XVI вв.

и получившем приведенное историческое обозначение. На конец XV в. с интервалом в пять лет приходятся два замечательных путе­шествия, которые ознаменовались огромными географическими результатами, — плавание испанца Христофора Колумба, открыв­шего Америку, и плавание португальца Васко да Гама через южную оконечность Африки в Индию, доказавшего возможность достиже­ния Индии морским путем. К первой половине следующего столе­тия относится кругосветное плавание Магеллана, завершившее спор о форме нашей планеты. Все эти мероприятия были организо­ваны как походы в поисках богатства вновь открытых стран, в пер­вую очередь золота и пряностей, поэтому за первыми мореплавате­лями последовали военные экспедиции и походы ради наживы. Средневековая ойкумена после открытий Колумба, Васко да Гама и Магеллана сразу превратилась в арену крови, чудовищных зверств и тех надругательств над человеческой личностью, с которых на­чался в истории человечества расизм. С лица земли были стерты государственные образования Центральной Америки, разрушены и подчинены европейскому господству многие азиатские государ­ства. Но утверждавшие свое господство над миром европейские державы, их культура и наука не могли в ходе этих завоеваний еще раз не столкнуться с огромным многообразием народов, не могли не задуматься над историческими причинами этого многообразия и его соотнесения с динамикой исторического процесса.

Расширившаяся почти до современных пределов ойкумена вве­ла в рамки знаний европейской науки десятки, а то и сотни новых народов, ранее совсем неизвестных. После открытия Америки бы­ли освоены в той или иной степени внутренние районы и Север­ной и Южной Америки.

Не имея возможности перечислять все эти многочисленные за­писки и сочинения, отметим лишь главное из того, что поразило ев­ропейцев в открывшемся им мире несхожей с ними культуры. Разу­меется, прежде всего не могло не поразить воображения европейцев все увиденное внешнее в чужой культуре — дома, одежда или отсут­ствие таковой, совсем отличные от европейских орудия труда и фор­мы хозяйства, странный быт и не менее странная бытовая утварь. В высшей степени необычными казались и многие обычаи и обря­ды, особенно связанные с религиозными и магическими представле­ниями. Католические миссионеры шли в первом ряду вместе с вои­нами-завоевателями и торговцами-колонизаторами, им мы обязаны многими варварскими действиями вроде сожжения образцов «бо­гопротивного» искусства и письменности, но им же мы обязаны гра­мотным описанием культуры и обычаев. Отсутствие христианской веры и вообще единобожия, богатый пантеон разных богов поража­ли воображение всех первых наблюдателей, в их числе и католиче­ских миссионеров. До признания христианства историческим явле­нием, возникшим в определенных условиях места и времени, было еще далеко, но все же оно перестало быть единственной формой ре­лигии, как учила до этого сама церковь.

Если же говорить о концептуальной стороне дела, особенно при­менительно к истории первобытного общества, то грандиозное рас­ширение этнологического кругозора не ознаменовалось разработ­кой соответствующей теории и привело даже к известному регрессу по сравнению со схематичной, но ясной и реалистичной схемой Лукреция Кара. Понимание известной примитивности и своеобра­зия культуры многих внеевропейских народов сопровождалось иде­ей их близости к природе, проживания по простым нравственным законам, безмятежности их существования, свободы от разгула страстей и преступлений, окружавших людей эпохи Средневековья

и Возрождения. Создателем этой концепции был французский мыслитель Мишель Монтень (XVI в.), потративший много знания, красноречия и таланта, чтобы доказать существование «доброго ди­каря». Успех его «Опытов» был всеобщим, а с ними распространи­лась и эта концепция, поставившая «доброго дикаря» в начало ис­тории. Она оказалась очень живучей, рецидивы ее в модифициро­ванной форме встречались до недавнего времени, но, пожалуй, именно с нее начинается идеализация первобытной истории, отрыв от конкретных фактов и стремление выдать надуманные гипотезы за попытки их интерпретации, чему в изучении первобытного об­щества было немало примеров.