Возникновение общественных классов

Рассмотренные выше явления в экономической и социальной •сферах: появление и укрепление частной собственности, сначала групповой, а позднее — и индивидуальной, хозяйственное обособ­ление семьи и последовавшая за этим трансформация важнейших звеньев социальной структуры на надсемейном уровне — общины и рода — открывали путь к появлению нового типа отношений

между людьми, принципиально невозможного в развитом перво­бытном обществе, строившемся на эгалитарных принципах,— от­ношен™ эксплуатации, а вслед за этим и классовых отношений.

Отношения эксплуатации. Исходным пунктом возникновения таких отношений были в целом те же факторы, которые послу­жили причинами начавшегося разложения первобытного общест­ва: развитие производительных сил и рост общественной произ­водительности труда, сделавшие возможным получение регуляр­ного избыточного продукта и частное его присвоение, а также дальнейшее развитие общественного разделения труда, которое стало предпосылкой не только безвозмездного отчуждения части этого продукта у непосредственного его производителя, но и его перераспределения.

В условиях, когда главной производственной ячейкой общест­ва становились большие семьи или семейные общины в разных их вариантах, различия в численном и половозрастном составе этих семей, в природных условиях хозяйствования, в индивиду­альных способностях и качествах отдельных их членов в сочета­нии с углублявшейся индивидуализацией труда неизбежно долж­ны были, как уже говорилось, повести к появлению различий и в экономических возможностях отдельных семей. Это означало на практике, что масса избыточного продукта, поступавшего в распоряжение какой-либо одной семьи (или нескольких семей), оказывалась ощутимо большей, нежели у другой или других. Ко­нечно, на ранних этапах разложения первобытного общества воз­можности накопления были минимальными и по социальным и по чисто техническим причинам, а эффективные способы долго­временного хранения продукта (прежде всего, понятно, продо­вольствия) еще только начинали создаваться.

Дело, однако, не ограничивалось чисто престижным соперни­чеством между относительно крупными коллективами. Дальней­шее укрепление частнособственнических отношений вело и к Дальнейшему укреплению индивидуальных семей, пока еще вхо­дивших в состав семейных общин, ио уже обнаруживавших все Усиливавшуюся тенденцию к превращению в малые семьи в со- Пиально-экономическом смысле, т. е. в полностью самостоятель­ные хозяйственные единицы. А это сопровождалось проникнове­нием престижных экономических отношений и в самый болыпе- ссмейный коллектив. И таким путем эгалитарные принципы рас- ^пРеделения, характерные для развитого первобытного общества, Уступали место принципам обмена услугами и материальными ΊИстория первобытного общества

ценностями между членами общины. Причем такие отношения повсеместно эволюционировали от построенных на обмене экви­валентов (что уже само по себе принципиально отличалось от равнообеспечивающего распределения, характерного для родовой общины периода ее расцвета) к таким, при которых одна из сто­рон стремилась получить и действительно получала больше, чем другая.

Существенно здесь было то, что возможность перераспределе­ния общественного продукта в свою пользу (это составляло есте­ственный следующий шаг) получали те коллективы, которые обычно бывали связаны с отправлением их членами тех или иных функций по руководству обществом. Зависимость была достаточ­но сложной и связанной с таким важнейшим процессом в общест­венном развитии, как начинавшееся отделение отправления таких функций от непосредственно производственной деятельности. Объ­ективным основанием данного процесса служило дальнейшее развитие и усложнение общественного производства и углубляв­шееся разделение труда, которые в свою очередь вели к услож­нению и социальных структур.

Чем дальше продвигались все эти взаимосвязанные и взаимо­обусловленные процессы, тем большей становилась потребность в специализации труда по руководству обществом и управлению им ¹⁴⁹. В то же время появление регулярного избыточного про­дукта делало такую специализацию возможной, по мере того как она укреплялась, возрастал и общественный престиж управлен­ческо-организационной деятельности. И, таким образом, доступ к подобной деятельности, участие в ней означали и доступ к пере­распределению общественного продукта; такое перераспределение открывало возможности относительно быстрого и устойчивого по­вышения авторитета, престижа и социального статуса лиц, осу­ществлявших организационно-управленческие функции, а вслед за этим —· и тех общин, семейных или соседских, к которым по­следние принадлежали.

Заслуживает внимания то, что в данном случае направление процесса оказывалось как бы противоположным обычному для развитого первобытного общества: статус коллектива следовал за статусом индивида. Однако такое положение могло просущест­вовать сравнительно недолго: довольно скоро на первое место вновь вышла причастность к статусу коллектива, притом коллек­тива уже значительно суженного в своем составе и построенного по принципу генеалогической линейности — появился так назы­ваемый «присвоенный» статус ¹⁵⁰.

Специализация организационно-управленческой функции озна­чала постепенное сокращение участия ее носителей в материаль­ном производстве, хотя сам по себе управленческий труд, как указывает К. Маркс, оставался трудом производительным ¹⁵¹- В перспективе это означало полное их исключение из сферы не-

_дОсредственно производственной деятельности. Наблюдается четко прослеживаемая на этнографических материалах зависимость между уровнем развития производительных сил общества и сте­пенью освобождения от участия в такой деятельности лиц, управ­лявших обществом, т. е. в конечном счете — размерами слоя этих _лИц. Шкала подобной зависимости, построенная, скажем, на ма­териалах Полинезии, зафиксированных этнографически, прости­рается от участия вождя в физическом труде на о-вах Футуна или Пукапука до исключения из участия в непосредственной про­изводственной деятельности не только аристократов арики и чле­нов их семей, но и сравнительно широкого круга их приближен­ных—на Гавайях.

И по мере того как освобождение управляющих от прямого участия в материальном производстве распространялось на те коллективы, к которым они принадлежали, прежде всего, понят­но, на их семьи, в обществе появлялся слой нетрудового населе­ния, существовавший исключительно за счет перераспределения прибавочного продукта. А следовательно, складывалась эксплуа­тация. И больше того, появление нетрудового населения означало, что более высокий социальный статус обеспечивает доступ к от­носительно большей доле общественного продукта (через приба­вочный продукт). Это же означало подрыв эгалитаризма, свой­ственного развитому первобытному обществу, и появление в об­ществе социальной дифференциации уже на основе доступа к об­щественному продукту.

Эта дифференциация усугублялась еще тем, что и функции организационно-управленческого характера сами дифференци­ровались по степени их важности для общества, что влекло за со­бой и различие в размерах присваиваемой их носителями доли прибавочного продукта. У истоков этого явления лежала неизмен­но существовавшая объективная необходимость обеспечить под­держание жизни лиц, выполнявших самые важные для нормаль­ной жизни первобытного коллектива виды труда; а умственный и управленческий труд стали таковыми на достаточно ранних этапах общественного развития. По мере же дальнейшей эволю­ции общества, усложнения общественного производства и соци­альной структуры неизбежно должна была сложиться и опреде­ленная иерархия видов труда. А специализация их столь же не- изоежно усугубляла дифференциацию между членами общества и ^κ.^τ°My же вела к появлению рангов, т. е. по существу к оформлению и закреплению в общественном сознании и в соци­альной практике сравнительного статуса общественных функций.

Необходимость специализации организационно-управленче- ^cκ°ro труда и, соответственно, выделения части общественного

7*

продукта на содержание тех, кто этот труд выполняет, но не уча­ствует непосредственно в производстве продукта, вполне осозна­ется членами разлагающегося первобытного общества. Идеологи­чески эта необходимость осмысливается как существование меж­ду главарем или вождем, с одной стороны, и массой рядовых чле­нов коллектива, с другой, определенных взаимных обязательств, взаимной помощи. Такая идеологическая установка, естественно, может долгое время маскировать появление _lэксплуататорских от­ношений, т. е. образование и углубление неэквивалентности в осуществлении этих взаимных обязательств. В немарксистской за­падной науке представление о «взаимопомощи», «обоюдной зави­симости» и т. п. между вождями и рядовыми членами общества получило весьма широкое распространение ¹⁵³.

Этому способствует и то, что, действительно, «в обществах, где социальные противоречия и групповые конфликты развиты слабо (а именно таковы общества, пребывающие на ранних ста­диях разложения первобытности.—Л. Я.), крайне трудно опре­делить, где кончается власть функции и где начинается власть эксплуатации» ¹⁵⁴. Само по себе признание того, что такого рода представления о взаимности в отношениях распространены в раз­лагающемся первобытном обществе повсеместно, вполне справед­ливо. Однако именно на этой основе возникли в западной науке концепции некоей «взаимной эксплуатации», якобы существую­щей между социальной верхушкой и рядовыми членами обще­ства. Такое перенесение идеологического представления в истори­ческую реальность совершенно неправомерно. Действительно, зарождение различных форм эксплуатации, в особенности эндо­генных, происходило, как правило, под прикрытием норм взаимо­отношений, характерных еще для развитого эгалитарного обще­ства. Больше того, даже раннее рабство осмысливалось главным образом в категориях родственных отношений.

Точно так же функционирование позднепотестарной и выра­ставшей из нее политической организации, в которой решающую роль играла именно социальная верхушка, перерождавшаяся в господствующий класс, в определенной степени обеспечивало ин­тересы всего общества, во всяком случае в том, что касалось со­хранения его целостности перед лицом других обществ.

Все это, однако, не может изменить того факта, что отноше­ния, начинавшиеся некогда как реально обеспечивавшие интере­сы обеих сторон, становились все более асимметричными, вырож­даясь в несомненно эксплуататорские, когда всякая взаимополез- ность из них уходила на задний план. В обстановке современной идеологической борьбы концепция «взаимной эксплуатации» име­ет двоякий смысл. С одной стороны, ею как бы оправдываются в принципе любые эксплуататорские отношения в обществах с антагонистическими классами: ведь задачи организации общест­венного производства и внешней обороны, жизненно важные в

любом обществе, так или иначе приходится решать господствую­щему классу. С другой же — в неявной форме проводится идея об «извечности» эксплуатации в той или иной ее форме в челове­ческом обществе. Идеологический смысл концепции «взаимной эксплуатации» настолько очевиден, что она встречает весьма скептическое отношение и у многих западных исследователей, от­нюдь не считающих себя марксистами ¹⁵⁵.

Зарождение эксплуататорских отношений само по себе озна­чало, что общество вступает на путь классообразования. Как по­казал в свое время Ф. Энгельс, в принципе оно могло проходить этот путь двояко: либо через непосредственное отчуждение произ­водимого в общественном производстве прибавочного продукта на основе собственности на основные средства производства, либо же путем монополизации общественных должностных функ­ций ¹⁵⁶. Конкретный исторический и этнографический материал предоставляет в распоряжение исследователей процесса разложе­ния первобытного и становления классового общества примеры того и другого вариантов развития. Это вызывало в свое время оживленные, хотя в целом, видимо, малопродуктивные дискус­сии о приоритете того или иного из них в истории человечества^

Дело в том, что соотношение намеченных Энгельсом путей складывания эксплуататорских отношений и классового обще­ства в реальном всемирно-историческом процессе было, несомнен­но, гораздо сложнее, нежели простая альтернатива «или —или». Скорее должно, по-видимому, говорить о разных сторонах одного и того же процесса, в конечном счете друг от друга неотдели­мых. Ведь и в том и в другом случае существо дела заключалось в отчуждении у непосредственного производителя определенной (по возможности большей) доли произведенного им прибавочного продукта. Тем не менее при нынешнем уровне наших знаний об истории позднепервобытных и выраставших из них предклассо- вых общественных организмов можно все же с достаточным осно­ванием предполагать, что во всемирно-историческом масштабе путь монополизации общественных должностных функций пред­ставителями социальной верхушки при складывании первичных форм эксплуататорских отношений на самых ранних этапах клас­сообразования должен был, хотя бы по чисто логическим основа­ниям, встречаться чаще, нежели непосредственное отчуждение прибавочного продукта на основе монополизации тех или иных средств производства.

Как настойчиво подчеркивал сам Энгельс, последний путь классообразования требует сравнительно высокого уровня разви­тая производства, т. е. в последнем счете достаточно высокой общественной производительности труда. Но это, насколько мож- ?θ судить, вплоть до последних этапов разложения первобытно­го общества вовсе не было таким уж распространенным явлени­ем: и техника и технология в таком обществе оставались рутин­

ными и эволюционировали достаточно медленно. Выделение Же организационно-управленческих функций, которое само по себе становилось действенным средством оптимизации общественного производства (даже если это и не осознавалось), начиналось на гораздо более ранних стадиях общественного развития, чем те, на которых общественная производительность труда достигала сравнительно высокого уровня. Собственно говоря, оно должно было происходить еще в развитой родовой общине.

Вместе с тем сама монополизация этих функций еще не озна­чала бы непременного появления эксплуатации, если бы отсутст­вовал соответствующий механизм, который позволял бы реали­зовать эту монополию в конкретных формах отчуждения и пере­распределения прибавочного продукта. Таким механизмом стали отношения зависимости, строившиеся на господстве и подчине­нии. В самом деле, возможность появления в разлагающемся первобытном обществе эксплуатации непосредственно связана с наличием в нем отношений господства и подчинения: иначе не­возможно будет отчуждение у непосредственного производителя какой-то части произведенного им продукта, тем более всего этого продукта. Поэтому та или иная степень зависимости объекта экс­плуатации от того, кто его эксплуатирует, оказывалась на всем протяжении эпохи классообразования, да и в докапиталистиче­ских классовых обществах, необходимым условием самого сущест­вования эксплуататорских отношений. Именно об этом говорил К. Маркс, когда подчеркивал, что чем меньше связующая сила («общественная мощь») средств обмена, тем большей должна быть сила связующей общности; и если такая мощь отнята у вещи, то эта общность принимает форму власти одного человека над другим, т. е. отношения личной зависимости, причем пона­чалу, отмечает Маркс, отношения вполне первобытные ¹⁵⁷.

Говоря об отношениях господства и подчинения и о зависи­мости, следовало бы, видимо, заметить, что и те и другая по- разному проявлялись внутри какого-либо данного общественного организма и вне его. В первом случае они на ранних стадиях своего существования основывались, как правило, не на насилии, а скорее на психологическом подчинении; именно это делало воз­можным перерождение традиционных подношений в подати или ренту в более поздний период развития. В то же время вне сво­его коллектива насильственные методы с самого начала служили основой, на которой строилась эксплуатация, хотя это и не было абсолютно универсальной закономерностью. Возможны бывали в принципе и не раз встречались в действительности случаи «диф­ференциального доступа» к тем или иным природным условиям производства, если использовать терминологию американских нео­эволюционистов ¹⁵⁸. В этих случаях какой-то один человеческий коллектив оказывался в более благоприятном расположении по отношению, например, к земельным ресурсам или к воде в уело-

виях засушливой зоны. Здесь возникала реальная, хотя, конечно, не всегда реализованная возможность последующего складывания эксплуататорских отношений уже на основе той или иной степе­ни распоряжения основными средствами производства. Но и тогда такие отношения складывались, собственно, на основе зависимо­сти, которая в данном случае предшествовала эксплуатации; к тому же эксплуатация существовала здесь прежде всего в от­ношениях между коллективами.

Отношения эксплуатации и зависимости складывались в до­статочно многообразных формах. В этом процессе взаимодейст­вовали собственно социально-экономические, экологические, демо­графические факторы. И разные их сочетания во многом опреде­ляли, какую именно конкретную форму принимали отношения эксплуатации и зависимости (или комплекс отношений «эксплуа­тация-зависимость», что было бы, видимо, даже точнее).

Среди таких факторов присутствовали как эндо-, так и экзо­генные. Само собой разумеется, что ведущее место в целом принадлежало объективно обусловленному эндогенному развитию. Но его конкретные темпы и формы в немалой мере определялись взаимодействием с другими общественными организациями, в осо­бенности с теми из них, которые к моменту контакта оказывались более продвинувшимися по пути формирования общества классо­вого. Это относится и к контактам между различными общест­вами, пребывавшими на разных стадиях разложения первобыт­ности, и тем более между такими уже в основном завершив­шими процесс классообразования общественными организмами.

Более подробно эта сторона дела будет рассматриваться да­лее, пока же следует иметь в виду следующее обстоятельство са­мого общего характера. Если допустить возможность чисто эндо­генного развития эксплуататорских отношений, то механизм их формирования должен бы быть более или менее однозначен: его возможные варианты определялись бы только социально-экономи­ческими структурами данного общества, в первую очередь уров­нем, какого они достигли, и экологическими условиями, в кото­рых это общество существует. Бесспорно, эти факторы, прежде всего первый из них, оставались определяющими и при усилен­ном воздействии факторов внешних, экзогенных. Но в последнем случае число возможных вариантов оформления отношений экс­плуатации и зависимости существенно возрастало уже просто в силу большего числа переменных, участвовавших в происходив­шем процессе. В принципе любой контакт с другой, пусть даже идентичной в стадиальном смысле социально-экономической структурой, в какой-то, возможно, на первый взгляд и незамет­ной, степени отклонял эндогенное развитие данного обществен­ного организма от его спонтанного «естественного» протекания.

Конечно, зависимость и эксплуатация складывались в течение Достаточно продолжительного времени. Их законченные формы,

даже если иметь в виду ранние такие формы, вызревали из не­коего континуума переходных вариантов, в которых эксплуатация в материальном смысле, т. е. отчуждение у производителя при­бавочного продукта, присутствовала далеко не всегда. Примеров такого промежуточного варианта служит широко известный и достаточно глубоко изученный меланезийский «бигмен» ¹⁵⁹. Во взаимоотношениях бигмена с его сторонниками отношения экс­плуатации в строгом, экономическом смысле этого слова если и присутствуют, то в самой зачаточной форме. Основой материаль­ных возможностей бигмена для привлечения к себе сторонников оставался его собственный труд и труд членов его семьи. Не случайно практически все исследователи подчеркивают необходи­мость для бигмена трудиться больше и активнее, чем большинст­во окружающих¹⁶⁰. Использование же труда «свиты», с одной стороны, не носит постоянного и институциализованного характе­ра, а с другой, имеет внешнюю форму традиционной общинной или родовой взаимопомощи.

Если рассматривать эти взаимоотношения в категориях эконо­мических п пользоваться термином, предложенным ΙΌ. И. Семе­новым ¹⁶¹, то между бигменом и его сторонниками несомненно присутствуют отношения услугообмепа. Однако эти отношения складываются уже между людьми неодинакового статуса, а прин­цип эквивалентности чем дальше, тем больше нарушается. В ко­нечном итоге услугообмен обнаруживает все более выраженную тенденцию к превращению в перераспределение продукта, и, та­ким образом, появление каждого нового бигмена только усили­вает наметившийся в обществе процесс смены этих форм реали­зации полученного прибавочного продукта. При этом происходит и одновременное нарушение «симметрии» первоначально склады­вавшихся отношений взаимозависимости: по мере вытеснения ус- лугообмена перераспределением прибавочного продукта зависи­мость малоимущего или имеющего более низкий статус соплемен­ника от «своего» бигмена делается несравненно большей, нежели зависимость последнего от каждого из его сторонников. Можно, видимо, утверждать, что и в данном случае зарождение отноше­ний эксплуатации проходило в неразрывной связи со становлени­ем отношений зависимости.

Отношениями господства—подчинения и зависимости харак­теризуются все известные нам ранние формы эксплуатации. К ним в отечественной литературе сейчас относят домашнее раб­ство, разнообразные виды внутриобщинной эксплуатации и данни­ческие отношения ¹⁶². Все эти формы отличает слабая дифферен­цированность; выделить их в чистом виде, как правило, не уда­ется, поскольку они обычно сосуществовали друг с другом, иног­да переплетались, а внешние их проявления нередко оказывались сходны между собой. Это обусловливается тем, что зарождение начальной эксплуатации, как уже сказано, происходило в рамках

своего рода континуума переходных форм, и при этом долго со­хранялись внешние признаки отношений, характерных для разви­того первобытного общества. Поэтому споры о том, какая из этих ранних форм эксплуататорских отношений была первичной, начав­шиеся еще в 30-е годы и продолжавшиеся до самого недавнего времени¹⁶³, представляются малопродуктивными. По всей види­мости, гораздо ближе к истине взгляды тех исследователей, кото­рые говорят о параллельном развитии всех этих форм с последую­щим превращением одной из них в ведущую под воздействием конкретных исторических обстоятельств развития того или иного общества¹⁶⁴.

Рабство. Можно сказать, что отношения рабства все же более доступны для непосредственного наблюдения. Они достаточно хо­рошо представлены этнографическими материалами из самых раз­ных районов земного шара: субсахарской Африки, Северной и Южной Америки, Меланезии, Северной Сибири. Естественно, что местные экологические и хозяйственные условия, демографиче- ческие и культурные моменты вносили черты своеобразия в то, как здесь складывалось раннее рабство и в каком направлении шло его развитие. Однако общие тенденции оставались в принци­пе одинаковыми: главным было то, что рабство сделалось весьма эффективным ускорителем социального расслоения общества, от­крывавшего в перспективе путь классообразования и политоге- неза.

По-видимому, самой ранней из известных форм рабства было возникавшее из адопции военнопленных в семейные коллективы победителей (военные действия несомненно были первичным источником появления рабов: они были зафиксированы еще в из­делиях амратской культуры в Нильской долине, т. е. в IV тыс. до п. э.). Первоначально адоптировались, как правило, женщины и дети; использовать взрослых боеспособных мужчин при низком уровне развития экономики было затруднительно, поэтому они обычно уничтожались. Правда, бывали и исключения: иногда адоптировались и мужчины, если требовалось в какой-то мере возместить военные потери.

Существенно при этом, что адопция происходила преимущест­венно в семьи предводителей, чем создавались дополнительные предпосылки для закрепления статуса последних. Тем не менее первоначально адоптированный военнопленный с точки зрения ^erθ прав и возможностей практически не отличался от победите­лей. Положение начало меняться с появлением в обществе регу­лярного избыточного продукта, когда возникли возможности про­изводственного использования полонянина. Конечно, и здесь эти возможности реализовались не сразу же по их зарождении. На первых порах речь шла об адопции пленного в качестве младше­го и уже поэтому неполноправного члена семьи, который исполь­зовался или на женских работах, или для выполнения таких ви-

дов труда, которые были либо особенно тяжелыми, либо счита­лись недостойными полноправного мужчины. Характерно при этом и применение труда полонянина в земледелии там, где пос­леднее считалось исключительно женским занятием. Так обстояло дело в земледельческих племенах Южной Америки, у индейцев Северной Америки, у ряда народов субсахарской Африки ¹⁶⁵. Именно с этого момента можно говорить о появлении домашнего рабства.

Для этого этапа развития рабства характерно сравнительно хорошее отношение к рабу. Прежде всего статус раба отнюдь не был постоянным: по прошествии определенного времени раб мог превратиться в полноправного >члена нового коллектива. Он мог вступать в брак, пользовался в полной мере имущественными пра­вами, его участие в общественной жизни и даже в военных меро­приятиях никак не ограничивалось. Какой-либо специфический аппарат контроля и принуждения отсутствовал. Далеко не всегда рабское состояние было и наследственным; потомки рабов счита­лись свободными. Жестокое обращение с рабами у тех народов, где сфера использования рабского труда оставалась ограничен­ной, а возможности торговли рабами отсутствовали, засвидетель­ствовано в этнографических материалах относительно редко. Зато примеры достаточно мягкого отношения к рабам и их сравни­тельно высокого общественного статуса довольно многочис­ленны ¹⁶⁶.

Тем не менее во взаимоотношениях домашнего раба и того коллектива, в состав которого он входил, по-видимому, всегда сохранялась некая «несбалансированность» прав и обязанностей между индивидом и группой, даже в тех случаях, когда пленни­ка включали в семью на правах младшего члена. Такой «как бы родич», с одной стороны, не мог рассчитывать на ту меру под­держки и помощи со стороны группы, на какую имел право родич настоящий. С другой же стороны, права группы на этого «как бы родича» были абсолютны и никакому ограничению не подверга­лись ¹⁶⁷. Насколько можно судить, даже в условиях домашнего рабства в большинстве случаев сохранялось представление о рабе как о чужаке, пребывающем в маргинальном положении. При­чем это вовсе не мешало во многих случаях полному или почти полному равенству между рабами и свободными в материальном отношении. Хорошо известные слова Тацита о «такой же просто­те» воспитания господ, как и рабов, у древних германцев, «пока возраст не отделит свободнорожденных, пока их доблесть не по­лучит признания» ¹⁶⁸.

Не менее характерно отношение к рабам и у сьерра-леонских шербро: в материальном отношении положение детей свободных и рабов совершенно одинаково, обращение с детьми рабов даже более мягкое, чем с детьми свободных. Но обосновывается такое обращение с первыми снисходительно-пренебрежительным взгля­

д_Ом на них, его можно сформулировать так: «Что с них взять!» ^i6θ.

У других народов восприятие рабочего состояния как сви­детельства неполноценности в социальном смысле заходило и дальше.

Так, у индейцев Северной Америки соплеменник, попавший в рабство, но сумевший бежать из него, попадал по возвращении в свой коллектив в положение еще более приниженного и прези­раемого изгоя. Избавиться от этого он мог только устройством потлача (но это было совсем не просто: возможности накопить необходимые для потлача запасы бывали у такого человека огра­ниченными). У маори же бесцельным оказывалось и самое бегст­во из рабства, так как прежний коллектив не принимал такого беглеца и отсылал его обратно: он считался утратившим покрови­тельство духов племени и тем самым лишался прав и обязанно­стей члена последнего¹⁷⁰.

Свидетельством широкого распространения таких представле­ний в обществах, находившихся на ранних этапах разложения первобытности, может считаться и то, что для ритуальных убийств — в форме ли жертвоприношений или при погребении вождей и просто влиятельных лиц — использовались исключи­тельно рабы-полоняники. Впрочем, подобные социально-психоло­гические мотивы едва ли следует рассматривать как главную при­чину таких форм использования рабов. Главной причиной оста­валась недостаточная потребность в рабочей силе на данном уров­не развития общественного производства, в труде рабов могло не быть особой потребности. JBo всяком случае, отсутствовала особая сфера его приложения, и это позволяло рассматривать рабов как своего рода страховой фонд для различного рода ритуальных ме­роприятий, не имевших производственного характера.

Вместе с тем появление самых ранних форм рабства имело весьма существенное влияние на начинавшуюся в обществе со­циально-экономическую дифференциацию. Даже если рабы прак­тически выступали в чисто престижной роли (увеличивая чис­ленность зависимых от того или иного индивида людей, что ему обеспечивало дополнительный авторитет), они, освобождая его от какой-то части домашних работ, создавали более благоприятные Условия для участия своего господина в общественных делах.

В этой связи заслуживает внимания вопрос о том, выступали ли рабы первоначально как собственность общины или как собст­венность частная. Первая точка зрения встретила возражения из- своей недоказанности в качестве универсального явления ¹⁷¹. Дело, однако, в том, что в свете сказанного выше о характере частной собственности на ранних стадиях разложения первобыт­ного общества как собственности непременно групповой самый вопрос представляется некорректным. Совершенно естественно, ^То индивидуальное частное рабовладение могло возникнуть и

возникало отнюдь не с самого начала процесса социальной диф­ференциации.

Дальнейшее развитие использования рабского труда, к чему создавались дополнительные возможности по мере роста общест­венного производства, неминуемо должно было повести к расшире­нию сферы применения его, в частности к «выходу» рабства за пределы домашнего хозяйства. Появилось производственное раб­ство: труд раба начали использовать не как вспомогательный, а в главных отраслях хозяйства, занимая в них все большее ме­сто. Соответственно резко возросла заинтересованность в увеличе­нии числа рабов и, как следствие, в диверсификации источников их приобретения.

По-впдимому, наряду с увеличением числа военнопленных (что было связано с возрастанием роли войны как фактора со­циального развития именно в период разложения первобытного общества) одной из самых ранних форм такой диверсификации стала наследственность рабского статуса; параллельно проходил и процесс «выведения» раба за рамки категорий родственных от­ношений, в которых он рассматривался в подавляющем большин­стве случаев при рабстве домашнем ¹⁷². Понятно, что такие из­менения произошли не сразу, а развивались через какие-то про­межуточные этапы. Пожалуй, самым типичным образцом таких промежуточных этапов можно считать временный характер раб­ского состояния, растянутого на несколько поколений, с постепен­ным повышением статуса потомков раба в первом поколении. Та­кие явления лучше всего исследованы на африканских, в частно­сти западносуданских и центральноафриканских материалах, причем обнаруживался достаточно широкий спектр возможно­стей: от отсутствия какой бы то ни было социальной мобильности в этом смысле до превращения в свободного человека в третьем- четвертом поколениях¹⁷³.

Следует, однако, сказать, что этнографические материалы сви­детельствуют о скорее теоретическом характере последней воз­можности. Отмеченное выше отрицательное отношение общества к лицам рабского состояния в условиях производственного рабст­ва могло только усилиться. Даже после нескольких переходных ступеней потомок раба не делался равен свободному; и более того, во всех случаях такого «ступенчатого» освобождения он оставался неполноправным человеком, зависящим от потомков бывшего хозяина. Здесь находился один из путей становления внутриобщинной эксплуатации, когда такие люди включались в состав общины.

Другим новым источником приобретения рабов сделалось об­ращение в рабство соплеменников за долги. Этот вариант можно рассматривать как лежащий на границе между рабством и внут­риобщинной эксплуатацией, т. е. как переходный между тем и другим. Он выявлен этнографически у довольно большого числа

народ⁰³ Африки, Азии и Северной Америки ¹⁷⁴. Переходность этой формы рабства заключалась, в частности, в том, что ее скла­дывание неминуемо должно было встречать серьезное сопротивле­ние коллектива, сохранявшего еще многие традиции развитого первобытного общества. В последнем столь резкая форма неравен­ства его членов была просто немыслима, и это имело объективное основание в потребности определенного единства и взаимопомощи среди соплеменников. В той мере, в какой эта потребность сохра­нялась и в эпоху разложения первобытности, она лежала в осно­ве сопротивления порабощению последних. Отсюда возникали, как и в других случаях, определенные компромиссы между тра­дицией и инновацией: чаще всего обратить соплеменника в раб­ство за долги было возможно, но зато он не мог быть продан за пределы своего племени .

Такое ограничение вплотную подводит нас к еще одному но­вому источнику рабов —их купле-продаже. Усиление имущест­венной дифференциации во многих случаях выражалось прежде всего в накоплении относительно большого числа рабов в одних руках. Иногда именно рабы считались основной формой аккуму­лируемого богатства; самый яркий пример тому дают, видимо, индейские общества северо-западного побережья Северной Аме­рики, в частности тлинкиты. Это отражалось и в многообразии форм использования рабского труда, и в сравнительной многочис­ленности рабов в составе всего населения, и в весьма оживленной работорговле, при которой цены на раба достигали порой сотен долларов ¹⁷⁶.

Само собой разумеется, что главным источником рабов для продажи оставались военные предприятия, интенсивность и ча­стота которых в тлинкитском обществе отмечалась всеми наблю­дателями. Следует иметь в виду, что работорговля играла замет­ную роль как стимулятор разложения первобытного общества не только в тех случаях, когда полонянин оставался в пределах за­хватившего его общества, но и тогда, когда непосредственное его использование в этих обществах еще не было возможным и рабов продавали более развитым, часто классовым обществам. Так или иначе, захваченный и проданный пленный создавал определенную общественно-психологическую основу для преодоления традиции, не допускавшей использования принудительного труда другого человека (не говоря уже о том, что торговля с высокоразвитыми соседями выступала также в качестве немаловажного ускорителя разложения первобытных обществ).

Говоря об использовании рабского труда в производственной сфере, следует, по-видимому, иметь в виду, что формы такого ис­пользования, т. е. самые формы эксплуатации раба, не только были очень разнообразными, но и в целом мало соответствовали тому, что обычно понимается под рабством — в виде рабства ан­тичного или плантационного. Применение труда рабов в важ­

нейшей отрасли хозяйства — земледелии — скорее должно было принимать вид, в принципе мало отличимый от использования попадавших в зависимость от социальной верхушки свободных общинников. Сажаемые на землю рабы эксплуатировались, буду­чи посажены на землю и сохраняя какое-то хозяйство. Таким об­разом, и в этом случае происходил как бы «перелив» одной из ранних форм эксплуататорских отношений в другую ¹⁷⁷. Немало­важным результатом такого перелива было то, что он ставил трудно преодолимое препятствие на пути возникновения классо­вого общества в его рабовладельческой форме. Преобладала тен­денция к становлению эксплуатации, по определению А. И. Пер- шица, «зачаточно феодальной, или прафеодальной» ¹⁷⁸, хотя та­кое преобладание и не было абсолютным, оставляя место для иных разновидностей эксплуататорских отношений, в частности многочисленных видов кабалы.

Внутриобщинные формы. Рабство входило в жизнь параллель­но со становлением внутриобщинных форм эксплуатации, т. е. таких, при которых формировавшаяся родовая или общинная аристократия перераспределяла в свою пользу произведенный в обществе прибавочный продукт. Исходным пунктом их появления было именно такое перераспределение: избыточный продукт, про­изводимый в обществе, в определенной своей доле поступал в распоряжение руководителей данного коллектива для использо­вания, с одной стороны, на общественные нужды (куда входило и содержание самих этих вождей, по мере того как усложнение общественной структуры и общественного производства сокраща­ло их возможности для непосредственного участия в производст­ве), с другой — в качестве своего рода страхового фонда на слу­чай разного рода непредвиденных кризисных ситуаций ¹⁷⁹. Такое положение в зародыше содержало в себе возможность эксплуата­ции: поступавший в распоряжение вождя продукт с самого нача­ла превышал необходимый для непосредственного потребления его и его семьи объем.

Существенное место среди условий возникновения эксплуата­ции внутри общины занимало и возникшее и непрерывно укреп­лявшееся право вождя распоряжаться общинными землями, что создавало определенную зависимость от него рядовых общинни­ков, зависимость, которая еще усиливалась организационно-уп­равленческими функциями вождя, значение которых все возра­стало с развитием общества. Характерно при этом, что такое по­ложение существовало, видимо, достаточно долго без обособле­ния собственности вождей и других руководящих лиц, во всяком случае в общественном сознании.

Все эти варианты возникновения внутриобщинной эксплуата­ции засвидетельствованы у многих народов. Так, превращение племенной собственности, находившейся в распоряжении вождей,, в источник их обогащения хорошо изучено на примере многих

бантуязычных народов Южной и Юго-Восточной Африки — тсва- _sa, свази и др.~ и у мандеязычных и иных народов Западной Африки¹⁸⁰. Общества Океании рисуют нам целую гамму перехо­дов от простого распоряжения землями общины в Меланезии до собственности аристократии на все земли в сочетании с фикси­рованными податями, которыми облагались общинники на Гавайях и на Таити ¹⁸¹. Как раз гавайско-таитянский вариант развития и представлял в наиболее «чистом» виде прафеодаль- ную эксплуатацию, о которой говорилось выше.

Эксплуататорские отношения внутри общины могли склады­ваться на основе не только перераспределения продукта, но и услугообмена. Именно он лежал в основе кабальных отношений. Экономической предпосылкой возникновения таких отношений оказывалась углублявшаяся имущественная дифференциация об­щества, в результате которой появлялись во все большем числе лица, неспособные самостоятельно вести хозяйство — то ли по демографическим причинам, то ли в силу отсутствия доступа к основным средствам производства. Здесь речь шла уже об экс­плуатации преимущественно на индивидуальной основе. Человек, вынужденный обратиться за помощью к более богатому или силь­ному соплеменнику, тем самым оказывался рано или поздно включенным в сеть неравного услугообмена, когда покровитель получал от своей помощи большую выгоду, нежели тот, кому та­кая помощь оказывалась.

Формы, какие приобретал этот вид эксплуатации, были очень многообразны. Это могло быть использование труда зависимых людей в составе семьи — клиентов, «воспитанников», «работни­ков» (в их число могли входить и члены побежденных в войне общин¹⁸²) и т. п. Во всех подобных случаях речь шла об отра­ботке тех или иных форм помощи, полученных от покровителя: будь то кров и пища, орудия труда и средства производства, включая иногда и земельные участки, или возврат «ссуды» (чаще всего продовольственной), выданной под «проценты». По­следний вариант получил полное распространение скорее уже в обществах раннеклассового уровня, однако этнографические ма­териалы фиксируют его и в ряде обществ, пребывавших на ста­дии разложения первобытнообщинного строя. Ростовщичество было известно в Юго-Восточной Азии, например, у кава Индо­китая, на Филиппинских островах у ифугао, где процент состав­лял 100, на некоторых меланезийских островах: на севере Новых Гебрид и на Банксовых островах, здесь процент достигал таких ^Же величин ¹⁸³. Весьма характерно при этом, что у тех же кава ^в роли «ростовщиков» выступали прежде всего деревенские ВОЖ­ДИ и колдуны. Развитие ростовщичества неминуемо вело к по­явлению кабального должничества; положение кабального долж­ника первоначально отличалось от положения раба: скажем, У луба он оставался владельцем своего участка земли и не мог

быть с пего согнан, пока его обрабатывал. В то же время раба- должника хозяин мог согнать с земли в любой момент ¹⁸⁴. Не приходится, однако, сомневаться в том, что развитие кабального должничества в перспективе вело лишь к расширению долгового рабства, так как при невозможности вернуть долг дело заканчи­валось продажей в рабство либо членов семьи должника, либо его самого.

Достаточно распространены были и разные виды издольной аренды — скота, зерна и т. п. Если в общем плане такая аренда в конечном счете приводила арендатора к тому же кабальному должничеству, а затем и к долговому рабству, то в некоторых случаях, и прежде всего в кочевых и пастушеских скотоводческих обществах, она оказывалась прикрыта видимостью следования традициям родо-племенной взаимопомощи. В таких случаях ка­бальная зависимость от заимодавца консервировалась и могла существовать очень долго, особенно учитывая общую незавер­шенность процессов классообразовапия у кочевников. Эта форма зависимости, обозначаемая в отечественной литературе как саун­ные отношения, также могла существовать в нескольких вариан­тах ¹⁸⁵. Часть из них относится непосредственно к интересующе­му нас времени разложения первобытного общества, другие наблюдались скорее в обществах раннеклассовых. По-видимому, самым ранним таким вариантом была внешне безвозмездная раз­дача скота малоимущим соплеменникам. Он известен у арабов, туарегов, некоторых бантуязычных народов, у казахов. Внешне все имело вид традиционной взаимопомощи: тот, кто получал скот, получал дополнительные средства к существованию, а выигрыш того, кто скот давал, заключался прежде всего в ук­реплении связей между ним и получателем, в которых последний оказывался в определенной степени зависимости от дарителя. Не следует, впрочем, сбрасывать со счетов и экономические выгоды: часть продукта, получаемого от розданного скота, возвращалась к дарителю в виде подношений, родственных или соседских, в знак благодарности, а кроме того, раздача части стада была средством обеспечить лучшую сохранность скота в условиях не­стабильного и рискованного пастушеского или кочевого хозяй­ства. Таким образом, и в этом случае саун способствовал укреп­лению тенденций, действовавших в направлении разложения первобытности.

В такой же, если не в большей степени толкали развитие в этом направлении и собственно издольные варианты сауна, когда речь шла об отдаче скота на выпас на условиях выплаты фикси­рованной доли продукта или когда издольщик получал опреде­ленное количество скота в виде платы за выпас. Этот вид саун­ных отношений собственно и был определен некоторыми автора­ми как кабальный ¹⁸⁶. Несколько стпецифичную разновидность издольного сауна образовывали, вероятно, взаимоотношения

между скотоводами и земледельцами на границах оседлых райо­нов и степи. Здесь земледельцы передавали свой скот на выпас скотоводам, выплачивая им определенную долю урожая ⁴⁸⁷.

Вопрос о том, считать ли кабальные формы эксплуатации осо­бым способом производства — кабальничеством (термин, предло­женный ранее Ю. И. Семеновым), сейчас решается (в том числе к самим создателем термина) отрицательно: в этом смысле каба­ла представляет, как можно судить, тупиковый вариант развития. Различные виды ее включают в себя элементы разных форм эксплуатации, и только конкретно-историческая обстановка реша­ла, какой из них станет ведущим; пожалуй, именно такая нерас- члененность служила характернейшей особенностью кабалы. Но в целом можно, видимо, говорить о том, что в большинстве случаев развитие направлялось в сторону формирования прафеодальных. отношений¹⁸⁸. Очевидно, эта тенденция вообще была преоблада­ющей в становлении и эволюции внутриобщинных форм эксплуа­таторских отношений.

Данничество. Недифференцированность ранних форм экс­плуатации, их способность переходить одна в другую проявля­лись и на границе между внутриобщинной эксплуатацией в ее кабальных вариантах и третьим основным видом эксплуататор­ских отношений эпохи разложения первобытности — данничеством. Оно возникало не из перерождения традиций развитого перво­бытного общества. Однако то, что данничество связано прежде всего с эпохой классообразования, не означает, что оно не могло в тех или иных формах существовать и на наиболее ранних эта­пах разложения первобытного общества. В форме натуральных повинностей оно существовало, скажем, у индейцев степных районов Северной Америки, не говоря уже об ирокезах, и даже па о. Новая Британия, где жители полуострова Газели обложи­ли данью примитивных земледельцев байнингов, населявших внутренние районы ¹⁸⁹.

Эта форма эксплуатации получила тем не менее особое раз­витие именно в эпоху классообразования, когда резко выросло значение военных предприятий, все более приобретавших чисто грабительский характер. Результатом таких военных действий, например, у кочевников-скотоводов могло быть установление той разновидности сауна, которую А. И. Першиц обозначает как «принудительный» ¹⁹⁰. При ней завоеватели обязывали поко­ренное население содержать стада вождей-победителей, и саун таким образом превращался в некий вид дани (что не исключа­ло взимания дани и в других формах). Существеннее всего здесь ыло, вероятно, то, что по такой же модели начинали постепенно отроиться отношения между вождями и рядовыми общинниками Уже и внутри общества завоевателей. Такой ход развития мож-

^Паолюдать, например, у ндебеле Юго-Восточной Африки, под- ипивших себе шона и тсвана ¹⁹¹.

Характерной особенностью данничества как формы эксплуата­ции было то, что при даннических отношениях речь шла об изъятии прибавочного (а иногда и части необходимого) продук­та у побежденных коллективов, которые тем не менее в основном сохраняли свою целостность как социально-потестарные и эко­номические общности ¹⁹². Именно коллективный характер экс­плуатации позволяет его рассматривать как специфическую фор­му эксплуататорских отношений.

По своему экономическому содержанию данничество олице­творяло ту же тенденцию, которая позднее служила основой фео­дальной эксплуатации: речь шла об отчуждении при помощи вне­экономического принуждения прибавочного продукта, произве­денного в собственном хозяйстве производителя. Поэтому в боль­шинстве случаев данничество в своем развитии перерастало как раз в феодальную эксплуатацию, становясь таким образом важ­ным фактором и одним из источников феодализации общества. Так шло развитие классового общества у древних германцев и славян, у арабов и кельтов. Во всех этих случаях сравнительно легко и быстро совершился переход от зависимости коллективной к зависимости индивидуальной. Менее часты, видимо, были слу­чаи, когда за счет относительно высокой степени отчуждения про­изводителя от средств производства складывались формы экс­плуатации, как бы промежуточные между крепостничеством и рабством, ярчайшим примером здесь служит спартанская илотия. Достаточно частыми представляются случаи, когда данническая зависимость в конечном счете приводила к образованию кастовых структур, как то произошло, например, в восточноафриканском .Межозерье ¹⁹³.

Признание параллельности существования и развития трех рассмотренных выше ранних форм эксплуатации отнюдь не озна­чает, что их исторические возможности были одинаковы. Одни из них оказывались тупиковыми, тогда как другие по мере своей эволюции перерастали в способы эксплуатации, типичные для классового общества, иначе говоря, становились основой соответ­ствующих классово-антагонистических способов производства. К первым относились практически все виды кабальной эксплуа­тации и данничество: не становясь самостоятельными способами производства, они, однако, обнаруживали завидную жизнеспособ- шость в качестве побочных форм отчуждения прибавочного про­дукта. В такой роли они могли долгое время сохраняться уже в рамках сложившихся классовых обществ. Но формировались та­кие общества уже на основе видов эксплуатации, выраставших, с одной стороны, из зачаточного рабства, с другой же — из отно­шений перераспределения прибавочного продукта внутри общи­ны, приводивших в перспективе к прафеодальным, а затем и к раннефеодальным отношениям.

Иными словами, можно, по-видимому, предполагать, что анта-

_гоиистические способы производства складывались главным об­разом на основе отношений внутренней эксплуатации, или эндо- зясплуатации, а таковыми были прежде всего рабство и монопо­лизация общественно-административных функций (и соответ­ственно перераспределение прибавочного продукта). Впрочем,, четкую грань между эндоэксплуатацией и внешними формами эк­сплуатации, т. е. экзоэксплуатацией, можно провести далеко не всегда; скажем, главным источником поступления рабов всегда, оставался внешний захват. Да и монополизация организатор­ских функций во многом была связана именно с внешней воен­ной деятельностью и ею ускорялась, о чем еще пойдет речь.

далее.

Вместе с тем, как было отмечено в литературе, различные способы и виды ранней эксплуатации различались не только по тому, были ли они направлены на само данное общество или во­вне, но и по наличию или отсутствию определенных элементов организации труда эксплуатируемых ¹⁹⁴. При этом можно заме­тить, что присутствие такого рода элементов отличало как раз эндоэксплуататорские отношения. Ни один из типичных видов экзоэксплуатации — данничество, военный грабеж, разовые побо­ры с применением военной силы или с угрозой ее применения и т. п.— не требовал того, чтобы производственная деятельность тех, кто такой эксплуатации подвергался, хотя бы в какой-то степени организовывалась эксплуататором. Формы же эксплуата­ции, ведшие в перспективе к развитому производственному раб­ству или к прафеодальным отношениям, по необходимости такую организацию предполагали и, значит, в том, что касалось обще­ственного производства, могли рассматриваться как стимулирую­щий его момент. Хотя, если говорить о рабстве, потребность в организации производства, строго говоря, могла возникнуть лишь тогда, когда оно начинало перерастать в производственное. Ни домашнее рабство, ни различные формы кабальной зависимости не нуждались в какой бы то ни было организаторской деятель­ности за пределами хозяйства семейной общины.

Таким образом, мы вправе утверждать, что домашнее рабство, кабала и внешние формы эксплуатации были не просто более примитивны, чем те виды эксплуататорских отношений, которые ^в конце концов выливались в классово-антагонистические способы производства. Они могли предшествовать таким отношениям, под­готавливая их складывание. В пользу такого предположения до­полнительно свидетельствует и то, что подобные примитивные формы эксплуатации этнографически зафиксированы у некото- Pκιχ народов с высокоразвитым присваивающим хозяйством: так стояло дело у части народов Северной Сибири, у алеутов и скимосов, у ряда индейских племен северо-западного побережья ^ВеРн°й Америки¹⁹⁵. Принципиальная возможность такого пути оновлення более развитых форм эксплуататорских отношений

представляется поэтому бесспорной, однако вопрос о том, был ли этот путь универсальным, пока остается открытым.

Внешние факторы классообразования. Рассмотрение ранних форм эксплуатации приводит нас к необходимости проанализиро­вать вслед за внутренними причинами их появления (среди ко­торых главными были рост общественной производительности труда и появление регулярного избыточного, а затем прибавоч­ного продукта) также и некоторые внешние факторы, которые в свою очередь ускоряли формирование имущественного и социаль­ного неравенства и -эксплуататорских отношений. К таким фак­торам относились прежде всего появление и ускоренное развитие военной деятельности с грабительскими целями, а также разви­тие и расширение обмена и торговли.

Война. Вся эпоха разложения первобытного общества и фор­мирования классов и государства характеризуется непрерывным возрастанием роли военных предприятий в жизни общества. Воз­можность военного грабежа, т. е. по сути дела быстрого насиль­ственного изъятия общественного продукта, и притом не только прибавочного, но очень часто и необходимого, открывала пер­спективу сравнительно легкого обогащения победителей и повы­шения их жизненного уровня, каким бы шатким и ненадежным это повышение ни было. Такая перспектива делалась все более заманчивой по мере дальнейшего роста общественного производ­ства. И военные предприятия, ориентированные на изъятие об­щественного продукта у более слабых соседей, равно как и на защиту от подобного рода поползновений со стороны других сосе­дей, чем дальше, тем больше становились специализированной и требовавшей относительно высокого уровня организации сферой человеческой деятельности; происходило превращение разрознен­ных вооруженных столкновений, вызванных зачастую чисто слу­чайными причинами, в войны в полном смысле этого слова. Вой­на, говоря словами Ф. Энгельса, сделалась постоянным про­мыслом ¹⁹⁶.

Специализация всевозраставшей части мужского населения на военной деятельности имела существенные последствия для самых разных областей общественной жизни — материально-тех­нической, социально-потестарной, этнокультурной. Потребности военной организации вызвали к жизни заметный рост металлур­гического производства, связанный с появлением и относительно быстрым совершенствованием собственно военного оружия. Ха­рактерно при этом, что уже само по себе такое совершенствова­ние влекло за собою ускорение имущественного расслоения обще­ства: более прогрессивные виды вооружения, в особенности обо­ронительного, оказывались доступны лишь более состоятельным воинам, что во множестве случаев засвидетельствовано археоло­гическими материалами ¹⁹⁷.

В социально-потестарной сфере регулярный характер войны

_еЛ^κукреплению позиций военных руководителей, вокруг КОТО­РЫХ собирались особенно искусные и удачливые воины, сделав­шие войну своим постоянным занятием. Здесь пролегал один из равнейших путей классообразования и институционализации от­деленной от народа публичной власти, с одной стороны, и здесь ;ке, с другой стороны, находился зародыш одного из самых типич­ных Д^ля предклассовой и раннеклассовой эпохи общественных конфликтов: конфликта между старой социальной верхушкой, родовой и общинной по происхождению, и новой, военной.

Наконец, в области этнокультурной повышение роли войны потребовало принципиальных изменений в структуре основных этносоциальных общностей. Потребности обороны вызывали, с одной стороны, укрупнение масштаба этих общностей; важней­шей из них во все большей степени становилось племя. С дру­гой стороны, это племя было уже прежде всего военно-потестар- ной структурой, решительно оттеснявшей на задний план остатки родовой организации. Более того, явственно обнаружива­лась тенденция к складыванию надплеменных общностей типа союзов племен или конфедераций их. Типичными образцами та­ких надплеменных общностей, зафиксированными этнографиче­ски, были ирокезская и ашантийская ¹⁹⁸. Дальнейшее укрепле­ние военной организации в конечном счете вело к появлению военно-демократических и военно-иерархических форм общест­венной организации, ставших затем важными ступенями на пути классо- и политогенеза.

Вместе с тем война сама по себе отнюдь не обязательно вела к сложению классов и к политогенезу. Она выступала как уско­ряющий фактор — это бесспорно, но классообразование и поли- тогенез могли быть ускорены лишь там, где к тому существовали объективные предпосылки. В этом смысле абсолютно несостоя­тельна концепция, выводящая появление классов и государства из завоевания одних этносоциальных общностей другими (так называемая теория насилия), до сего времени пользующаяся оп­ределенным кредитом в немарксистской зарубежной науке (К. Оберг, Дж. Барнс, Р. Карнейро, отчасти Л. Крэйдер¹⁹⁹).

Конечно, сейчас эта концепция практически уже не выступа­ет в такой категорической форме, в которой она была изложена и κomje прошлого века австрийским социологом Л. Гумпловичем, ^в свою очередь развивавшим взгляды основателя так называемой ^антропогеографической школы Ф. Ратцеля. Для Тумиловича источником появления государства, классов и иных социальных ^гРУпп были столкновения между «ордами», каждая из которых вставляла определенное антропологическое и этническое единст- ^bo∙ В результате таких столкновений на сравнительно высоких этапах общественной эволюции победители в таких столкновени­ях порабощают побежденных — так возникает государство. Внут­ри же государства то, «что на примитивнейшей ступени было

борьбой антропологически различных орд... на высшей ступени развития... обращается в борьбу социальных групп, классов, сос­ловий и политических партий». В основу всякого социального и политического развития Гумплович кладет удовлетворение ма­териальных потребностей, которое осуществимо только через на­сильственное принуждение одних человеческих групп дру­гими ²⁰⁰,

Дальнейшее развитие взгляды Гумпловича получили в рабо­тах Ф. Оппенхаймера, обосновавшего как основной вариант та­кого развития покорение земледельческого народа кочевниками- скотоводами или морскими разбойниками, а конкретную разработку — в особенности в рамках так называемой хамитской теории, провозглашавшей создание культур большинства населе­ния Тропической Африки делом рук скотоводов-«хамитов» ²⁰¹.

В наши дни взгляды сторонников теории насилия принимают главным образом форму дискуссий об относительной роли внут­ренних факторов социально-экономической эволюции разлагаю­щегося первобытного общества и внешнего военного воздействия на такое общество. Общим, однако, остается именно преувеличе­ние значения последнего фактора, хотя никому уже не приходит в голову отрицать важность внутреннего социально-экономическо­го развития в процессах, ведущих к складыванию классов и го­сударственности. Поэтому долг историка-марксиста — последо­вательно и аргументированно отстаивать тезис об определяющем значении внутренних факторов в процессе становления классово­го общества и государства.

Признание этого положения ни в коей мере не означает отри­цания того, что война играла видную роль в классо- и полито- генезе. Весьма плодотворно, например, различение войны-грабежа на ранних стадиях этого процесса и войны-завоевания на его за­вершающем этапе. В последнем случае могли возникать разно- этничные позднепотестарные и раннеполитические структуры с последующим превращением неизбежной в них этнической стратификации, всегда, впрочем, сочетавшейся с социальной, в чисто классовую. Этот вариант развития был, по-видимому, до­статочно распространен в отдельных районах земного шара, одна­ко считаться универсальным он ни в коем случае не мог. Вместе с тем исторический опыт такого рода убедительно опровергает главную посылку теории насилия: как правило, при завоевании каким-либо общественным организмом другого такого организма, стоящего на более высокой ступени социально-экономического и культурного развития, именно победители в конце концов при­спосабливались к тем отношениям, которые находили на завое­ванной территории, а не наоборот; на это обращал внимание еще Энгельс ²⁰².

Война как ускоритель процессов классообразования и полито- генеза действует в условиях сложных многосторонних отноше-

лий между многими факторами: экологическими, демографиче­скими, культурными, хозяйственными, каждый из которых ока­зывает то или иное позитивное или негативное влияние на развитие данного общества. Известно, например, что индейские племена Амазонии вели множество войн, притом довольно оже­сточенных; однако никаких серьезных признаков классо- и по- литогенеза у них не наблюдалось ²⁰³. Не раз этнографические исследования показывали, что и в условиях малоземелья, вызы­вавшего повышенную военную активность, эта активность прак­тически не оказывала влияния на темпы классообразования, если общий уровень развития соответствующих обществ не достигал какого-то определенного порогового значения в смысле общест­венной стратификации или более или менее устойчивой и цент­рализованной потестарной организации ²⁰⁴.

Можно, по-видимому, говорить о нескольких путях, какими война способствовала классогенезу. В первую очередь важно то, что войны, особенно победоносные, т. е. обеспечивавшие захват значительной добычи, как уже говорилось, интенсифицировали развитие социальной стратификации, добавляя к ней стратифи­кацию имущественную. Это происходило двояким путем: во-пер­вых, успешная война увеличивала численность включаемых в состав общества неполноправных и зависимых групп людей, главным образом за счет полона; во-вторых, военные трофеи включались в систему распределения продукта, существующую в обществе, в гораздо меньшей степени, чем обычный прибавочный продукт, в этом обществе произведенный (точнее, они обраща­лись, притом с самого начала, в значительно суженной по соста­ву участников сети такого перераспределения).

Социально-экономические последствия частых и более или ме­нее регулярных войн дополнялись последствиями демографиче­скими. Ускорялось дробление старых общностей, а это сопровож­далось ускоренным разрушением традиционных кровнородствен­ных связей и утверждением связей территориальных, т. е. в ко­нечном счете разложением прежних социальных структур. К тому Же войны, как общее правило, вызывали перегруппировку насе­ления, нередко насильственную. А это создавало повышение его плотности, что само по себе увеличивало производственные воз­можности таких областей и благоприятствовало ускоренной цент­рализации власти и управления. Ведь повышенная плотность на­селения объективно увеличивала размеры и плотность редистри-

УЦионной сети, а это требовало укрепления системы руководства обществом ²⁰⁵.

И, наконец, война выступала как средство выдвижения на пе­редний план более сильных и централизованных социально-поте- арных общностей. Как следствие такие общности обнаруживали овыгпенную агрессивность, и это вполне естественно стимулиро- ^Ло Уцелевших соседей к ускоренному развитию организацион­

но-управленческих функций и выполняющих их органов (т. θ_t, толкало их на один из главных путей складывания эндоэксплуа­тации) .

Обмен и торговля. Немаловажную роль в создании предпосы­лок классообразования и политогенеза сыграли также обмен и торговля. Эта их роль сделалась особенно очевидной в эпоху раз­ложения первобытного общества, когда разделение труда повело к появлению собственно экономического обмена и к его внедрению не только на границах между разными общественными организ­мами, но и в отношения внутри этих организмов. И прежде все­го — первобытной соседской общины как важнейшей экономиче­ской ячейки перерождавшегося позднепервобытного общества.

Тем не менее даже простой дарообмен, предшествовавший об­мену экономическому (не говоря уже о торговле, которая, гово­ря словами К. Маркса, «повсюду влияет более или менее раз­лагающим образом на те организации производства, которые она застает» ²⁰⁶), должен был в какой-то степени способствовать на­рушению традиционного социально-экономического равенства в обществе. Но, вероятно, ярче всего такое нарушение еще на пер­вых стадиях разложения первобытного общества обнаруживалось в престижном обмене (который, впрочем, существовал только па­раллельно с обменом экономическим, восходившим к гораздо бо­лее раннему времени, и никогда не мог претендовать и не пре­тендовал на то, чтобы последний заменить). В престижном обме­не чаще всего фигурировали, как уже говорилось выше, предме­ты, зачастую не имевшие реальной потребительной стоимости, но представлявшиеся общественному мнению особо социально цеп­ными и потому и получившие в экономической антропологии обозначение «примитивные ценности». Даже в тех случаях, когда накопление такого рода предметов в одних руках было невозмож­но (а то и просто не допускалось общественным мнением), са­мый факт соприкосновения с ними, причастности к их обмену резко повышал престиж, а затем и статус индивида в глазах дру­гих членов коллектива.

В этом отношении очень показателен существовавший на островах Северо-Восточной Меланезии церемониальный обмен «кула». В этом по сути своей ритуальном действе, впервые опи­санном Б. Малиновским в 1920 г., в качестве примитивных цен­ностей служили браслеты из белых раковин, двигавшиеся в цепи последовательных обменов в одном строго определенном направ­лении (в схематическом виде — против часовой стрелки), и длин­ные ожерелья из красных раковин, направление движения кото­рых в цепи было противоположным движению браслетов. Уже сам по себе факт включения в кольцо обменов сразу же повы­шал статус вступавшего в него участника. Тем более, что здесь действовало практически нерушимое правило: «однажды в кула включенный, навсегда в нем остается». К этому следует добавить

_i1немаловажный, хотя, так сказать, побочный фактор: если са- ₃vibiθ браслеты муали и ожерелья сулава никто из участников об­мена ^{не мог} сохранить у себя надолго, то под прикрытием цере­мониального обмена происходил и обычный экономический обмен предметами, необходимыми для потребления и зачастую недо­ступными жителям тех или иных из островов ²⁰⁷. И в любом случае самая прикосновенность к примитивным ценностям и кратковременное обладание ими служили одним из важнейших ₀самых действенных средств укрепления общественного статуса индивида, особенно занимавшего положение неформального лиде­ра, в частности бигмена.

Что же касается собственно торговли, то она тем более высту­пала как один из эффективных факторов ускоренного складыва­ния имущественного неравенства, а затем, в более отдаленной исторической перспективе, и классовой структуры общества. Осо­бенно ясно это появлялось в тех случаях, когда дело касалось торговли на дальние расстояния. Эта торговля требовала как со­вершенно обязательного условия для своего существования впол­не определенной более или менее стабильной и, самое главное, перекрывавшей локальные границы организационной структуры. При наличии известных условий дальняя торговля могла сделать­ся и одним из главных моментов в процессе классообразования. К этим условиям следует отнести прежде всего такую характери­стику внутренней организации общества, как наличие некоей со­циальной верхушки, способной взять в свои руки создание подоб­ной структуры.

При этом, если за это дело первоначально бралась родовая и общинная верхушка, то под воздействием торговли она могла взять на себя и создание системы перераспределения обществен­ного продукта, перекрывавшей границы отдельных общин; тем самым у этой верхушки появлялась объективная возможность стать правящим слоем в какой-то этносоциальной общности боль­шего масштаба. Впрочем, и на более ранних этапах процесса раз­ложения первобытнообщинного строя и классо- и политогенеза Дальняя торговля могла, с одной стороны, предоставить в распо­ряжение традиционной социальной верхушки дополнительные ма­териальные средства для укрепления ее руководящего общест­венного положения (и в меньшей степени — для создания и за­крепления, дифференциального уровня потребления), а с другой, именно в силу данного обстоятельства действовать как своего Р°да «катализатор» при формировании именно такой надобщин- ^*^r ^ продукта.

γy^t51∏ перераспределения Подобный хоп пазвития

_r.,_{ι i}_____ с большой долей убедительности за-

^видетельствован в общественном развитии ряда народов Запад- 2°^и Африки, где дальняя торговля оказалась классообразующим ^актором первостепенной важности. Однако как раз в этом слу- ^eбыло в полной мере представлено и другое, внешнее, условие,

сделавшее возможным такой ход процесса, а именно наличие уже сложившихся классовых обществ, по отношению к которым то об­щество, в котором происходило формирование редистрибуцион- ной сети, оказывалось периферийным. По-видимому, относитель­но самостоятельная роль торговли в движении классогенеза во­обще была возможна лишь при сочетании этих двух условий ²⁰⁸.

Не раз обращалось внимание на то, что в обществах, нахо­дившихся на стадии завершения классогенеза, а тем более в об­ществах раннеклассовых, центральная власть, будь то позднепо- тестарная или государственная, стремилась к монополизации торговли, во всяком случае внешней ²⁰⁹. По всей видимости, здесь можно наблюдать продолжение и дальнейшую эволюцию тенденции монополизировать любые организационно-управленче­ские функции, т. е. направить складывание эксплуататорских отношений по более простому из двух главных путей его реали­зации. Но вместе с тем в рамках проявления самой этой тенден­ции должно было наблюдаться и стремление к образованию осо­бых профессиональных групп, специализировавшихся на торго­вой деятельности, а затем постепенно превращавшихся в особый слой правящей социальной верхушки, т. е. в купечество как тако­вое. Однако какие-то группы людей, занятые преимущественно обменными операциями, несомненно появлялись и намного рань­ше, в частности при осуществлении обмена между соседними об­щинами, т. е. локального обмена. Эти группы в определенной сте­пени участвовали в перераспределении прибавочного продукта, и их деятельность также оказывалась фактором, способствовав­шим быстрейшему разложению традиционных структур первобыт­ного общества. Тем не менее конституироваться как специфиче­ская социально-профессиональная группа населения, что означа­ло бы, как указывал Ф. Энгельс, третье крупное общественное разделение труда ²¹⁰, торговцы смогли лишь после завершения процесса классообразования и сложения политической, государ­ственной надстройки.

Формирование классовой структуры общества. Складывание отношений эксплуатации и зависимости, утверждение и дальней­шее углубление социальной и имущественной дифференциации означали, что общество вплотную подошло к рубежу, на котором в основном заканчивается процесс классообразования и далее ко­торого возникает и функционирует общество, состоящее из антаго­нистических классов, т. е. «больших групп людей, различающихся по их месту в исторически определенной системе производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформ­ленному в законах) к средствам производства, по их роли в об­щественной организации труда, а следовательно, по способам по­лучения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают», таких групп, «из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в опреде-

_ленн°м укладе общественного хозяйства» ²¹¹. Разлагавшееся первобытное общество вступало в эпоху классообразования в не- д_ОсроД^{ственном} смысле слова ²¹², итогом которой оказывалось классовое общество в какой-либо из возможных его форм: рабо­владельческой, феодальной, а по мнению некоторой части иссле­дователей, также и «азиатской» (или политарной ²¹³).

Становление классового общества было процессом сложным и многосторонним, затрагивавшим все сферы жизни. Перемены в экономической, социально-потестарной, идеологической и других областях проходили более или менее синхронно. В ходе стратифи­кации общества происходило прежде всего оформление круга лиц, отправлявших организационно-управленческие функции, в само­стоятельный социальный слой. Руководящее положение в общест­ве превращалось в наследственное, и это сопровождалось инсти­туционализацией такого рода наследственности. По существу речь шла о том, что общественные должности и общественные фонды постепенно начинали восприниматься как своего рода групповая частная собственность. Конечно, осознавалось это да­леко не сразу: видимость расходования ресурсов общины на нужды всех ее членов сохранялась, а к тому же в экстремальных ситуациях разного рода, типа неурожаев или стихийных бедст­вий, она и вовсе не обязательно была видимостью. Тем не менее постепенная узурпация права распоряжаться практически всем производившимся в общине прибавочным (и не только прибавоч­ным) продуктом оставалась определяющей тенденцией.

Такая узурпация обычно сопровождалась появлением опреде­ленных привилегий для лиц, осуществлявших руководящие функ­ции в обществе. Эти привилегии начинали складываться уже у примитивных земледельцев и представляли главным образом пре­имущественное право главарей и вождей на ценности, которые в представлениях членов данного коллектива имели наибольшее значение. Это хорошо видно на примере некоторых групп южно­американских индейцев: у боро вождь получал в пользование лучшие земельные участки²¹⁴; у хиваро он имел право первого выбора женщин из военной добычи²¹⁵; у чикита только вожди могли иметь несколько жен ²¹⁶. Важность последней привилегии станет особенно ясна, если вспомнить, что в условиях примитив- ^н°го земледелия рабочая сила женщин служила едва ли не осно­вой всего хозяйства. И это находило соответствующее выражение ^и в общественной психологии. Скажем, у папуасов кума, изуче- ^Нием которых занималась М. Рэй, жены стояли на первом месте ^сРоди богатств любого бигмэна, а неженатые мужчины служили объектом всеобщего презрения и даже не допускались к участию в ритуальных танцах ²¹⁷. Во всех таких случаях перед нами — вродыщевые формы той неразрывной связи между обладанием Частью и привилегиями, которая в дальнейшем будет характерна всякого общества с антагонистическими классами ²¹⁸.

Надо сказать, что грань между добровольными подношениями или добровольным (в принципе) трудом на поле бигмена или иного неформального лидера и такими же по размеру подношепи- ями и трудовыми усилиями, но уже приобретавшими фактически характер повинности в пользу формального вождя, была в выс­шей степени зыбка и трудноуловима, особенно поначалу. По- видимому, одним из важнейших критериев их различения могло бы служить то, что бигмену и его родичам приходилось работать самим, тогда как непосредственное участие вождя в материаль­ном производстве все более и более сходило на нет. При этом формы, в каких происходила трансформация традиционных норм внутриобщинных взаимоотношений в отношения эксплуатации, были весьма многообразны. Скажем, осознававшаяся обществом необходимость все большей специализации организационно-уп­равленческих функций могла вести к выделению особых земель­ных участков, которые обрабатывались общинниками, а собран­ный с них урожай поступал в распоряжение вождя, так сказать, на представительство. Но на о. Манам вожди распространили эту норму и на возделывание их собственных огородов под тем пред­логом, что общинники эти огороды обрабатывали ради подготовки коллективных празднеств ²¹⁹.

У луба Центральной Африки все исследователи единодушно отмечали злоупотребление властью со стороны особых вождей, распоряжавшихся деревенскими землями: проявления фаворитиз­ма при переделах, насильственный захват лучших участков. А при допущении на общинные земли чужака все более четко вырисовывалась тенденция к узурпации его взносов за аренду, формально вносившихся в пользу всей деревни, старостой и де­ревенской знатью ²²⁰.

Точно так же у многих западноафриканских народов, особенно мандеязычных, право главы деревенской общины на получение (опять-таки по идее — в пользу всей деревни) небольших подно­шений от чужаков, желавших получить для обработки участок общинной земли, постепенно распространялось и на самих об­щинников. Аналогичным образом постепенно сделалась обяза­тельной и передача главе общины определенной доли охотничьей добычи или улова рыбы, полученных на общинных землях: и здесь повинности подлежали и свои и чужие. При этом главы деревенских общин пользовались отнюдь не только такими источ­никами личного дохода. В их фактически бесконтрольное распо­ряжение поступала большая часть продукта, произведенного и свободными общинниками, и зависимыми людьми: считалось, что те и другие пять дней в неделю работают на общину. И более того, глава общины мог использовать в своих материальных инте­ресах трудовые объединения возрастных групп деревенской моло­дежи²²¹. В двух последних случаях мы имеем дело с общества­ми, уже довольно далеко продвинувшимися по пути разложения

первобытнообщинного строя, поэтому можно, видимо, говорить 0> попытках отчуждения основного средства производства — земли.

Но и без этого вожди во все большей степени получали ВОЗ­МОЖНОСТЬ распоряжаться не только собственным имуществом, но и общинными фондами для своих престижных трат. Скажем, на полуострове Газели вожди именно таким образом использовали находившиеся у них на хранении общинные богатства; одной из главных форм этого была выплата брачного выкупа за молодых людей, не располагавших средствами для этого. Личный выигрыш вождя от такой выплаты был весьма ощутимым: должники при­вязывались к нему и увеличивали число его сторонников, тем са­мым укрепляя позиции вождя ²²².

Вообще же практика привязывания к себе должников даже в тех случаях, когда она не сопровождалась кабальной эксплуатаци­ей или долговым рабством, по~видимому, была распространенной формой укрепления позиции начинавшей складываться наследст­венной знати. Больше того, она, по всей вероятности, занимала заметное место и тогда, когда о наследственной передаче статуса еще не было речи. Например, как отметил Л. Поспишил, у папуа­сов капауку должники бигмена были его вернейшими последо­вателями, а раздача ценностей тем, кто такие долги выплатить не сможет, была «вернейшим путем к влиянию и почестям» ²²³. И это легко объяснимо: тот же Поспишил подчеркивает, что нуж­но было иметь много родственников и друзей, чтобы занять в обществе капауку высокое положение ²²⁴.

Такое же положение зафиксировано этнографами у других на­родов мира. Так, у индейцев прерий и плато молодой бедняк мог взять в долг лошадей для участия в набеге и благодаря охот­ничьей добыче стать независимым в хозяйственном отношении.. Но, не говоря уже о том, что он возвращал арендованную лошадь» ее хозяину и передавал ему часть захваченного добра, прежде всего лошадей, он и позднее, даже разбогатев, обязан был время от времени дарить одну-две лошади бывшему своему покровите­лю ²²⁵. Сходные факты отмечались и у оленеводов Северной Си­бири — якутов, ненцев, эвенков, оленных чукчей ²²⁶. Не случайно приводимое М. Салинзом эскимосское изречение, гласящее, что подарки создают рабов, как бичи создают собак. И вполне спра­ведливо: в таких случаях щедрость вождя приобретала как бы принудительный характер для тех, на кого она была обраще- ^{На 7}. Характерно при этом, что во всех отмеченных выше слу­чаях в большой степени сохранялась видимость родовой взаимо­помощи; отмирание этой видимости, с одной стороны, требовало Длительного времени, а с другой, в таком отмирании обычно и но ощущалось надобности, так как она значительно смягчала на­чинавшие вызревать социальные противоречия.

Такое сохранение внешней формы прежних отношений взаи­мопомощи и прежних представлений о роли и функциях вождя,

вероятно, сыграло заметную роль в процессе отчуждения основ­ного средства производства — земли в пользу социальной верхуш­ки. Даже в относительно весьма продвинутых в своем развитии обществах, например у йоруба, дворцовые земли рассматрива­лись как принадлежащие всей общине и подлежащие использова­нию в ее общих интересах (что нашло отражение и в йорубской устной традиции). Тезис «оба (правитель.— Л. К.) принадлежит народу» в данном случае выражал сущность представления о вожде как о символе единства и благополучия всей общности ²²⁸. Точно так же и у бантуязычных народов Южной и Юго-Восточ­ной Африки доходы поступали не вождю как таковому, а его сану, т. е. в конечном счете — вождю как олицетворению народа в целом ²²⁹. В последнем случае длительному сохранению традици­онных представлений о взаимоотношениях между вождем и рядо­выми общинниками способствовало то, что в конкретных услови­ях региона уровень жизни вождя на практике не мог сколько-ни­будь существенно отличаться от уровня жизни общинника; единственное заметное различие заключалось в количестве жен, которые у вождя насчитывались десятками, а то и сотнями.

Что касается реального отчуждения социальной верхушкой земельного фонда, то темпы и размах этого процесса в немалой степени зависели от обеспеченности общества землей. В Тропиче­ской Африке, где практически не знали земельного голода, дан­ный процесс вообще не получил завершения. В то же время в Океании он не только принял широкие масштабы, но и может быть прослежен на разных его этапах. Противоположными полю­сами выступали Меланезия, на большинстве островов которой вожди не пользовались какими-либо исключительными правами на землю (и практически не получали сколько-нибудь существен­ных приношений от общинников), и Гавайи и Таити, а также некоторые острова Микронезии, где все земли считались принад­лежащими вождям, а рядовые общинники выплачивали уже стро­го фиксированные подати и несли повинности. Между этими по­люсами располагались такие промежуточные ступени, как общества Новой Каледонии, где вожди уже узурпировали значи­тельную часть общинных земель, хотя и не получали приноше­ний; Новая Зеландия, где маорийские вожди добавили к этому как раз такие приношения, хотя размеры их еще и не фикси­ровались; о-ва Тонга, где вождям принадлежала собственность на весь земельный фонд, а общинники оказались фактически при­креплены к земле и несли уже обязательные повинности, хотя и не фиксированные по размерам. Понятно, что реальные формы отчуждения земель этими примерами не исчерпывались, отдель­ные варианты наблюдались на Тробрианских островах, на Марки­зах и в других частях Океании ²³⁰. Но в любом случае направле­ние процесса представляется совершенно однозначным — к от­чуждению земли в пользу вождей.

Несомненная специфика отличала процессы классообразова- ₀ия в кочевых скотоводческих обществах. С одной стороны, ско­товодческое хозяйство в силу легкой отчуждаемости скота и де­лимости его поголовья было едва ли не самой благоприятной сре­дой и самой ранней сферой появления частнособственнических отношений, на что обращал внимание еще Ф. Энгельс ²³¹. Но, с другой стороны, такие черты, свойственные кочевому скотовод­ческому хозяйству, как его застойность, неспособность к хозяйст­венно-техническому совершенствованию выше определенного и довольно ограниченного уровня, крайняя зависимость от природ­ных условий, делали самый процесс накопления скота как глав­ного богатства в значительной мере обратимым. К тому же, как отмечал К. Маркс, кочевое хозяйство способно было поглотить лишь очень ограниченное количество трудовых ресурсов ²³². При наличии всех этих черт чрезмерное имущественное расслоение на базе частной собственности на скот неминуемо повело бы к утра­те обществом его кочевого характера из-за вынужденного оседа­ния бедноты. К такому же результату должно было бы повести и формирование частной земельной собственности. Согласно пре­обладающей в последние годы точке зрения, в кочевых общест­вах не наблюдалось отчуждения земель в пользу социальной вер­хушки как необходимого условия и элемента классогенеза ²³³, потому что в тех случаях, когда такое отчуждение имело место, общественный организм переставал быть кочевым с хозяйствен­ной точки зрения. В итоге, как отмечалось в литературе, кочевью общества сами по себе неспособны были достигнуть уровня раз­вития, превышавшего раннеклассовый. И переступали они этот порог только тогда, когда входили в состав политических орга­низмов, включавших районы как с земледельческим, так и со скотоводческим хозяйством ²³⁴. Иначе говоря, это обстоятельство демонстрирует лишний раз необходимость установления частной собственности на землю в любой ее форме как непременное ус­ловие завершения процесса классогенеза.

Нараставшая степень узурпации социальной верхушкой про­изводимого в обществе прибавочного продукта сопровождалась Двумя весьма важными процессами в эволюции самой этой вер­хушки: соединением в одних руках руководства родом и общи­ной, т. е. складыванием общинно-родовой знати в полном смысле ^этого слова, и закреплением наследственного характера привиле­гированного статуса этой верхушки.

Объединение руководства общиной и родом происходило по Мере дальнейшей делокализации родов. В этих условиях община, ^δcθ более оттеснявшая род на задний план в качестве экономи­ческой структуры, превращалась в объединение локализованных частей нескольких родов. Однако то, что род все же сохранял °^пРеделенное значение как структура экономическая и тем более ^с°Циальная, обеспечивало главам целых родов или их частей, ло­

кализованных в разных общинах, руководящее положение и в рамках общинной организации. В результате эта общественная прослойка все более концентрировала в своих руках распоряже­ние общественной жизнью и произведенным продуктом. Слияние в одну группу двух «линий» общественного руководства вместо их противостояния облегчало процесс поляризации общества на при­вилегированных и рядовых.

Наследственность руководящего статуса складывалась в непо­средственной связи с формированием единой системы перераспре­деления продукта в обществе. В ее бесперебойном функциониро­вании объективно было заинтересовано все общество, поскольку в обстановке усложнения общественного производства и общест­венной структуры такое функционирование было необходимым условием их дальнейшего развития. По мере складывания таких систем руководство ими становилось, как общее правило, одной из главных составных частей процесса управления коллективом. Происходило слияние управления системой перераспределения продукта и руководства обществом в целом, и увеличение размеров перераспределяющей сети вследствие возрастания численности и плотности населения или территориального распространения этой сети неизбежно требовало укрепления власти вождя ²³⁵.

Естественно, что и общество в целом и носители соответствую­щих должностей были заинтересованы в сохранении преемствен­ности в руководстве, в его максимальной стабильности и обосно­ванности, а следовательно — в налаженной системе передачи п усвоения накапливавшегося в этой области опыта. В обществе, не знавшем письменности, самым простым и привычным путем передачи такого опыта была межпоколепная трансмиссия его в рамках семьи. Отсюда и появлялась тенденция к закреплению организационно-управленческих функций за семьями тех, кто эти функции уже осуществлял. Начинала складываться система на­следственных носителей власти. Притом в связи с усложнением общественной структуры усложнялась и эта система, постепенно приобретая иерархический характер. В сочетании с тенденцией к использованию вождями и иными формальными лидерами обще­ственных фондов в личных интересах, о которой шла речь выше, это неминуемо вело к формированию наследственной аристокра­тии, соединявшей в своих руках руководство всеми сферами об­щественной жизни, включая и экономику (через перераспределе­ние продукта). И одновременно происходило превращение права на такое руководство и власти в обществе в своего рода корпора­тивную собственность этой аристократии, причем последняя уже очень рано стала обнаруживать склонность к постоянному суже­нию состава корпорации, имевшей доступ к власти. В этом смыс­ле справедливо утверждение о том, что становление обществен­ных должностей в то же время было одним из самых ранних ша­гов к институционализации общественного неравенства ²³⁶.

Правда, примеры наследственной власти главарей и вождей этнографически засвидетельствованы были даже в обществах, находившихся еще очень далеко от самых ранних этапов разло­жения первобытности. Они были отмечены, например, у бушме­нов или у некоторых племен австралийских аборигенов ²³⁷. Тем не менее как преобладающая тенденция переход к наследствен­ной передаче власти проявился лишь при уже сравнительно дале­ко зашедшем процессе разложения первобытного общества.

В то же время параллельно с выделением наследственной ари­стократии развивался аналогичный процесс и на противополож­ном полюсе общественной структуры. Здесь возникала все более многочисленная прослойка неимущих и малоимущих членов об­щества, с самого начала оказывавшихся в весьма многообразных формах зависимости от такой аристократии. Сюда входили разно­го рода кабалышки, включая и кабальных должников, клиенты (как добровольные, так и происходившие от военнопленных), арендаторы и т. п., не говоря уже о рабах, которые зачастую во­обще не воспринимались как входящие в состав общества. Обычно все они не составляли сколько-нибудь значительной доли общей численности населения (хотя известны и противоположные слу­чаи, но в большинстве таких случаев этнографически засвиде­тельствованный высокий процент различных категорий зависимо­го и неполноправного населения, иногда доходивший до двух третей общей численности, бывал непосредственно связан с на­ступлением колониальной эпохи и развитием работорговли ²³⁸). Как бы то ни было, даже образуя незначительную часть населе­ния, все эти категории зависимых соплеменников, во все большей степени утрачивавших свое гражданское равноправие, оказывали ощутимое воздействие на социально-экономическую структуру об­щества, ускоряя разложение еще сохранявшихся в нем элемен­тов первобытного эгалитаризма.

Прежде всего их существование и характер их отношений с аристократией как бы узаконивали наличие в обществе эксплуа­таторских отношений. А помимо этого аристократия как раз за счет этой эксплуатации обретала большую степень независимости °т рядовых общинников, а это означало в более отдаленной пер­спективе включение в число объектов эксплуатации также и са­мих общинников.

Типичным для данного этапа общественной эволюции было, видимо, то, что в общественном сознании происходившие в со­циальной структуре изменения в значительной степени, если не в основном, осмысливались и воспринимались в категориях родст­венных отношений. Отсюда возникало множество вариантов со­подчинения между отдельными единицами социальной структуры практически на всех ее уровнях — от племен до семейных общин, заимоотношения между этими единицами внешне принимали Форму отношений между «старшими» и «младшими», прямыми В История первобытного общества

и боковыми линиями родства и т. п. Но при этом в положении прямых потомков и старших оказывались, как правило, уже ин­дивиды и семьи, принадлежавшие к нарождавшейся общинно­родовой знати. Можно с достаточной долей вероятия предполагать, что во многих общественных организмах, например океанийских или африканских, именно разграничение прямых и боковых ли­ний сородичей и родственников сыграло первостепенную роль в институционализации наследственной власти отдельных семей, а следовательно, и в создании одной из главных черт будущей политической организации складывавшегося классового общества (разделение на «старших» и «младших» предполагалось при этом как нечто само собой разумеющееся).

Речь идет о форме общественной структуры, открытой в По­линезии в 30-х годах нашего столетия и получившей обозначе­ние «конический клан», или «рэмедж» ²³⁹. Такие структуры строились на двояком принципе: старшинства в диахронном пла­не и степени удаленности от вертикальной линии прямых потом­ков родоначальника, считавшейся старшей,— в синхронном. Таким образом, социальный статус родственной группы и входя­щего в ее состав индивида при прочих равных условиях оказы­вался как бы функцией расстояния между ними и прямыми по­томками предполагаемого основателя клана. На этой основе мог­ли строиться отношения в весьма широком диапазоне вариантов: от утверждения монопольного права на власть за какой-то одной линией аристократического рода до того, что все общество в целом начинало восприниматься как «единый крупный рэмедж», по вы­ражению М. Салинза ²⁴⁰. В данном случае категории родствен­ных отношений выступали уже как идеологическая санкция и об­основание привилегированного статуса сравнительно небольшой части членов общества. Именно поэтому как раз для заключи­тельного этапа разложения первобытного общества, непосредст­венно предшествовавшего формированию общественных классов и политической организации, т. е. государственности, был харак­терен заметный рост интереса к генеалогиям. И интерес этот за­частую вызывал потребность в лицах, профессионально занимав­шихся передачей генеалогий и прославлением правящих линий. Подобное явление существовало у многих народов мира; оно хо­рошо изучено, например, в обществах Тропической Африки ²⁴¹.