Обособление семьи и его социальные последствия

В истории первобытного общества наблюдалась устойчивая (понятно, в общеисторическом смысле) корреляция между раз­витием форм собственности, и в особенности становлением соб­ственности частной, и эволюцией форм семьи.

Однако при всем многообразии и неравномерности рассматри­ваемого процесса его социально-экономическая сущность была единой. Она заключалась в преодолении возникшего в результа­те ускорившегося развития производительных сил общества не­соответствия между ними и производственными отношениями.

Обособление семьи и ее трансформация. Выражением этого процесса стало образование в рамках разлагавшейся позднеродо­

вой общины новых хозяйственных ячеек в виде отдельных семей, сначала больших, а затем и малых, экономика которых во все большей степени основывалась на частной собственности. А в ходе этого претерпевала качественные изменения и сама семья и — шире — вся система семейно-брачных отношений в целом. Противоречие между семьей и родом под воздействием перемен в общественном производстве чем дальше, тем больше разрешалось в пользу семьи.

Формировавшиеся обособленные семьи могли функциониро­вать в качестве хозяйственных ячеек только в том случае, если такая семья образовывала постоянный производственный коллек­тив, притом достаточно прочный. Неизменным условием этого была достаточная стабильность состава семейной ячейки. Отсюда вытекала необходимость замены существовавшего в первобытном обществе периода его расцвета парного, или, по другой термино­логии, первобытноэгалитарного, протоэгалитарного⁴⁶, брака бо­лее прочным постоянным союзом брачащихся сторон.

С другой стороны, именно в таких семейных хозяйственных ячейках производилась большая часть отчуждаемого в виде част­ной собственности прибавочного продукта. В условиях коренных перемен в общественном разделении труда и связанного с ними относительного возрастания значения труда мужского эта част­ная собственность во все большей степени обнаруживала тенден­цию к тому, чтобы стать как раз мужской собственностью.

Правда, это препятствие могло и ослабляться в тех случаях, когда у того или иного человеческого коллектива наличествовал ранний отцовский род. Такой род обеспечивал мужчинам опре­деленное преобладание в обществе, в частности облегчал накопле­ние мужской собственности и ее передачу по мужской линии. Но, во-первых, ранний отцовский род этнографически зафиксиро­ван, как правило, у общностей, развивавшихся в достаточно спе­цифических природных зонах (например, у аборигенов Австра­лии или у некоторых групп папуасов), и потому, видимо, был распространен гораздо меньше материнского. А во-вторых, ранний отцовский род, как общее правило, существовал парал­лельно с материнским и не мог целиком исключить действие ма- теринскородовых норм наследования имущества.

И, наконец, превращаясь в обособленную хозяйственную ячей­ку, семья оказывалась объективно заинтересована в сохранении за собою «своих» мужчин, так как они составляли теперь самую производительную и квалифицированную часть ее рабочей силы. А этому препятствовала весьма распространенная в развитом первобытном обществе уксорилокальность брака.

Таким образом, существовавшие в развитом родовом обществе

формы семейно-брачных отношений все более приходили в про­тиворечие с потребностями общественного производства, и это делало неизбежным коренное их изменение. Смысл таких неиз­бежных перемен в обобщенном виде сводился к максимальному ограничению, а в перспективе — и к полному прекращению связи семьи как обособленной хозяйственной ячейки с родом жены. По­нятно, что это не могло не оказать резко отрицательного влияния па положение женщины в семье и в обществе в целом, о чем пой­дет речь ниже.

Преодоление отмеченных выше препятствий на пути обособле­ния семьи в хозяйственном отношении и окончательного превра­щения ее в главную экономическую ячейку общества происходи­ло в таких формах, как, во-первых, изменение локальности брачного поселения; во-вторых, изменение счета родства в семье с материнского на отцовский; в-третьих, изменение организа­ционных принципов строения семьи на диаметрально противопо­ложные прежним с установлением безраздельного господства в ней мужчины.

По-видимому, изменение локальности брачного поселения не­сколько предшествовало смене линейности счета родства. Во всяком случае, этнографически зафиксировано множество случа­ев сосуществования патрилокальности с матрилинейностью ⁴⁸, но матрилокальность брака в сочетании с патрилинейным счетом родства представляет скорее исключение или же отражение ка­кого-то своеобразного варианта перехода к патриархату ⁴⁹. Одна­ко конечным результатом процесса все же была патрилокаль­носте Притом характерно, что, насколько позволяет судить этно­графический материал, это происходило быстрее в тех случаях, когда дело касалось семей, имевших доступ к распределению об­щественного продукта и, во всяком случае, располагавших зна­чительными материальными возможностями. В подобных услови­ях прямая связь между складыванием патрилокальности брачного поселения и формированием обособленных от всего коллектива хозяйственных ячеек (а также и появлением внутри таких ячеек отдельной мужской собственности) достаточно очевидна. Такие факты засвидетельствованы у многих народов, например, в Океа­нии и в субсахарской Африке, находившихся к моменту основа­

тельного знакомства с ними европейских наблюдателей на раз­ных стадиях разложения первобытного и складывания классового общества⁵⁰. В случаях же сохранения матрилинейного счета родства при патрилокалы-юм браке возникали различные «про­межуточные» формы, из которых, по всей видимости, одной из самых распространенных и едва ли не самой типичной был авункулат вместе со связанным с ним авункулокальным посе­лением.

Сохранение материнского счета родства при уже утвердившей­ся в данном обществе патрилокальності! брачного поселения оз­начало, что дети женщины по-прежнему принадлежат к роду матери и рано или поздно в него возвращаются, тогда как их мать остается в семье мужа и в его роде. После возвращения в род матери ближайшим старшим родственником молодого чело­века оказывался брат матери; фактически дети сестры занимали место его собственных детей, которые в свою очередь уходили в род своей матери ⁵¹. Брат и завершал воспитание молодежи, по­селявшейся в его семье, выступая как бы в роли «социального отца». Таков общий смысл авункулата, однако в общественной практике он мог сочетаться со многими другими внешними фор­мами: например, восприниматься как «усыновление» или как «возвращение детей», по определению М. О. Косвена. В принци­пе при переходе племянника в семью брата матери возникала так называемая авункулатная семья, в которой взрослая мужская часть состояла из дяди и племянников, тогда как отношения между реальными родителями и их детьми занимали сравнитель­но небольшое место. В практике такие отношения принимали разный облик: возможно, бывало и «двойное подчинение» моло­дых людей — и отцу и дяде, но и в этих случаях брат матери имел преимущество перед отцом.

Авункулат описан у очень многих народов в разных частях земного шара — в Океании, Африке, Юго-Восточной Европе, причем выступает во множестве обличий. Конечно, было бы не­правомерно его рассматривать исключительно в качестве явления, вытекающего из борьбы материнскородового и патриархального принципов общественной организации. И при господствующих материнскородовых отношениях братья матери по необходимости оказывались в роде важнейшей рабочей и военной силой и как старшие мужчины обеспечивали защиту и социализацию детей своих сестер. Особенно ясно эта функция братьев матери прояв­лялась в случаях смерти родителей (прежде всего, конечно, ма­тери) или при недостаточных материальных возможностях роди­телей ⁵².

6 История первобытного общества

Авункулокальное поселение — отнюдь не единственный при­мер попыток компромиссного решения проблемы локальности брачного поселения. Известны и другие формы такого рода ком­промисса. К ним относятся, например, временная дислокальность (как правило, до рождения первого ребенка) или временная уксорилокальность непосредственно после заключения брака в об­ществах, давно и окончательно ставших патриархальными. По­следний вариант отмечен, например, у народов Средней Азии и Казахстана, где он в равной степени встречается при разных формах хозяйства ⁵⁴. Вообще же, как будет видно из дальней­шего, определение локальности во многих случаях включает зна­чительный элемент условности.

Еще один промежуточный вариант на пути к патриархальной семье представлен так называемой братской семьей, состоявшей из братьев или дядей с племянниками ⁵⁵, хотя в принципе сама по себе братская семья — явление гораздо более раннее, нежели эпоха перехода к патриархату. Тем не менее по сравнению с авункулатной семьей эта форма семейной организации в большей мере соответствовала потребностям такого перехода. Дело в том, что авункулатная семья не отвечала одной из ведущих тенден­ций исторического развития: максимальному укреплению обособ­ленных семей, основывавшихся как производственные единицы на частной собственности. К тому же не соответствовал развитию частнособственнических отношений и обязательный при авункула­те порядок наследования от дяди к племяннику, по-прежнему исключавший прямых потомков мужчины из числа его наслед­ников.

В этом отношении очень характерно отмеченное Р. Ферсом у тикопиа отношение к наследованию земли. Он цитирует одного из своих информантов: «Если у человека неприятности с родней его по линии отца, он уйдет и станет жить у брата своей матери. Если та семья вымрет, он останется там жить по-прежнему... Сам он скажет: «Я живу на земле брата моей матери». Но если бы он сказал «на моей земле», то потом люди из рода брата его матери пришли бы к нему и выгнали его вон, так как он назвал землю своей. Но до тех пор, пока этот человек признает их собственность, они ему позволят там оставаться» ⁵⁶. Типичное же для братской семьи наследование от брата к брату в какой-то степени смягчало это противоречие, но все же не в состоянии было его устранить полностью. Брат сам по себе оказывался компро­миссной фигурой: он мог наследовать и по линии отца, и по линии матери. Но в случае смерти всех братьев наследовал не сын старшего из них, а старший из сыновей их сестер, т. е. в конечном счете все опять происходило по нормам, отнюдь не патриархальным ⁵⁷.

Таким образом, задача изменения порядка наследования ре­шалась повсеместно, и решение ее также принимало разнообраз-

иые формы. В конечной перспективе это вело к изменению счета подства, но до наступления этого момента продолжали создавать- _ся дальнейшие компромиссные варианты, ориентированные не столько на то, чтобы коренным образом изменить порядок на­следования, сколько на то, чтобы обойти его традиционные нор­мы. В частности, во многих случаях в практике стали разграни­чиваться собственность рода и обособленная собственность муж­чины: первая пока не подвергалась отчуждению, тогда как последней мужчина распоряжался уже по собственному усмотре­нию, Т. е. мог ее передать непосредственно своим сыновьям. Это касалось прежде всего скота (ставшего одной из самых ранних форм частной собственности), самостоятельно расчищенных и возделанных земельных участков, отдельных заново посаженных плодовых деревьев, различного рода «денежных» эквивалентов и т. п. (следует только учитывать, что такие эквиваленты отнюдь не представляли единой меры труда и потребления, а служили узко специализированными по видам обмениваемых на них цен­ностей средствами обмена) ⁵⁸.

Ранее всего такие формы наследования, сочетавшиеся с чет­ко выраженной тенденцией к оттеснению сыновьями мужчины его племянников как наследников, были, видимо, зафиксированы этнографами в Меланезии. Уже в конце 80-х годов XIX в. Р. Код- рингтон отметил: «На всех этих островах Меланезии наблюдает­ся примечательная тенденция к замене детей сестры собственны­ми детьми и другими сородичами мужчины в наследовании его имущества; и начинается это, видимо, там, где имущество соз­дано собственными усилиями мужчины, по большей части с по­мощью его сыновей. Таковы, например, огороды, заново рас­чищенные из-под леса, его деньги, свиньи и каноэ» ⁵⁹. Аналогич­ные сведения имеются и о народах других районов земного шара.

Известны и иные варианты попыток примирить тради­ционные и новые порядки. Одним из них был билатеральный счет родства — и по матери, и по отцу. Этот порядок, при котором обыкновенно сохранялись и авункулатные отношения, давал воз­можность наследования по обеим линиям; при этом нередко иму­щество наследовалось по отцовской линии, а социальный ста­тус — по материнской⁶⁰. Такие явления были отмечены, напри­мер, у туарегов, у монго и некоторых других народов ⁶¹.

Еще одним способом сделать возможным наследование и по отцовской и по материнской линиям была так называемая пере­межающаяся филиация. При таком порядке часть детей относи­лась к материнскому роду, а другая часть — к отцовскому. Кри­терием отнесения к той или другой категориям служил порядок появления детей на свет, иногда пол ребенка ⁶². Впрочем, по Мнению некоторых исследователей, и генетический и функцио­нальный аспекты таких переходных вариантов, как перемежаю­щаяся филиация или билатеральный счет родства, не могут счи­

таться окончательно выясненными и остаются дискуссион­ными ⁶³.

Изменение локальности брачного поселения, бывшее само по себе следствием появления и укрепления в обществе частнособ­ственнических отношений, находилось в непосредственной связи с изменением самого характера брака. Уведя жену к себе при вирилокальном браке, муж тем самым лишал ее родичей ее рабо­чей силы, и это должно было быть компенсировано. Отсюда на­чалось принципиальное изменение самого смысла традиционных брачных даров родне невесты и всего акта такого дарения. Если при развитой родовой общине эти дары служили прежде всего символом дружественных отношений между родами жениха и невесты и, соответственно, их размеры не играли первостепенной роли, то в новых условиях речь шла уже о вполне реальном воз­мещении рабочей силы женщины. Иначе говоря, жених теперь должен был выкупать эту рабочую силу у семейства будущей жены. Так появился покупной брак, широко известный у самых разных народов, оседлых или кочевых, ср. наличие обозначения брачного выкупа у славян (вено), бантуязычпых народов Южной Африки (лобола и его фонетические варианты), арабов (махр) или тюрок (калым). Очень характерно, что становление этого ус­ловия заключения брака шло параллельно с укреплением частно­собственнических начал в экономической жизни общества и в большой мере таким укреплением обусловливалось. В самом деле, с превращением прежних брачных даров в выкуп за невесту размер такого выкупа значительно вырос. И хотя по-прежнему считалось, особенно поначалу, что выкуп родне невесты выпла­чивает род жениха, однако как раз появление обособленной, а за­тем и частной собственности отдельных семей (а в более отдален­ной перспективе — и отдельных индивидов внутри этих семей) обеспечивало неизмеримо более широкие возможности для сбора выкупа. Хотя это же обстоятельство вело и к резкой дифферен­циации членов общества по отношению к возможностям заключе­ния брака, открывая тем самым дополнительный канал склады­вания отношений зависимости и эксплуатации.

Связь покупного брака с накоплением частной собственности можно убедительно продемонстрировать на примере народа бемба и родственных ему народов нынешних Замбии, Зимбабве и Малави. Здесь прослеживается определенная закономерность, выражающаяся в том, что поселение новобрачных неизменно вирилокально (они селятся у родных мужа) в тех случаях, ког­да за невесту выплачен крупный выкуп. Если же последний срав­нительно невелик, то, хотя и здесь в целом преобладает тенден­ция к вирилокальности и патрилокальности, однако же не столь редки и случаи матрилокального поселения. То же самое отмеча­ется и тогда, когда выкуп за невесту выплачивался в отрабо­точной форме ⁶⁴.

Покупной брак и выкуп как необходимое условие его заключе­ния породили в значительной мере и такую форму заключения брака, как умыкание: насильственный захват или похищение женщины⁶⁵. Хотя умыкание никогда не имело сколько-нибудь широкого распространения и не рассматривалось в качестве нор­мальной формы заключения брака, оно весьма характерно в том смысле, что функционально при любой из известных его форм — насильственной, браке уводом или браке уходом ⁶⁶— стремление избежать уплаты выкупа за невесту или хотя бы существенно уменьшить его размер выступало как один из главных мотивов действий будущего мужа.

Таким образом, покупной брак как бы подводил итог опреде­ленного этапа развития условий заключения брака под воздейст­вием все укреплявшихся частнособственнических отношений. В нем как бы нашли обобщенное выражение происходившие по мере складывания частной собственности изменения в локально­сти брака, счете родства, и в то же время он знаменовал и принципиальное изменение порядка наследования имущества в семье.

Во всех областях семейно-родственных отношений происходи­ло медленное, но неуклонное отступление традиций развитого первобытного общества под натиском новых экономических ре­альностей: укрепление семьи в качестве экономической ячейки общества вело в конечном счете к смене материнского счета родства и наследования отцовским.

Однако и после того, как этот процесс по существу уже за­вершился, достаточно долго сохранялся ряд обычаев и обрядов, долженствовавших как бы стимулировать соблюдение традицион­ных брачных норм, существовавших в развитом родовом общест­ве. Понятно, что эти обычаи и обряды зарождались еще в пере­ходный период, точно так же, как аналогичные им по функции компромиссные явления, о которых говорилось выше. Общий смысл всего их комплекса можно, коротко говоря, определить как символическую подстановку мужчины на место женщины в таких сферах и явлениях общественной жизни, которые и по своей сущности были и оставались чисто «женскими».

В самой прямой своей форме такая символическая подстанов­ка предстает в проявлениях травестизма, т. е. симуляции пере­мены пола, зафиксированных этнографически у некоторых наро­дов Сибири (например, чукчей) и Северной Америки. В этих случаях речь шла об отречении мужчины от своего действитель­ного пола и о временном, а порой и постоянном его функциони­ровании в женской роли или наоборот — женщины в мужской, ∏θ исключено, что возникновение этого явления относится как Раз к эпохе перехода от развитого материнскородового строя к патриархату; однако его происхождение и основы все же не мо­гут пока считаться окончательно выясненными ⁶⁷.

Несравненно большее распространение — практически его можно считать существовавшим повсеместно — получил обычай кувады, т. е. симуляции мужчиной-отцом акта деторождения во время реальных родов у жены или сразу же после них. В лите­ратуре этим названием сейчас обозначается весьма широкий круг обычаев, достаточно разнообразных по форме: от демонстрации родовых схваток, т. е., так сказать, «собственно кувады», до соб­людения диеты до или после рождения ребенка. Кувада в таком расширенном понимании была отмечена наблюдателями почти у всех групп аборигенного населения обеих Америк, в Южной, Юго-Восточной и Восточной Азии (включая Камчатку, где ее видели у ительменов спутники Беринга), в Меланезии, у неко­торых африканских народов (хотя в целом в Африке она рас­пространена намного меньше) и даже у жителей отдельных райо­нов западноевропейских стран — Страны басков, юго-запада Франции, центральной и южной Англии ⁶⁸. Существует множест­во описаний конкретных явлений этого круга, отражающих мно­гообразие ее проявлений, и предпринималось немало попыток дать объяснение этого обычая. В настоящее время в науке пре­обладает объяснение, восходящее к Бахофену и Тайлору. Соглас­но этой точке зрения, кувада есть свидетельство и выражение борьбы мужчины за право считаться отцом своих детей и, стало быть, вести их родословную по мужской линии, т. е. в конечном счете — за установление отцовского порядка наследования иму­щества. В эпоху перехода от развитого материнскородового строя к патриархату для преодоления традиции, по которой дети цели­ком принадлежали роду матери, отцу приходилось при помощи соответствующих ритуальных действий становиться как бы «вто­рой матерью» своего потомства; только в таком качестве он полу­чал на него права ⁶⁹.

Правда, было бы неправомерно рассматривать куваду как ис­ключительно прагматический обычай. Еще в прошлом столетии было высказано предположение о том, что в сознании человека первобытного общества существовали какие-то представления о, так сказать, двояко направленной магической связи: между от­цом и ребенком и между мужем и женой. Кувада и могла бы вы­ражать такие представления. Само по себе такое объяснение едва ли можно считать удовлетворительным, во всяком случае исчер­пывающим. Однако было бы, видимо, несправедливо отрицать на­личие в куваде значительных элементов имитативной и охрани­тельной магии, направленных на обеспечение здоровья и благо­получия и роженицы и ребенка. Поэтому скорее всего следует видеть в куваде достаточно сложное и запутанное сочетание су­губо практических и магических моментов, притом отражающих еще и влияние разных временных стадий развития обычая. И вместе с тем подобный взгляд на вещи не противоречит пони­манию кувады в общеисторической перспективе именно как сред­

_ства «оформления» отцовских прав на ребенка со всеми вытекав­шими отсюда социально-экономическими последствиями ⁷⁰.

Кувада — лишь наиболее яркий и широко распространенный _из обычаев, символизировавших переход от материнского счета родства к отцовскому. Многообразие вариантов конкретно-истори­ческой обстановки порождало и разнообразие переходных форм. Можно назвать и другие реликтовые явления, засвидетельство­ванные этнографически, которые говорят о постепенном становле­нии норм патрилинейности, протекавшем в упорной борьбе с тра­дициями развитого родового строя. Как один из примеров таких явлений можно, скажем, рассматривать отмеченный у индейцев кроу обычай дарения ребенка-первенца родителям его отца. Правда, такой важнейший ритуальный акт, как наречение ново­рожденного именем, еще не перешел в род отца, но не остался он и в роде матери. Вместо этого по просьбе отца кто-либо из особо известных и прославленных воинов племени выполнял функции «крестного отца», т. е. фигуры, явно переходной по своему характеру ⁷¹.

В итоге всех отмечавшихся выше изменений в семейно-родст­венной организации общества, вызванных становлением частной собственности и хозяйственным обособлением отдельных семей, эпоха разложения первобытного общества характеризовалась на ранних своих этапах формированием так называемой большой семьи, которая и противостояла теперь родовой общине в каче­стве основной хозяйственной ячейки общества. В общеисториче­ской перспективе эта форма семьи должна была уступить место малым семьям, складывавшимся под воздействием того же само­го развития частнособственнических отношений, которое повело к выделению большой семьи. Однако в подавляющем большинстве известных науке случаев этот процесс заканчивался уже в рам­ках возникавшего классового общества, причем большесемейная организация обнаруживала большую живучесть и способность продолжать свое существование и в таком обществе. Именно по­этому большая семья может рассматриваться как определяющая форма семейной организации на протяжении всего переходного периода от первобытнообщинного строя к классовому обществу.

Существовало два главных варианта большесемейной органи­зации: семья патриархальная и семья позднематерцнская. В лю­бом из этих вариантов она состояла из родственников по проис­хождению или по браку; они выступали как коллективные собственники всего достояния семьи, включая и средства произ­водства (за исключением земли, особенно поначалу), и совместно Участвовали в производстве и потреблении. На ранних этапах разложения первобытного общества, когда возникала большая семья в любой ее форме, индивидуализация труда при заданном Уровне развития производительных сил и общественной произво­дительности труда еще не достигла такого уровня, на котором

бы отпала потребность в сохранении тех коллективистских начал, какие достались в наследство от развитого родового общества. По­этому сохранение определенных черт первобытного коллективиз­ма было важнейшей характеристикой большой семьи, что нахо­дило выражение и в совместной собственности, и в совместном производстве и потреблении.

Другой весьма существенной особенностью большой семьи, не­зависимо от того, была ли она патриархальной или позднемате­ринской (матрилинейной), служило то, что, представляя уже обособленную производственную ячейку общества и в этом сво­ем качестве будучи уже продуктом разложения первобытности, эта семья никогда не бывала единственной такой ячейкой. Она непременно входила в состав более крупной производственной и социальной единицы. Такой единицей была прежде всего община в новой ее форме, пришедшей на смену развитой родовой общи­не «классической» первобытности. К тому же семья при этом оставалась и частью рода, также претерпевавшего трансформа­цию (см. ниже).

И, наконец, все то же хозяйственное обособление большой се­мьи превращало ее самое в разновидность общинной структуры, находившуюся, по выражению Д. А. Ольдерогге, на пересечении линий родовой и общинной структур. С одной стороны, большая семья, которая может быть названа также большесемейной или домовой общиной, представляла минимальный уровень общинной иерархии. С другой же стороны, она строилась вокруг группы членов рода, будь то патриархального или позднематеринского, к которым присоединялись их свойственники ⁷².

Самый механизм образования большой семьи в разных ее ва­риантах пока не может считаться окончательно выясненным. Высказывалось мнение о ее существовании уже в эпоху развито­го материнскородового строя в виде матрилинейной («материн­ской») семьи. Впоследствии, согласно этой точке зрения, либо происходило превращение последней в большую патриархальную семью, либо она вообще прекращала свое существование ⁷³. Од­нако представляется маловероятным существование в развитом родовом обществе больших семей в полном смысле этого слова, т. е. большесемейных общин как обособленных хозяйственных ячеек, хотя само по себе складывание в рамках родовой общины родственных групп с совместным производством и потреблением и было принципиально возможно ⁷⁴.

С другой стороны, был сформулирован тезис о происхождении патриархальной большой семьи на основе синтеза парных семей развитого материнскородового общества⁷⁵; в последнем случае признавалась, впрочем, и принципиальная возможность транс­формации материнских семей такого общества в болыпесемей- ные материнские общины.

Как бы то ни было, генеральная линия исторического разви­

тия семьи, видимо, пролегала через превращение большесемей­ных материнских общин в патриархальные семьи (хотя следует признать, что этнографически не зафиксирован ни один достовер­ный случай завершения этого процесса). Однако в любом случае совершенно неприемлемо представление· о большесемейной общи­не как о результате объединения малых семей, якобы исконно патриархальных. Такое представление было достаточно характер­но для немарксистской литературы и нашло выражение и в тер­минологии: обычным обозначением большой семьи в англо-амери­канской литературе служит термин «extended family», т. е. «рас­ширенная семья».

Большесемейные общины могли отличаться друг от друга со­ставом включаемых в семью членов и числом включаемых поко­лений. При этом патриархальные семьи отличало обычно большее единообразие состава по сравнению с семьями матрилинейными. Соответственно разными бывали и нормы наследования имущест­ва, равно как и степень экономической объединенности лиц, вхо­дивших в состав большесемейной общины.

Если говорить о патриархальной большой семье, то она вклю­чала обычно три-четыре, реже — пять поколений родственников по отцовской линии. Это были один или несколько братьев с их женами, детьми, внуками и правнуками; жены взрослых детей и внуков также включались в ее состав. Численный состав таких общин колебался в весьма широких пределах: от нескольких де­сятков до 200, иногда даже 300 человек; при особой многочис­ленности большой семьи она могла образовать население отдель­ного поселка ⁷⁶.

Патриархальный характер большой семьи предполагал вири- локальное поселение и патрилинейность как единственно возмож­ное постоянное сочетание. В матрилинейных же больших семьях возможна была различная локальность, и это предопределяло и большую сложность их состава по сравнению с семьями патри­архальными, о чем шла речь выше (хотя было бы неверно абсо­лютизировать влияние локальности в данном вопросе).

Кроме того, вопрос осложняется еще и тем, что при таком описании не всегда разграничиваются собственно матрилинейная семья, т. е. структура, в основе которой находилась группа жен­щин, принадлежавших к одному роду, и принципиально от нее от­личная форма семейно-брачной организации, строившаяся вокруг группы братьев и сестер, иначе говоря, и женщин и мужчин од­ного рода. Эту вторую форму, долго и достаточно успешно сопер­ничавшую с большой материнской семьей, Ю. И. Семенов обозна­чает термином «родья» ⁷⁷. Причем разграничить их довольно ^тРУДно, так как не обеспечивает должной определенности как раз единственный, казалось бы, надежный критерий — локальность врака: при дислокалыюм браке речь идет о родье, при матрило- кальном — о семье.

Но дело в том, что у одного и того же народа этнографически засвидетельствованные большие матрилинейные группы могли иметь разную локальность. Так было, например, у яо Централь­ной Африки: обычно муж приходил в группу жены, но в случае, если в брак вступал старший из братьев, входивших в состав такой матрилинейной группы, т. е. фактический глава родьи, он вводил жену в свою семью ⁷⁸. Это, однако, все же лишь исклю­чение, подтверждающее правило, так как в норме семья у яо включала жену, ее мужа и их дочерей с мужьями и детьми. Таким же был состав матрилинейной большой семьи у микроне­зийцев о. Трук или у индейцев хопи ⁷⁹.

Иной вариант состава — группа братьев и сестер, а также дети последних; в качестве примеров можно назвать конго или минанг­кабау. В этом случае можно говорить о родье в ее, так сказать, классической форме ⁸⁰. У ашанти при патрилокальном браке ти­пичное матрилинейное домохозяйство — фиефо — состояло из мужа, жены, их неженатых и незамужних детей, женатых детей с их женами и т. д., хотя в отдельных случаях могло включать только мужа и жену с их детьми. Все это заставляет говорить об определенной условности обычных обозначений локальности брачного поселения. Ведь по существу у ашанти преобладал не столько патрилокальный брак, сколько такой, который можно обозначить как вириматрилокальный: молодые супруги поселя­лись в матрилинейной группе мужа ⁸¹.

Использование в качестве примера обществ минангкабау и ашанти, имеющих, по преобладающей сейчас точке зрения, уже раннеклассовый характер, может на первый взгляд показаться не вполне корректным. Но этот подход открывает возможность исторической реконструкции одной из возможных форм станов­ления частнособственнических отношений в обществах, сохра­нявших матрилинейную филиацию в ходе разложения первобыт­нообщинного строя. Дело в том, что и у минангкабау и у ашан­ти мы встречаемся с так называемой поздней родьей. Эта по­следняя выступала в качестве ячейки становления и укрепления частной собственности и в этом смысле была фактически анало­гом патриархальной семьи. Возникнуть же поздняя родья могла как в результате непосредственной эволюции родьи более раннего периода, так и вследствие ослабления, а то и полного исчезновения существовавшей прежде большой материнской семьи ⁸².

Матрилинейные большесемейные общины и разные формы родейной организации известны у довольно большого числа наро­дов, однако в целом они были распространены, несомненно, мень­ше, чем большие патриархальные семьи (да и меньше изучены). В то же время, как в свое время показал Μ. М. Ковалевский, патриархальная большая семья была едва ли не универсальным институтом в эволюции человеческого общества⁸³. Но эта уни­

версальность распространяется, по-видимому, лишь на более ранний из двух известных типов такой семьи, который М. О. Кос­вен обозначил как демократический. Второй, отцовский, тип он рассматривал как результат перерождения первого в условиях уже сложившегося классового общества ⁸⁴. В любом случае от­цовская патриархальная семья характерна именно для классовых социально-политических организмов.

Описанный выше состав патриархальной большой семьи (се­мейной общины) типичен для демократического типа этой орга­низации. Такая община представляла структуру, строго иерархи­ческую. Возглавлял ее старший из мужчин (в случае его не­мощи — следующий за ним по старшинству); жена его обычно считалась главой женской половины состава общины. Власть и самого патриарха и старшей из женщин была весьма реальной. Глава семьи руководил всей хозяйственной и социальной жизнью коллектива, на нем же лежали и важнейшие ритуальные обязан­ности в культовой сфере. Тем не менее особо важные вопросы,, так или иначе затрагивавшие всю семью как целое, решались обычно сообща на собрании ее взрослых членов, притом нередко (особенно на ранних этапах развития большесемейной организа­ции) — членов обоего пола. Классическим (хотя и поздним) об­разцом патриархальной большесемейной общины демократическо­го типа может считаться достаточно подробно изученная «задру­га» у южных славян ⁸⁵.

Понятно, что в исторической реальности дело не ограничива­лось только названными двумя типами патриархальной больше­семейной общины. Между ними существовало, при сохранявшем­ся неизменным общем направлении развития, немало промежу­точных, переходных форм. К тому же, как уже сказано, отцовский тип семьи скорее всего не был универсальным. Одна­ко и в патриархальных семьях демократического типа действова­ли те же самые факторы, что и в отцовских: ,их распадение на малые семьи начиналось и существенно ускорялось обособлением имущества в первую очередь главы общины. Это, собственно^ можно рассматривать как частный случай тенденции к обособле­нию малых семей в хозяйственном смысле. В таком же направ­лении действовала и типичная для большесемейной общины чер­та — включение в нее как в производственный коллектив непол­ноправных, а зачастую и несвободных членов. И результатом взаимодействия всех этих факторов неизбежно оказывалось тор­жество частнособственнических отношений в форме появления малых семей и превращения их в самостоятельные хозяйственные единицы, а значит, распад большой семьи.

На основе этнографических материалов можно построить схе­му этапов такого распада патриархальной семейной общины, реальной основой такой схемы будет степень убывания коллек­тивистских начал, которые когда-то эту общину отличали, и сте­

пень возрастания хозяйственной обособленности членов семьи. Она отразит реально существовавшую и непрерывно усиливав­шуюся тенденцию к уменьшению состава семьи по мере даль­нейшей индивидуализации труда, к переходу от большой семьи к малой — тенденцию, о которой уже была речь.

Наиболее ранний этап: все живут вместе и совместно обраба­тывают принадлежащие семье поля. Семейным имуществом без­раздельно распоряжается глава большесемейной общины, он же представляет общину во взаимоотношениях с духами предков, выполняя все связанные с этим обряды. Естественно, что имен­но он решает и все вопросы, связанные с брачным выкупом: по­лучает его за выдаваемых замуж девушек семьи и обеспечивает выкупом юношей семьи, вступающих в брак. Пережитком брат­ской семьи можно считать то, что в таких случаях руководство семейной общиной после смерти ее главы переходило, как общее правило, к его братьям и только потом — к их сыновьям в соот­ветствии со старшинством последних. Наследование власти непо­средственно сыновьями патриарха встречалось, видимо, несрав­ненно реже; здесь возможны были и случаи минората.

Второй этап представлен тогда, когда работа всех членов семьи на общем поле сохраняется, но наряду с нею появляются и ис­точники обособленного дохода в виде огородов, урожай с которых остается в распоряжении отдельных членов семейной общины. Видоизменяется существовавшее на предыдущем этапе правило, в соответствии с которым і лава последней снабжает пищей и одеждой всех ее членов: теперь кормление ограничивается «ком­пенсацией» лишь того времени, какое затрачено на выполнение работы на всю семью. Культовая сторона дела и регулирование брачных отношений остаются целиком в руках главы семьи.

Эти аспекты руководства жизнью большесемейной общины ос­таются за патриархом и на следующем этапе — тогда, когда уже появились отдельные поля входящих в общину индивидуальных семейных пар. Поэтому патриарх продолжает распоряжаться кол­лективным общинным полем, которое служит той материальной базой, на коей основывается заключение браков членами об­щины.

Наконец, при наибольшем развитии частнособственнических начал в жизни патриархальной большесемейной общины индиви­дуальные семьи, входящие в ее состав, окончательно превраща­ются в малые семьи в социально-экономическом смысле, живут уже отдельно и самостоятельно ведут хозяйство. Общесемейное поле прекращает свое существование, поэтому и все вопросы, связанные с брачным выкупом, переходят в компетенцию глав малых семей. Общность сохраняется практически только в куль­товой сфере, и кроме того, за патриархом остается достаточно важная функция — дача разрешений на заключение браков. Практически это уже полный распад большесемейной общины⁸⁶.

Изменения в общественном положении полов. Одним из глав­ных проявлений разложения первобытного общества и одновре­менно одной из важнейших предпосылок его ускорения стало принципиальное изменение общественного положения полов. В большинстве жизненно важных сфер функционирования обще­ства происходило оттеснение женщины на второй план, которое неминуемо сочеталось со все большим подчинением ее мужчине. Это неизбежно вытекало из изменения относительного значения мужского и женского труда в хозяйственной деятельности. Такое изменение само было следствием перехода от присваивающего к производящему хозяйству и связанного с этим неизбежного раз­вития и углубления общественного разделения труда. Появление новых видов хозяйственной деятельности основательно изменило традиционное половозрастное разделение труда, существовавшее в эпоху развитого присваивающего хозяйства. Основой экономики все более становились отрасли, основывавшиеся либо исключи­тельно, либо преимущественно на труде мужчин: скотоводство, пашенное земледелие, металлургия и металлообработка. Углубле­ние разделения труда вело к постепенному выделению в качестве самостоятельных отраслей производства таких видов его, как тка­чество и гончарство.

По-видимому, окончательному отделению ремесла от земледе­лия и превращению его в самостоятельную отрасль производст­венной деятельности, т. е. второму крупному общественному разделению труда, предшествовал довольно продолжительный период развития домашних промыслов (см. главу I). Это вело к тому, что мужчина, занимавшийся такими новыми видами произ­водственной деятельности, вторгался в сферу труда, бывшую как бы исконно женской. Тем самым и в ней происходило оттесне­ние женского труда на второстепенные роли: либо путем его исключения из того или иного промысла, либо через ограничение его использования определенным кругом операций, как правило, вспомогательных. Возможны были, правда, и случаи монополиза­ции женщинами отдельных важных видов ремесла: например, У многих народов Тропической Африки исключительно женским видом ремесла стало гончарство ⁸⁷(хотя, с другой стороны, весь­ма распространена и чисто мужская специализация на тка­честве ⁸⁸). Однако это были скорее все же исключения: тенденция к вытеснению женщины из определяющих отраслей материаль­ного производства оставалась преобладающей и особенно укрепи­лась по мере превращения ремесла в самостоятельную отрасль Деятельности. Ограничение участия женщин в основных видах хозяйственной деятельности нередко сопровождалось появлением разного рода запретов, смещавших проблему уже в идеологиче­скую сферу и способствовавших со временем изменению статуса Женщины в общественном мнении. Все эти процессы и в области общественного производства и в идеологической сфере подготав­

ливали то всемирно-историческое поражение женского пола, по определению Ф. Энгельса, каким сделалось в конце концов уста­новление патриархата ⁸⁹.

Оттеснение женщины на второй план происходило и тогда, когда экологические условия диктовали сохранение типично жен­ских видов труда в качестве экономической основы общества. Это относится прежде всего к мотыжному земледелию. По мере рас­ширения возделываемых площадей, в особенности при подсечно­огневой системе земледелия (именно она преобладала в масшта­бах всей ойкумены на ранних этапах разложения первобытного общества), такие работы, как вырубка леса и расчистка новых земель (а в особо благоприятных условиях речных долин — и ирригационные работы), требовали именно мужского труда.

Таким образом, одной из главных тенденций в области изме­нения общественного положения полов в эпоху разложения первобытнообщинного строя и формирования классового общест­ва оказывалось отстранение женщины от основных видов хозяй­ственной деятельности и ограничение ее участия в общественном производстве рамками сугубо домашнего хозяйства, т. е. практи­чески обслуживанием мужа и других мужчин его семьи. Это, впрочем, не следует понимать буквально. Характерно, что даже при мотыжном земледелии как экономической основе общества (притом что такое земледелие — занятие женское) женщина, с одной стороны, как правило, не может распоряжаться землей, а с другой, если мужчины и участвуют в полевых работах, на ее долю остается скорее переработка уже произведенного продукта.

И дело заключается отнюдь не в количественных масштабах женского труда, они как раз могут быть весьма значительными и по массе произведенного продукта и по его месту в экономи­ке коллектива, а в том, что мужчины сохраняют полный контроль над всей хозяйственной деятельностью общества, как это не раз было описано, скажем, у папуасов Новой Гвинеи⁹⁰. А такой контроль основывался на коренном изменении отношений собст­венности, и именно последнее обстоятельство служило определяю­щим фактором изменения общественного положения женщины. С появлением частной собственности и хозяйственным обособле­нием семьи мужчина делался собственником, групповым или ин­дивидуальным, важнейших средств производства. И в этих новых условиях распределение произведенного продукта и его потребле­ние происходили уже не по трудовому вкладу каждого участника процесса производства, а по собственности, что сразу же ставило женщину в неравное и зависимое положение.

Перемены в базисных отношениях находили соответствующее выражение в надстроечных явлениях, изменение общественного положения полов закрепляется в общественном сознании. И до­стигается это как с помощью все более утверждавшегося в об­щественной психологии представления о женщине как существе

низшего порядка по сравнению с мужчиной, так и чисто терро­ристическими методами — за счет направленной на запугивание венской части населения деятельности мужских союзов (см. ниже).

Все эти перемены в общественном производстве с необходи­мостью вели к ограничению участия женщин в общественной доізни коллектива, а в перспективе — и к относительно полному вытеснению их из этой сферы. В том же направлении действова­ли и обусловленные развитием и укреплением частнособственни­ческих отношений изменения в семейно-родственной организации. Неблагоприятное влияние оказывали здесь и изменение локально­сти брака, и переход к отцовскому счету родства с вытекавшим из пего патрилинейным наследованием, и появление покупного брака.

При вирилокальном брачном поселении женщина, как прави­ло, не входила в род мужа, хотя активно функционировала как член соответствующего производственного коллектива — общи­ны. Тем самым она исключалась из участия в общественной жиз­ни рода мужа. Сохранявшиеся же у нее родственные и идеоло­гические связи со своим родом и своей семьей неизбежно осла­бевали, так как реально участвовать в жизни своего материнского рода женщине при поселении в роде мужа стано­вилось затруднительно. К тому же такого рода проявления обще­ственной активности далеко не всегда должны были встречать благоприятное отношение со стороны родственников и сородичей мужа. А с другой стороны, развитие покупного брака и начинав­шееся складывание моногамной нуклеарной семьи во все боль­шей степени вели к тому, что женщина просто превращалась в объект купли-продажи и именно так и начинала восприниматься общественным сознанием.

Как раз ко времени становления патриархата относится и переосмысление возникавших задолго до этой эпохи, но именно теперь получавших широкое распространение и приобретавших явную антиженскую социальную направленность представлений о женщине как о существе, ритуально нечистом и даже вредо­носном, в особенности при родах, менструациях и других чисто женских физиологических отправлениях. Особо опасной представ­лялась обычно менструальная кровь, которая, как считалось, была способна не только ритуально осквернить, но и вообще по­губить мужчину (этому не противоречит существовавшая, напри- ^МеР> У ряда папуасских племен Новой Гвинеи практика симуля­ции менструального кровотечения при инициации юношей) ⁹¹. Естественным следствием такого рода представлений служили многочисленные ограничения, налагавшиеся на женщину в фор­ме изоляции ее на время родов в особых строениях или вообще ^3aпределами поселения ⁹²или же в виде запрета прикасаться к тем или иным орудиям труда, а тем паче — к оружию ⁹³. В том

же ряду явлений стоят и складывавшиеся в этот период пред­ставления о подобающем и неподобающем в поведении женщи­ны — например, запрет есть вместе с мужчинами, первой обра­щаться к мужчине, находиться в помещении вместе с гостями- мужчинами и т. п.⁹⁴

Развитие покупного брака сделало затруднительным, а в ко­нечном итоге — и вовсе невозможным развод по инициативе жены: ее родня обычно не имела желания, а иногда и возмож­ности возвратить выкуп. И если в тех обществах, где мужское господство еще находилось в стадии становления, женщина все же могла, проявив настойчивость, добиться возвращения выку­па ⁹⁵, то чем дальше, тем меньше оказывалось это возможным. Общество рассматривало теперь жену как собственность семьи ее мужа; и даже овдовев, женщина продолжала считаться такой собственностью, что вело к широкому развитию левирата ⁹⁶.

Переход к отцовскому счету родства и к патрилинейному на­следованию имущества, с одной стороны, существенно ограничил права женщины на ее детей и фактически устранял ее из числа возможных наследователей. С другой стороны, эти же причины в конечном счете поставили женщину в неравное с мужем поло­жение в сфере половой жизни. Для нее это означало полное уничтожение некогда существовавшей и воспринимавшейся как нечто естественное половой свободы, тогда как муж в немалой мере продолжал такой свободой пользоваться. И этнографиче­ские материалы и письменные памятники свидетельствуют о крайнем ужесточении санкции, которой женщина подлежала за супружескую неверность — вплоть до предоставления мужу пра­ва убить жену. И если, как подчеркивал Энгельс, установление моногамии имело оборотной стороной появление проституции ⁹⁷, то следует иметь в виду, что начинался этот процесс еще задол­го до возникновения моногамной' семьи, на достаточно ранних этапах разложения первобытного общества.

Специфическим аспектом этой же проблемы можно считать и такое явление, как многоженство. Его связь с появившимся и развивавшимся в обществе имущественным неравенством в общем очевидна: иметь несколько жен могли, как общее правило, лишь сравнительно состоятельные мужчины. Причем, насколько можно судить, существование многоженства не зависело непосредствен­но от патриархального или матрилинейного характера общест­ва ⁹⁸. Впрочем, связь между многоженством и уровнем обществен­ного развития не следует и абсолютизировать: оно отмечалось и у некоторых народов, еще не перешагнувших рубеж произво­дящего хозяйства, например у отдельных групп пигмеев и бушменов ⁹⁹. Однако такое явление, как взятие наложниц, свя­зано с установлением патриархата и развитием имущественной дифференциации вполне однозначно, хотя возникло оно, видимо, уже тогда, когда формирование нового типа социальных связей

и предпосылок образования классового общества продвинулось достаточно далеко.

Конечным результатом всех этих процессов стало повсеместно распространившееся оттеснение женщин от общественной жиз­ни; полное бесправие женщины в делах управления даже тогда (и особенно тогда), когда жена стала инкорпорироваться в род _мужа, установилось у многих народов и было безоговорочно вос­принято как должное. А за этим следовало и общее приниженное положение женщины в обществе, причем приниженность эта по­степенно охватывала все сферы жизни: хозяйственную, социаль­но-поведенческую, семейную, идеологическую. Подводя итог та­кого развития, Энгельс писал: «Жена была лишена своего почет­ного положения, закабалена, превращена в рабу его (мужа.— Л. К·) желаний, в простое орудие деторождения» ¹⁰⁰.

Этот тезис суммирует определяющие тенденции развития при переходе общества от развитого материнскородового строя к пат­риархату. Однако конкретная их реализация во многом зависела от общеисторической обстановки в той или иной части земного шара; в частности, не в последнюю очередь от того, как протека­ла эволюция надсемейных общественных структур.

Трансформация надсемейных общественных структур. Прев­ращение семьи в главную хозяйственную ячейку общества влек­ло за собой не просто изменение ее соотношения с такими со­циальными структурами, как род и община, и не просто измене­ние относительного места последних в общественной организации в целом. Оно требовало и принципиальных перемен в характере обеих этих структур. Нужен был иной тип общины: существенно ограниченной в своих хозяйственных функциях, а главное — в правах собственности по сравнению с родовой общиной перио­да ее расцвета. Но это в свою очередь означало, что необходимо решительное изменение роли и места рода и самого его характе­ра. Род не мог больше служить центром, вокруг которого строи­лась община как производственный коллектив. За ним, правда, оставались очень важные функции: обеспечение социально-идео­логической интеграции коллектива в рамках трансформирующей­ся общины и регулирование семейно-брачных отношений, но это одновременно означало, что наметилась тенденция к превращению рода в главным образом надстроечный институт. Притом такой поздний род во все большей степени интегрировал именно как надстроечный институт социальные ячейки совершенно нового типа — большие семьи, или семейные общины. Они с самого на­пала выступали как обособленные хозяйственные единицы, что было немыслимо в роде периода его расцвета. По-видимому, именно эта тенденция находила свое отражение в появлении в эпоху разложения первобытного общества вторичных родоподоб- пых структур типа патронимии и линиджа. Эти структуры были одним из итогов параллельной эволюции основных форм социаль­

ной организации; наряду с ними сложились первобытная сосед­ская (также протокрестьянская, соседско-родовая) община¹⁰¹и поздний род в его патриархальной и позднематеринской («позд­ний матриархат») формах¹⁰².

Конечно, в исторической действительности, по-видимому, ни­когда не существовало ни «чистого», т. е. совершенно свободного от материнскородовых пережитков, патриархального рода, ни «чистого» позднего матриархата, в котором бы вовсе не обнару­живались патриархальные элементы.

В самом деле, во всех позднематеринских обществах действо­вали те же факторы и наблюдались те же явления, которые в иных условиях давали как результат появление патриархата. Ко­нечно, выражались они с разной степенью интенсивности, но об­щие тенденции совершенно несомненны. И тут и там на базе относительно быстрого подъема общественной производительности труда развивалась обособленная групповая собственность, а затем и частная собственность отдельных семей; семья превращалась в основную хозяйственную ячейку общества, и все это происходило на фоне возраставшей роли мужского труда в экономике.

Понятно, что во всех обществах «позднего матриархата» нали­чествовало то, что можно определить как патриархальные тен­денции. Во многих из них присутствовали элементы авункулата, иногда приобретавшие функцию социального разграничителя, когда «особые отношения» молодого мужчины с братом его мате­ри были присущи социальной верхушке. Так было, например, у бариба северных районов современного Бенина: молодой аристократ «васангари» воспитывался у своего дяди по матери и опирался на того в начале своей карьеры ¹⁰³. Аналогичные по­рядки наблюдались и у некоторых других народов Африканского континента.

Во многих позднематеринских обществах исследователи стал­кивались с появлением вирилокальности брачного поселения ¹⁰⁴. И повсюду в таких обществах мужчины стремились так или ина­че если и не отменить, то во всяком случае обойти материнский порядок наследования. Тем не менее все такие черты, в обще­исторической перспективе завершавшиеся утверждением пат­риархата, так и не дали этого результата в позднематеринских обществах. Хотя в конечном счете эти черты и возобладали в об­щественной организации, но, во-первых, происходило это уже непосредственно перед сложением классового общества, а иногда и позднее — после его становления; а во-вторых, такое преобла­дание принимало внешний облик отцовскоправовых норм в неко­торых специфических и специализированных сферах обществен­ной жизни, а отнюдь не развитого патриархата. Нормы эти касались прежде всего имущественных вопросов, в первую оче­редь порядка наследования в связи со счетом родства, и правово­го статуса женщины в обществе. И их внедрение было непосред­

ственно связано и сочеталось с разложением уже болыпесемей- _пой общины и выделением из нее в качестве самостоятельных хозяйственных ячеек малых семей, а также с развитием товарно- денежных отношений.

Выше говорилось о возможности раздела большесемейных об­щин разного типа под влиянием укрепления в них частнособст- леннических начал. В общеисторической перспективе распад та­ких общин на обособленные малые семьи был в принципе неиз­бежен. Однако это был достаточно долгий процесс, и в ходе его столь же неизбежно должны были складываться определенные «промежуточные» формы, отражавшие неуклонное укрепление частнособственнических отношений, но одновременно и немалую живучесть пережитков первобытного коллективизма. По-видимо­му, одним из таких промежуточных вариантов, притом получив­шим широкое распространение в обществах, переходивших от первобытнообщинного строя к патриархату, было объединение нескольких семей, возводящих свое происхождение к общему хорошо всем понятному предку, мужскому или (реже) женскому. Будучи связаны общим происхождением, эти семьи сохраняли довольно тесные родственные и идеологические связи, включая и общий культ. Одновременно между ними существовала и некото­рая хозяйственная общность, причем отнюдь не ограничивавшая­ся одной только родственной взаимопомощью. Обычно присутст­вовало совместное владение хотя бы частью всей совокупности земель, принадлежавших входившим в объединение семьям. Удерживалась и территориальная связь: такие группы родствен­ных семей обычно и селились вместе либо сравнительно обособ­ленными кварталами внутри более крупных населенных пунктов со смешанным по происхождению населением, либо вообще осо­быми поселениями.

Такие объединения родственных семей получили в отечест­венной литературе название «патронимия», предложенное М. О. Косвеном в 1931 г.¹⁰⁵ Дальнейшие исследования выявили присутствие аналогичных общественных структур у многих наро­дов и в разных частях земного шара. Вместе с тем стало очевид­но, что самое название «патронимия» сужает реальный масштаб явления: такого рода группы родственных семей вполне могли строиться и на матрилинейной основе — таков, например, кам- пуэпг у минангкабау Суматры¹⁰⁶, тогда как термин «патрони­мия» связывает их исключительно с патриархатом. В западной науке это ограничение снимается либо употреблением для ооозиачения таких групп термина «клан», либо разграничением «натри-» и «матрилиний» — линиджей (анг.) или линьяжей (франц.). Что речь идет об одном и том же явлении или во вея­ном случае об очень близких явлениях, хорошо видно из предло­женного Дж. Мёрдоком определения клана: «Социальные группы, состоящие из нескольких домохозяйств, главы которых ведут

происхождение от общего предка» ¹⁰⁷(такое понимание предпо­лагает также территориальное единство и определенную степень внутренней интеграции группы, т. е. непременные черты патро­нимии в понимании М. О. Косвена).

Сам М. О. Косвен рассматривал патронимию как явление уни­версальное, относя ее возникновение в известной нам по различ­ным категориям источников форме к эпохе патриархально-родо­вого строя, т. е. к сравнительно позднему времени, и полагая, что •она образуется «в результате разрастания и сегментации одной патриархальной семейной общины». Отсюда вытекает и разнооб­разие вариантов состава патронимической группы: либо большие патриархальные семьи вторичного образования (после сегмента­ции), либо сочетание больших и малых семей (последние в свою очередь возникают при сегментации вторичных больших семей), либо на поздних этапах только малые семьи¹⁰⁸. При этом пат­риархальный род трактовался им как совокупность патрони­мий ¹⁰⁹.

Представление о патронимии как о результате сегментации разрастающейся большесемейной общины сейчас преобладает в нашей науке (хотя высказывались и сомнения по его поводу) ¹¹⁰. Правда, не столь бесспорной, как это казалось М. О. Косвену, представляется сейчас универсальность этого явления. И еще большие разногласия вызывает вопрос о соотношении патрони­мии и патриархального рода: диапазон высказанных точек зрения простирается от признания патронимии родоподобным новообра­зованием ¹¹¹до трактовки ее как структуры, идентичной клану, и потому самостоятельной формы социальной организации, суще­ствовавшей параллельно роду ¹¹².

По-видимому, сколько-нибудь удовлетворительное решение данной проблемы требует обязательного учета двойственного ха­рактера патронимии (понимаемой в широком смысле). Как пока­зал Ю. И. Семенов, она сочетала в себе как чисто генеалогиче­ский, так и территориально-хозяйственный аспекты. В первом случае речь шла о группе потомков одного предка, носящих общее имя; для классической патронимии это были как мужчины, так и их сестры и дочери. Жены мужчин в такую группу не входили в силу ее экзогамного характера. Во втором случае, т. е. как локально-хозяйственная структура, патронимия включа­ла и жен мужчин, причем эти жены обязательно происходили из других генеалогических групп; но костяком такой структуры не­изменно оставалась именно генеалогическая группа мужчин. Поэтому в качестве составной части патриархального рода вы­ступала патронимия в ее облике генеалогической группы. Объ­единением же самостоятельных в хозяйственном отношении се­мей была патронимия в ее роли локальной хозяйственной груп­пы; в последнем случае она практически функционировала как самостоятельная община или же субобщина ¹¹³. Иными словами,

₁caκ И большесемейная община, патронимия располагалась на крещении линий родового и общинного развития.

При всей своей распространенности патронимия как общест­венная структура, способствовшая утверждению частнособствен­нических отношений в разлагавшемся первобытном обществе, оставалась все же второстепенной по сравнению с большой семь­ей и складывавшейся первобытной соседской общиной, хотя в отдельных районах ей и могло принадлежать видное место в этом процессе в силу того, что она с самого начала «стойко соединяла начала коллективистическое и частнособственническое» ¹¹⁴.

Большая семья (семейная община, домовая община), как уже говорилось, непременно входила составной частью в более круп­ные структурные единицы разлагавшегося первобытного общест­ва. Говорилось и о том, что как домохозяйство она лежала на скрещении линий общинной и родовой структур. Но как раз по­следняя оказывалась в эпоху разложения первобытнообщинного строя, как правило, заметно ослабленной и относительно мало­устойчивой вне зависимости от того, в какой форме протекал са­мый процесс разложения — через патриархальный или через позднематеринский род. Род лишался большей части прежних экономических функций, делокализовывался и утрачивал терри­ториальное единство. И на надсемейном уровне его место все больше отходило к общине. Причем это была уже община прин­ципиально иного типа, нежели родовая община периода развитого первобытного общества: место связей, построенных на принципе родства, занимали связи территориальные, соседские. Община все более становилась объединением соседящих друг с другом боль­ших семей, и родственные связи в ней утрачивали ведущую роль, хотя, конечно, такое оттеснение происходило достаточно медленно. Более того, на первых порах нередким оказывалось облечение сугубо территориальных по своей сущности связей и отношений в форму родственных отношений, теперь нередко фиктивных, на что обратил внимание уже Г. Мэн¹¹⁵и что впоследствии было подтверждено многими этнографическими ис­следованиями.

Тем не менее по своему социально-экономическому содержа­нию новая форма общинной организации представляла формиру­ющуюся общину соседскую. Как известно, К. Маркс в качестве основной характеристики такой общины независимо от степени ^ее развитости называл изначально ей присущий дуализм между частной собственностью входящих в нее семей и сохраняющейся Коллективной общинной собственностью ¹¹⁶. В соседской общине ^{3a Ней} оставалась собственность на главное средство производст­ва землю во всех ее производственных разновидностях (пахот- ^НУЮ, пастбищную, охотничьи угодья и т. д.). В то же время каж­дая ^большая семья, представляющая здесь низший таксономиче- ^Ии уровень общинной структуры, ведет хозяйство независимо ΟΊ

других семей и самостоятельно распоряжается произведенным про­дуктом; в применении к земледелию Маркс формулировал это положение так: «каждый собственными силами обрабатывает от­веденные ему поля и урожай присваивает единолично» ¹¹⁷. Та­ким образом, соседская община образовывала такую социально- экономическую единицу, в состав которой входили ведущие самостоятельное хозяйство семьи, объединенные соседскими, т. е. территориальными, связями, а также общей собственностью на основные средства производства.

В этих условиях наличие или отсутствие реального родства между семьями, составлявшими общину, в силу того, что они вели обособленное хозяйство, не представляло существенного зна­чения. Этнографические материалы свидетельствуют о возможно­сти разных вариантов; от чисто родственных по составу и со­храняющих экзогамию до полностью соседских, состоящих из неродственных семей. Между такими полярными формами суще­ствовало немало промежуточных. Во всяком случае, едва ли можно, например, рассматривать как противоположные структуры соседскую общину и патронимию, предполагая первую обязатель­но состоящей из неродственных семей, как то делал М. О. Кос­вен ¹¹⁸. Больше того, достаточно хорошо изучены случаи, когда соседские общины составлялись из семей, входящих в состав од­ной патронимии ¹¹⁹. Это, понятно, не исключает и возможности распространения на соседей терминов кровного родства или пере­несения на вновь сформировавшуюся соседскую общину тотемно­го названия прежней родовой общины или включения в систему экзогамных запретов соседних, но отнюдь не родственных коллек­тивов. Такие явления также достаточно хорошо известны этно­графам ¹²⁰.

Однако считать вновь складывавшиеся общинные структуры периода разложения первобытного общества только соседскими значило бы чрезмерно упрощать проблему. Такая их характери­стика, во-первых, не позволила бы понять и оценить специфику этих структур, а во-вторых, разграничить общину переходного периода и ту соседскую общину, которая веками сохранялась уже в обществах классовых. Относительно быстрое вытеснение трансформированных форм родовой организации соседской (по основным тенденциям ее эволюции) общиной, о чем говорилось выше, вовсе не означало немедленного вытеснения такого элемен­та, как родовая собственность. Параллелизм между общинной и родовой формами коллективной собственности, переплетение двух типов связей — родовых и соседских — сохранялись на всем про­тяжении периода разложения первобытности; более того, в нема­лом числе случаев этот параллелизм обнаруживали и раннеклас­совые общества. Что же касается раннего этапа складывания соседской общины, то здесь сосуществование этих форм собст­венности могло выливаться и в несомненный приоритет собствен-

₁₁₀cthродовой перед общинной. Так, в частности, обстояло дело _во всей Меланезии (за исключением южной части Новых Геб­рид) ^121: функции соседской, территориальной общины оказыва­лись подчинены функциям общины родовой.

Таким образом, новые формы общинных структур, возникав­шие в ходе разложения первобытного общества, выступали как ц_ЄрЄХОДНЬІЄ — от собственно родовой к собственно соседской об­щине. Их главной чертой служило сочетание, переплетение двух типов связей — соседских и родовых. И темп вытеснения первы­ми последних зависел в конечном счете от степени устойчивости патриархального или позднематеринского рода в каждом конкрет­ном случае. Однако в целом такая община представляет прежде всего ранний этап соседской общины — этап, отягощенный пере­житками классической первобытности, прежде всего сохранением родовой собственности на основные средства производства наряду с общинной. В таком смысле она представляет именно первобыт­ную соседскую общину, по определению А. И. Першица ¹²².

В то же время их несомненно переходный характер, неодно­кратно подчеркивавшийся в литературе, заставляет других ис­следователей попытаться выделить уже внутри таких структур разные стадии, или этапы, такого перехода. Так, Ю. В. Маретин предлагает разграничить общину соседско-родовую, вырастаю­щую непосредственно из родовой, в которой соседские связи за­нимают явно подчиненное положение в сравнении с родовыми (этот тип общинной организации он связывает лишь с самыми ранними стадиями производящего хозяйства), и соседско-боль- шесемейиую, где отдельные домовые общины выступают как самостоятельные экономические ячейки. Он подчеркивает особое значение именно последней формы общины, рассматривая ее вслед за Μ. М. Ковалевским как особую ступень в эволюции и общинных и семейных структур.

По сути дела аналогичной позиции держится Н. А. Бутинов, который говорит о болыпесемейно-соседско-родовых или семейно­родовых общинах, к которым он относит общины древнего Дву­речья; говорит он также и о гетерогенной общине, подчеркивая приоритет неродственного типа связей в такой структуре ¹²³. К). И. Семенов предпочитает обозначать раннюю соседскую общи­ну как пракрестьянскую ⁱ²⁴.

в принципе все эти определения удобны в том отношении, что Делают акцент либо на составе общины, либо на основном на­правлении ее эволюции. Однако для передачи главного в харак­теристике типичной для эпохи разложения первобытности формы общинной структуры, т. е. для указания на два вида коллектив­ной собственности, на которых она строится — родовую и об­щинную, самым удобным представляется, видимо, именно опре­деление «первобытная соседская община».

Вопрос о времени возникновения соседских форм общины в

настоящее время решается, как общее правило, в пользу до­вольно ранних стадий разложения развитого родового общества; мнение о генетической связи соседской общины с эпохой военной демократии ¹²⁵, высказывавшееся в свое время М. О. Косвеном, не находит серьезного подтверждения в фактическом материале. Как можно судить по археологическим данным, разделение зе­мельного фонда общин на индивидуальные участки и коллектив­ные пастбища происходило в Западной Европе еще в эпоху ран­ней бронзы, а в Средиземноморье, во всяком случае в наиболее продвинувшихся в своем развитии его частях, например на Кип­ре,— даже в неолитическое время ¹²⁶.

По-видимому, не может быть сомнения в универсальном рас­пространении как соседской общины вообще, так и первобытной соседской общины. Это подтверждается анализом данных об обществах, где разложение первобытности происходило в любой из трех реально отмечавшихся форм: патриархальной, позднема­теринской или, условно говоря, безродовой. 13 последнем случае можно говорить об особенно раннем появлении первобытной со­седской общины в ее соседско-родовой форме, если пользоваться терминологией, предложенной Н. А. Бутиновым,— «родовой» в том только смысле, что здесь на территориальную общину пере­носились многие функции рода как надстроечного явления (см. ниже). При патриархальном и позднематеринском роде наблюда­лось сосуществование в течение определенного времени рода и соседской общины; однако в процессе их «соревнования» все пре­имущества в длительной перспективе были на стороне общины. Род чем дальше, тем больше терял свои хозяйственные функции, превращаясь в конечном счете в сугубо надстроечное явление, в то время как община, с самого начала выступавшая как струк­тура не просто социальная, но социально-экономическая, в кото­рой связи социальные в конечном счете определялись производ­ством, становилась основной формой организации общества.

Важнейшим направлением разложения первобытного общест­ва и его превращения в общество классовое было движение от развитого материнскородового строя к патриархату. В принципе повсеместно на смену материнскому роду шел род патриархаль­ный — так выглядит картина в большинстве известных науке случаев. В ходе такой смены происходило и принципиальное из­менение места рода в жизни общества вследствие неизбежного из-за развития частной собственности и хозяйственного обособле­ния отдельных семей перераспределения функций между различ­ными общественными структурами и институтами.

Итак, новый, патриархальный род шел на смену роду мате­ринскому. Однако едва ли можно говорить о прямой преемствен­ности между этими формами родовой организации, т. е. о том, что род патриархальный вырастал как непосредственный резуль­тат разложения рода материнского, так сказать, на его разва-

линах. Первоначально этот вопрос решался в науке именно таким образом. В частности, Морган говорил просто о смене счета род­ства в рамках той же родовой организации ¹²⁷. Это было вполне естественно и логично, если принять во внимание, что материн­ский род для Моргана совпадал с матрилинейным счетом родства, а проблему локальности брака он вообще не рассматривал. Близ­кой к этому точки зрения придерживался и М. О. Косвен с той, однако, разницей, что для него определяющим моментом была де столько перемена счета родства, сколько кардинальное изме­нение характера составлявших род семей: основу складывания патриархата он видел в трансформации материнской большой семьи в патриархальную ¹²⁸. Однако позднее в нашей науке ре­шительно возобладало мнение, согласно которому патриархаль­ный род представлял скорее новообразование: по мере того как возникали патриархальные патрилинейные семьи, как объедине­ние которых в конечном счете и предстает патриархальный род, происходило отмирание материнского рода. Такой взгляд обос­новывается достаточно убедительными соображениями, прежде всего делокализацией материнских родов, степень которой все возрастала, и связанным с этим неминуемым ослаблением родо­вых связей, а также длительностью перехода, порождавшей мно­жество промежуточных форм организации.

Моментом, существенно способствовавшим становлению пат­риархального рода, могло в некоторых случаях быть существо­вание у данного народа раннего отцовского рода. Такая форма родовой организации, сама по себе, как отметил 10. И. Семенов, совершенно не связанная с накоплением богатств и их переходом в руки отдельных семей ¹²⁹, тем не менее облегчала в перспек­тиве возникновение и имущественного неравенства, и частной собственности прежде всего тем, что с самого начала предостав­ляла возможность наследования по мужской линии и исключала длительный и нелегкий процесс смены филиации. Но и в этих случаях не было речи о непосредственной трансформации раннего отцовского рода в патриархальный: все необходимые для этого изменения протекали в рамках отдельных складывавшихся пат­риархальных семей. К тому же ранний отцовский род, этногра­фически зафиксированный, например, у австралийских абориге­нов и ряда папуасских групп ¹³⁰, в целом был, как уже говори­лось, распространен несравненно меньше рода материнского.

Отличие патриархального рода от материнского и раннего от­цовского при несомненных чертах внешнего сходства было прин­ципиальным. Главное заключалось в том, что состав патриархаль­ного рода с самого начала предполагал существование обособлен­ных в хозяйственном отношении семей — патриархальных семей, θ^τ∏ семьи противостояли роду как независимые хозяйственные Ячейки, тогда как сам род хозяйственной ячейкой быть пере­давал; уже поэтому существование такого рода подрывало самые

основы родового строя. Членами патриархального рода были все члены составлявших его семей, ведшие происхождение от общего предка — они и образовывали самый род. В этом заключалось не­сомненное сходство патриархального рода как новообразования с патронимией (как было сказано, некоторые исследователи и рас­сматривают последнюю как родоподобное образование). Однако сходство в данном случае ограничивалось генеалогическим аспек­том обеих этих форм общественной организации. В то же время патриархальный род в отличие от патронимии практически не функционировал в качестве единой локально-хозяйственной группы, выступая как совокупность таких групп, представленных отдельными патронимиями и патриархальными семьями.

То, что род переставал быть производственной ячейкой, не могло не нанести серьезного ущерба его устойчивости. Следст­вием этого оказывались участившиеся случаи дробления родовых структур и их последующего воссоздания, зачастую с частичной или полной рекомбинацией элементов рода прежнего. И более того, как показывает этнографический материал некоторых наро­дов Сибири, в ряде случаев такое воссоздание рода происходило на базе отдельных больших семей, что было бы немыслимо при материнскородовом строе ¹³¹.

Тем не менее патриархальный род в его развитом виде от­нюдь не превратился еще в чисто надстроечное явление, хотя главнейшей его функцией и сделались защита сородичей перед лицом окружающего мира и обеспечение идеологического един­ства входивших в род семей. Одновременно за ним сохранялись и весьма важные хозяйственные функции (хотя теперь они имели скорее «обеспечивающий», а не активный производственный ха­рактер). Прежде всего в подавляющем большинстве случаев род в его новой форме оставался верховным собственником земли, хотя в практике эта земля уже была разделена между семьями и патронимиями; сохранением права преимущественного наследо­вания и преэмпции в немалой степени обеспечивалась экономи­ческая устойчивость основных хозяйственных ячеек, т. е. отдель­ных семей.

Род обеспечивал своим членам защиту в конфликтных ситуа­циях (это приобрело особое значение в богатую бурными собы­тиями эпоху классообразования), а также выступал как гарант их обязательств, в первую очередь имущественных. За родом со­хранялось и осуществление взаимной помощи между его членами; можно, по-видимому, говорить о том, что противоположность между коллективным трудом сородичей и взаимопомощью, кото­рую отмечал Н. А. Бутинов уже на самых ранних этапах разло­жения первобытности ¹³², в развитом патриархальном роде нахо­дила свое логическое завершение в виде победы взаимопомощи. Наконец, оставаясь в подавляющем большинстве случаев экзо­гамным, род целиком сохранил за собой роль регулятора семей-

цо-брачных отношений. Следует, впрочем, сказать, что иногда носителями экзогамии, а в некоторых случаях — и эндогамии, ока­зывался не сам род как целое, а его подразделения — патриар­хальные семьи или возникавшие вновь при переходе к патриарха­ту патронимии. Так обстояло дело, например, у малагасийцев и особенно у ряда народов со скотоводческим хозяйством: арабов, курдов, некоторых бантуязычных. Необходимость сохранить иму­щество в рамках патриархальных семей повлекла за собой ши­рокое распространение ортокузенных браков ¹³³.

Как уже говорилось, разложение первобытного общества мог­ло помимо патриархата происходить и через позднематеринский род, или «поздний матриархат». В этом случае материнский род не прекращал своего существования; он подвергался, однако, глубокой и принципиальной трансформации, в результате кото­рой оказывалось возможным складывание классового общества непосредственно на базе такого трансформированного материн­ского рода. Этот вариант был, по-видимому, в целом не столь распространен в истории человечества, как род патриархальный. Однако и он представлен материалами достаточно большого числа доступных этнографическому наблюдению народов, притом в раз­ных районах земного шара. Так, материнский род в его поздней форме сохранялся у бемба и яо Центральной Африки, у народов горных областей Ассама, а как пережиточная форма — в ранне­классовых обществах ашанти и фон Западной Африки и минанг­кабау Суматры ¹³⁴.

Общей с патриархатом и определяющей чертой здесь было то, что и материнский род также переставал быть носителем про­изводственных функций, превращаясь в преимущественно над­строечное явление. Роль же основных хозяйственных ячеек пере­ходила к большим семьям, сохранявшим матрилинейность счета родства. Однако такая матрилинейность отнюдь не исключала действия в условиях «позднего матриархата» общих закономерно­стей, характерных для эпохи разложения первобытнообщинного строя.

Основой хозяйственной деятельности в матрилинейных боль­ших семьях оставался мужской труд, хотя это, как и в случае развития через патриархат, ни в коей мере не умаляло важной роли труда женского, однако с теми же ограничениями, о кото­рых говорилось выше. Не удивительно, что сами такие семьи, Как общее правило, возглавлялись мужчинами. В целом, однако, общественное положение женщины при таком пути развития бывало все же более высоким, нежели при патриархате.

Можно задаться вопросом, чем объяснялось сохранение мате­ринского рода в его поздней форме? Ответы на этот вопрос пред­лагались различные, и акцент в них делался на разных факторах Исторического развития и на разных их сочетаниях. Преобладаю­ще место в таких объяснениях занимают указания на ведущую

роль женщины в мотыжном земледелии там, где последнее обра­зовывало основу экономики ¹³⁵. Основной аргумент в пользу роли мотыжного земледелия при сохранении материнского рода за­ключен в том, что при такой форме земледелия в тропической* зоне, как правило, сохраняется необходимость в использовании коллективных форм труда, а это способствовало и сравнительно долгому сохранению производственных функций за общиной, строившейся на материнском роде и его локализованных частях. Существенно и то, что в обществах, основанных на мотыжном земледелии, природные условия зачастую препятствовали дивер­сификации хозяйства, а то и делали ее вообще невозможной при наличном уровне развития производительных сил. Это в свою оче­редь тормозило развитие межобщинного обмена, а тем самым за­медлялся и процесс становления обособленной мужской собствен­ности, неизменно служившей одним из важнейших факторов и необходимой предпосылкой подрыва и разложения материнскоро- довой организации в ее развитом виде. Так, природные условия существенно затрудняли или вообще исключали возможность по­явления скотоводства — во всяком случае разведение крупного рогатого скота — в лесной зоне Африки к югу от Сахары, чем замедлялось и становление частнособственнических отношений у большинства народов этой зоны. Все эти условия придают нема­лую убедительность тезису о мотыжном земледелии как одном из главных моментов, обеспечивавших сохранение материнского рода в его поздней форме.

Немаловажным доводом в пользу справедливости этого тезиса может послужить и то, что действительно общества, в которых разложение первобытности шло через «поздний матриархат», в большинстве своем лежат именно в зонах тропического мотыж­ного земледелия. Однако этот критерий вовсе не абсолютен. Не так мало позднематеринских обществ основано на иных, чем мо­тыжное, видах земледелия: ирригационном и даже плужном. Бо­лее того, некоторые из таких обществ вообще основывались на присваивающем хозяйстве, как, например, высокоспециализиро­ванные рыболовы и охотники на морского зверя северо-западного побережья Северной Америки — тлинкиты, цимшиян, хайда. Из­вестны матрилинейные общества даже у кочевых скотоводческих народов, скажем, у туарегов Сахары. Да и при мотыжном земле­делии ведущая роль в ряде случаев оставалась за мужским тру­дом при сохранении позднего материнского рода, примером чего могут служить те же ашанти или индейцы хопи. Наконец, извест­ны и патриархальные общества, основой хозяйства которых слу­жило мотыжное земледелие.

Среди других объяснений причин сохранения позднематерин­ского рода можно упомянуть подчеркивавшийся Ю. П. Аверкие­вой и М. О. Косвеном «максимальный расцвет» родовых отно­шений при такой общественной организации¹³⁶или же выдви-

_яутую В. И. Равдоникасом концепцию руководящей роли женщи­ны в общественном хозяйстве ¹³⁷. Сохранение материнского рода предлагалось объяснять и относительно высоким темпом перехода _от родового общества к раннеклассовому, что, как предполагает­ся, ?θ давало сложиться патриархальному роду ¹³⁸, однако ни одна из этих точек зрения сейчас не представляется, по-видимо­му, достаточно обоснованной историческими и этнографическими данными, для того чтобы претендовать на роль универсального· объяснения.

Наконец, была показана возможность сохранения в отдельных случаях у того или иного народа материнского рода в его позд­ней форме не просто вследствие перемен в хозяйстве и общест­венном разделении труда_г но и под воздействием внешних обстоя­тельств политического и культурного характера, а иногда и просто в результате сознательного и целенаправленного консерви­рования традиционных форм общественной организации. В зтомі смысле наиболее характерно, по всей видимости, изученное А. И. Першицем общество туарегов Сахары. Здесь сохранение позднематеринского рода в кочевом скотоводческом обществе,, где совершенно бесспорно присутствовали и заметные элементы патриархальных отношений, в значительной мере вытекало из со­знательного поддержания древней социокультурной традиции,, служившей своего рода гарантией сохранения этнической общно­сти перед натиском более многочисленных и сильных соседей ¹³⁹'и, добавим, обеспечивавшей достаточно жесткую границу между господствующими кочевниками и зависимым от них негроидным! земледельческим населением.

Все перечисленные выше факторы могли, по-видимому, вне­сти свой вклад в сохранение материнского рода у тех или иных народов и в том или ином регионе; но ни один из них не мо­жет рассматриваться как целиком определяющий именно такой ход общественной эволюции. Как мы видели, нельзя этого ска­зать даже о мотыжном земледелии. Вероятно, правильнее будет говорить о каком-то комплексе причин, включавшем самые разные* моменты, причем сочетание последних могло быть сугубо инди­видуальным в каждом конкретном случае. Подобные моменты могли быть значимы только в данных условиях, оставаясь несу­щественными или малосущественными с позиций всемирно-исто­рического процесса. Несомненной представляется в любом случае роль общеисторической обстановки, этнической истории, в част­ности специфики этногенеза, культурной традиции (обращалось,. ^н&пример, внимание на возможность закрепления за женщинами ^τθx или иных важных организационно-административных функ­ций в обществе, когда мужчины в силу конкретных условий ^сУЩествования и хозяйственной деятельности этого общества бы­вали подолгу оторваны от своих производственных коллекти­вов ¹⁴⁰) _wв целом, однако, проблема того, почему переход к пат­

риархату не был явлением всеобщим, еще нуждается в дальней­шем изучении.

В рамках «позднего матриархата» тоже складывались и функ­ционировали достаточно многочисленные и разные переходные, компромиссные формы организации. Этнографически они засви­детельствованы преимущественно в сфере семейно-брачных отно­шений и наследования имущества. Существование и укрепление матрилинейных семейных общин препятствовало концентрации имущества в руках мужчины. Отсюда вытекала весьма часто со­хранявшаяся в таких обществах раздельность имущества супру­гов, особенно хорошо изученная у некоторых бантуязычных на­родов Центральной Африки (например, у ила или же у тон­га¹⁴¹), У папуасов Новой Гвинеи и микронезийцев ¹⁴²(хотя само по себе раздельное владение супругов имуществом — явление го­раздо более раннее). Более того, хозяйственные связи между му­жем и женой вообще оказывались довольно неустойчивыми. Это же можно сказать и об общности имущественных интересов меж­ду отцом и его детьми. В таких условиях укрепление матрили­нейной большой семьи в качестве главной хозяйственной ячейки и главного конституирующего элемента позднематеринского рода вело к тому, что укреплялась главным образом связь обоих су­пругов с их семьями, и в результате муж оказывался все слабее связан с семьей жены. Нередко следствием этого становилась даже дислокальность брака и в конечном счете — общее ослабле­ние его прочности.

Таким образом, если и устанавливались в конце концов от- цовскоправовые связи и нормы, то происходило это в упорной борьбе с нормами «позднего матриархата», которые во всяком случае обнаруживали завидную устойчивость по отношению к но­вым тенденциям. Можно даже с немалой долей вероятности пред­полагать, что самый процесс установления отцовскоправовых норм оказывался в ряде случаев обратимым. Ведь, скажем, даже у раннеклассовых манангкабау, испытавших заметное влияние ислама, сохранялась уксорилокальность брака, а муж в доме жены формально не пользовался никакими правами ни на детей, ни на имущество ¹⁴³. К тому же у минангкабау в общественной организации присутствовали и элементы раздельного владения имуществом, а женщине наследовали ее дочери.

При эволюции общества по типу позднего матриархата суще­ственно отличалось от сложившегося в патриархальных общест­венных организмах и место женщины в общественной жизни: она играла в ней достаточно активную роль и могла занимать весьма высокое положение. Этнографические материалы, в осо­бенности относящиеся к народам субсахарской части Африкан­ского континента, фиксируют многочисленные проявления такого статуса женщины: от уже упоминавшейся имущественной само­стоятельности до участия в отправлении верховной власти. При­

_тОм соправление мужчины и женщины, засвидетельствованное этнографически у многих народов в различных частях региона — например, у ашаити, лунда, ганда, конго, куба, руанда и ряда других, а до того отмечавшееся еще средневековыми арабоязыч- ными авторами ¹⁴⁴, может, по-видимому, рассматриваться как ти­пическая черта потестарно-политической культуры народов субса­харской Африки, восходящая к некоему древнему культурному субстрату.

Вместе с тем сам по себе бесспорный факт значительно боль­шей сохранности важных элементов «позднематриархальной» ор­ганизации у народов Тропической Африки по сравнению с наро­дами других районов земного шара не дает никаких оснований к тому, чтобы резко противопоставлять пути исторического разви­тия африканских обществ развитию народов Европы или Азии, утверждая, будто именно «позднематриархальные» общественные структуры были главнейшей чертой африканской специфики, вос­препятствовавшей формированию в субсахарской Африке классо­вого общества. Подобные утверждения, характерные для национа­листически настроенных африканских историков¹⁴⁵, явно проти­воречат тому факту, что черты «позднего матриархата» в обще­ственной организации тех же ашанти или ганда ни в коей мере не исключали складывания у этих народов отношений эксплуа­тации и зачатков политической власти. Сама по себе такая фор­ма разложения первобытного общества, как «поздний матриар­хат», в конечном счете вела к классовому обществу с той же не­избежностью, с какой это происходило при патриархате, если только естественный процесс социальной эволюции не прерывал­ся какими-либо привходящими обстоятельствами.

Наконец, как уже говорилось выше, бывали возможны и не столь редкие случаи, когда развитие шло вообще без видимого наличия какого бы то ни было варианта поздней родовой орга­низации. В таких случаях единственной общественной структу­рой надсемейного уровня оказывалась территориальная община,. Функции которой по необходимости были сочетанием элементов, присущих и родовой и соседской формам общинной организации. На такую общину в значительной степени переносились и над­строечные функции рода как института социальной интеграции и Регулятора семейно-брачных отношений.

В принципе эволюция таких общинных структур была направ­лена в сторону их превращения в общины соседские. В этой эво­люции наблюдалось немало черт, которые были характерны для патриархата. Определяющее значение имело здесь то, что глав­ной хозяйственной единицей общества служила обособленная пе- экзогамная большесемейная община, во главе которой, как общее правило, стоял мужчина. Преобладание мужчин в такого рода ооществах было бесспорным: брак был моногамным, счет родст- ^ва велся обычно по отцовской линии, реже оказывался билате­

ральным. И все же это преобладание не приобретало таких по­следовательных и жестких форм, какие ему бывали свойственны в патриархальном роде и которые позволяют говорить о безраз­дельном господстве мужчины в обществе.

Такая специфика побуждает некоторых современных исследо­вателей рассматривать эти общества как самостоятельную форму разложения первобытнообщинного строя. Однако, учитывая по­степенное нарастание патриархальных элементов в таких терри­ториальных общинах, в особенности же весьма близкую к пат­риархальной организацию большой семьи, равно как и то, что движение этих общин в направлении общины соседской ускоря­лось (что означало прежде всего усиление частнособственниче­ских начал в их экономическом функционировании) по мере про­грессировавшего разложения первобытности, предпочтительным будет, видимо, считать такие «безродовые» общества лишь спе­цифическим вариантом патриархата ¹⁴⁶.

Специфика в данном случае заключалась в том, что чаще все­го такой вариант наблюдался у коллективов, оказывавшихся в относительной изоляции в сложной природной обстановке. Так обстояло дело у чукчей и некоторых других палеоазиатских наро­дов, у эскимосов Северной Америки, у некоторых индейских пле­мен Амазонии ¹⁴⁷. По-видимому, у этих народов материнский род в его развитой форме уже распался, а отцовский не сложил­ся в силу неблагоприятных экологических и культурных условий. Тут могли играть роль и территориальная раздробленность неко­гда целостной этнической общности вследствие переселений или внешнего воздействия и последовавшего затем регресса, хозяйст­венного и идеологического, и коренное изменение форм хозяйст­ва и образа жизни. Сохранить экзогамию как главную характе­ристику рода в таких условиях чаще всего оказывалось невоз­можно. Могло при этом сказаться и ослабление родовых связей в период перехода от материнского рода к отцовскому. В то же время некоторые исследователи полагают, что в отдельных слу­чаях вообще отсутствовала возможность складывания патриар­хального рода¹⁴⁸. Как бы то ни было, все эти обстоятельства не изменяют главного: данная форма социальной эволюции вполне укладывается в рамки общих закономерностей процесса разложе­ния первобытного общества и формирования общества классового.