Возникновение частной собственности

Как уже было показано в предшествующей главе, возрастание материально-технических возможностей общественного производ­ства при переходе его на стадию производящего или высокоспе­циализированного присваивающего хозяйства обеспечивало зна­чительный рост массы совокупного общественного продукта, а это открывало путь для появления регулярного избыточного продук­та.

ва, которая была характерна для развитого первобытного об­щества.

Оба эти обстоятельства вели в свою очередь к разделению труда и к ускоренному развитию обмена. Обмен приобретал все более регулярный характер, и его регулярность открывала в пер­спективе возможность появления производства, специально ориен­тированного на обмен,— товарного производства ³. Непременным условием такого производства оказывалось свободное отчуждение производимого продукта; таким образом, и с этой стороны обособ­ление собственности на последний было объективной необхо­димостью.

Появление обособленной собственности в непосредственной перспективе вело к возникновению частной собственности и не­разрывно с нею связанных отношений эксплуатации. Необходи­мость разграничения понятий обособленной и частной собственно­сти вытекает из того, что само по себе обособление собственности индивида или группы от общей собственности всего человеческо­го коллектива, в который такие индивид или группа входят, не обязательно влечет за собой эксплуатацию, хотя и создает для нее необходимые условия.

Именно реализованная возможность эксплуатации составляла качественное отличие вновь возникавшей формы собственности и от собственности личной, существовавшей в первобытном обще­стве периода его расцвета. Появление частной собственности и сделалось главной и необходимейшей предпосылкой разложения первобытного общества и становления общества классового, осно­ванного на эксплуатации человека человеком ⁵. Такая роль со­хранялась за частной собственностью при любых конкретно-исто­рических вариантах формирования классового общества (основ­ные такие варианты будут рассматриваться далее).

Вполне очевидно, что самый процесс складывания обособлен­ной собственности и превращения ее в дальнейшем в частную собственность, т. е. возникновения явлений, принципиально от­личных от того, что знало первобытное общество, не мог не быть достаточно продолжительным. Столь же очевидно и то, что на ранних его стадиях, когда материально-техническая база общест­венного производства, состояние производительных сил ставили Достаточно жесткие ограничения на пути парцеллизации труда, не могло быть речи о появлении обособленной или частной соб­ственности отдельных лиц. Она неизбежно должна была быть собственностью какой-то группы внутри коллектива в целом и именно в таком качестве противостояла общей собственности все­го этого коллектива. Отсюда следует необходимость разграниче­

ния понятий индивидуальной и групповой частной собственности. Накопление богатств происходило в рамках отдельных семей, причем в число накапливаемого входил уже не только продукт, произведенный данной семьей, но и средства производства в виде орудий труда, что коренным образом отличалось от порядка, су­ществовавшего в родовой общине, где последние были коллек­тивной собственностью ⁶.

Естественно, что с самого начала обособления групповой соб­ственности и при последующем ее превращении в групповую частную собственность процесс этот протекал в условиях объек­тивного неравенства между отдельными семейными коллектива­ми. На темпы и масштаб накопления собственности непосредст­венно влияли численный и половозрастной состав семей и в особенности возникшее и непрерывно углублявшееся разделение общественного труда на непосредственно связанный с матери­альным производством и организационно-управленческий. Те семьи, членам которых доставалось выполнять в коллективе функции управления, сколь бы несложными поначалу ни были эти функции, в конечном счете оказывались в более выигрышном положении. Это было прямо связано с тем, что управление кол­лективами надсемейного уровня во все большей степени включало в себя перераспределение производимого в данной общине про­дукта. Самое появление таких возможностей перераспределения продукта отражало прогрессивные перемены в общественном производстве, его существенно возросший потенциал. Но в то же время оно создавало и возможность отчуждения части перерас­пределяемого общественного продукта в пользу перераспределяю­щего, т. е. практически в пользу верхушки общин и родов. От­крывался путь к превращению избыточного продукта в приба­вочный, иными словами, к появлению эксплуататорских отно­шений.

Однако противопоставление групповой и индивидуальной обо­собленной, а затем и частной собственности не следует абсолюти­зировать. Семейные коллективы, имевшие доступ к перераспреде­лению произведенного продукта и, стало быть, способные его от­чуждать в свою пользу, были, как общее правило, семьями и родней родовых главарей и вождей.'^Именно последние были ре­альными распорядителями и самого процесса производства, и рас­пределения материальных результатов этого производства. Со­хранявшиеся представления о групповой собственности семьи не­избежно должны были стать прикрытием, по-видимому, довольно рано наметившейся тенденции к формированию индивидуальной частной собственности этих лиц.

Речь шла о том же самом противоречии между групповой и индивидуальной собственностью, но уже на ином уровне: внутри обособлявшейся семьи. Здесь противостояли друг другу группо­вая обособленная собственность семьи и зарождавшаяся индиви­

дуальная собственность отдельных ее членов, стремившихся к обособлению последней уже от общесемейной собственности. Гла­ва же семьи стремился монополизировать распоряжение всей се­мейной собственностью, обнаруживая в этом смысле ту же тен­денцию к превращению ее фактически в свою обособленную, а за­тем и частную индивидуальную собственность ⁷,JB этом он встре­чал сопротивление со стороны остальных взрослых мужчин семьи: они были заинтересованы в том, чтобы сохранить свое положе­ние групповых собственников (хотя, так сказать, в идеале про­являли стремление к выделению из состава первоначальной семьи и к превращению в глав самостоятельных хозяйственных семейных ячеек). Тем не менее общий рост производства и ру­ководящее положение главы семьи в масштабах общины или рода создавали ему дополнительные возможности для накопления та­кой собственности. Поэтому и этап групповой частной собствен­ности должен был проходиться за относительно краткий истори­ческий срок, и складывавшаяся на основе частной собственности имущественная дифференциация делаться все более выраженной.

Экономику эпохи разложения первобытного общества и фор­мирования классов и государства отличала несомненная специ­фика по сравнению с экономикой как развитого первобытного об­щества, так и общественных организмов, в которых уже сложи­лась классовая организация. Специфика эта в самом общем виде сводилась к сравнительно незначительной роли рыночного обме­на, заметному возрастанию роли распределительных процессов и к увеличению значения элементов престижного обмена и потреб­ления. Такая специфика требует особого понятийно-терминоло­гического аппарата для описания рассматриваемых явлений и процессов, и этот аппарат был предложен экономической антро­пологией, прежде всего К.

Поланьи ввел в науку понятия реципрокации и редистрибуцищ связав их с определенными стадиями общественного развития: первую —с «племенным» обществом, вторую — с обществом «ар­хаическим»; в современном же обществе, по номенклатуре По­ланьи, распределение произведенного продукта осуществляется через рыночные отношения⁹. Нетрудно видеть, что племенное общество более или менее совпадает с первобытнообщинным стро- ^ем, архаическое — с докапиталистическими классово-антагони­стическими формациями, а «современное» — с капиталистиче­

ским. Смысл реципрокации составляет, говоря в самом общем виде, обмен материальными благами или услугами, происходя­щий между различного характера группами (семейными, родст­венными, соседскими и т. п.), существующими в данном общест­ве. Такие группы совершенно равноправны в своих взаимоотно­шениях и связаны между собой стабильными взаимными обязательствами. Иными словами, такой обмен, по определению исследователя, «симметричен» и происходит как бы в горизон­тальной плоскости. Подобным же образом распределяется и про­изведенный общественный продукт, будь то избыточный или прибавочный; впрочем, в принципе возможно такое распределе­ние и части необходимого продукта.

Содержание редистрибуции составляет распределение уже только избыточного продукта, притом в вертикальной плоскости и в обоих направлениях: от непосредственных производителей продукт поступает в распоряжение лиц, занимающих в обществе руководящее положение (сначала это главарь или вождь с его ближайшим окружением, а на более поздних этапах развития — формирующаяся центральная власть в той или иной ее форме), а затем часть его возвращается производителям в виде общест­венных фондов, покрывающих затраты на нужды всего коллекти­ва, или помощи малоимущим членам последнего, или же страхо­вого фонда на случай стихийных бедствий или столкновений с соседями.

Собственно рыночное распределение рассматривается в схеме Поланьи как явление весьма позднее. Однако он признавал важ­ную роль и таких форм обмена, как дарообмен или организован­ная (administered) торговля, в особенности на этапе архаиче­ского общества, по его классификации¹⁰. Такие формы обмена могли сочетаться с отношениями реципрокации (при обмене да­рами между равноправными племенами или ранними государст­вами) или же редистрибуции (в тех случаях, когда речь шла об организованной торговле, направляемой центральной властью, притом нередко на основе монополии, когда полученные товары включались в общую редистрибуционную сеть).

Поскольку при редистрибуции не может быть речи о симмет­рии в отношениях партнеров, иными словами — об их равенстве, появление редистрибутивных отношений открывало один из важ­ных каналов для формирования сначала имущественного неравен­ства, а в более отдаленной перспективе — и отношений зависи­мости и эксплуатации и вело к складыванию антагонистических классов. Таким образом, в вытеснении реципрокации редистри­буцией Поланьи усматривал основной смысл тех явлений и про­цессов в сфере распределения общественного продукта, которыми

характеризовалась эпоха разложения первобытного общества и формирования классов и государства.

Бесспорно, в концепции Поланьи нашли верное отражение не­которые черты специфики экономики этой эпохи. В целом, одна­ко, при использовании созданного им понятийного аппарата сле­дует учитывать по меньшей мере три существенных порока его концепции. Прежде всего, в ней рассматривается только сфера распределения, т. е. лишь одна сторона процесса общественного производства в целом, а непосредственное производство материаль­ных благ и вопросы трансформации отношений собственности во­обще не затрагиваются при анализе момента перехода от перво­бытности к классовому обществу. В результате самый этот пере­ход объясняется причинами по существу вторичными, а не базовыми.

Во-вторых, обменные отношения существовали и достаточно широко практиковались задолго до организованной торговли, по терминологии Поланьи. Из его концепции по существу выпадает простой обмен материальными ценностями, не опосредованный какими-либо эквивалентами, хорошо известный и в первобытно­сти, т. е. на стадии «племенного» общества. Кроме того, его ста­дия «архаического» общества фактически находится уже за пре­делами переходной эпохи, что неправомерно суживает и сферу функционирования дарообмена, существовавшего и в эту эпоху и раньше.

Наконец, нельзя не заметить, что редистрибуция как таковая,, т. е. перераспределение произведенного продукта, могла иметь ме­сто и в развитом первобытном обществе задолго до начала его разложения и даже в условиях присваивающего хозяйства, если это вызывалось той или иной формой экстремальных условий,, в которых мог оказаться человеческий коллектив.

Что служило объектом отчуждения при формировании снача­ла обособленной, а з^тем и частной собственности? На первых порах это были, несомненно, излишки продовольствия и отдель­ные виды ремесленных изделий (или сырья для их производ­ства). Появление земледелия и скотоводства означало появление неизвестных ранее возможностей сохранения таких излишков, что должно было оказывать ускоряющее влияние на самый процесс накопления, при всей неустойчивости производящей экономики в ^π°py, когда она делала первые шаги. По всей видимости, доволь­но быстро к накоплению собственности в виде реальны# потре­бительных стоимостей добавилось и их накопление в форме ка­ких-то общепринятых в том или ином историко-культурном ре­гионе вещественных эквивалентов, либо выполнявших функцию Как бы опредмеченных денег, либо образовывавших, по определе­нию Дж. Дэлтона, «примитивные ценности», которые имели лишь престижное значение, но чаще всего никакой потребитель­ной стоимости ¹¹. На более поздних этапах, непосредственно пе­

ред складыванием классовой структуры и государственности, в число накапливаемых ценностей вошли и люди — рабы и за­висимые различных категорий. Накопление существенно ускоря­лось расширением обмена, превращением его в регулярную фор­му хозяйственной деятельности. Тем самым к отмечавшемуся выше объективному неравенству между семейными коллективами добавлялись и внешние факторы, активно стимулировавшие не­равномерность процесса накопления и вытекавшую из этого иму­щественную дифференциацию общества.

Археологические материалы и этнографические данные, преж­де всего описания отдельных обществ, находившихся к моменту такого описания на этапе перехода от развитого родового строя к классовому обществу, дают достаточные свидетельства как иму­щественного неравенства, так и его социальных коррелятов. Мно­гочисленные раскопанные погребения в Европе, в Юго-Западной и Средней Азии, датируемые концом энеолита и эпохой ранней бронзы, содержат значительные материальные ценности и в то же время обнаруживают очень неравномерный характер их распре­деления. Кроме того, находки из поздненеолитических и энеоли- тических памятников свидетельствуют и о том, что можно, по- видимому, определить постепенное вызревание самого представ­ления о частной, во всяком случае — об обособленной собствен­ности. К таким свидетельствам принадлежат, например, вещи из додинастических погребений древнего Египта (амратская культу­ра), несущие на себе явные знаки собственности и притом обо­значающие определенно не родовую собственность, так как они разные в разных захоронениях ¹². По всей вероятности, знаками собственности и одновременно с этим магическими оберегами служили и так называемые пуговицевидные печати из энеолити- ческих находок Греции и Передней Азии, в частности, относя­щиеся к халафской культуре в Верхней Месопотамии и анало­гичные, а также чечевицеобразные печати-штампы более поздней убайдской культуры в Нижней и Средней Месопотамии (V тыс. до н. э.) ¹³. И тем более выполняли такую функцию цилиндри­ческие печати из месопотамских и протоэламских находок, дати­руемые началом III тыс. до н. э.¹⁴

О прогрессировавшем накоплении богатств, равно как и о не­равномерности их распределения между членами общества, сви­детельствуют многочисленные археологические находки, ареалы которых отнюдь не ограничиваются долиной Нила и Месопота­мией. Очень характерны в этом смысле курганные погребения на территории Европейской части СССР и в других европейских странах. Не менее убедительную картину имущественной и соци­альной дифференциации дают погребения иньской эпохи в Китае и τβχΜ более погребения эпохи Чжоу (XI—III вв. до н. э.). Здесь захоронения четко подразделяются на несколько категорий, раз­личавшихся составом погребального инвентаря: от драгоценно­

стей до вообще полного отсутствия какого бы то ни было инвен­таря. Археологические данные находят здесь подтверждение и в письменных памятниках ¹⁵. О расслоении общества достаточно ясно говорят и материалы из погребений Юго-Восточной Азии ¹⁶. Аналогичную картину рисуют и мезоамерикапские данные, при­чем не по одним только царским погребениям ¹⁷. Помимо погре­бений, картину возраставшей имущественной дифференциации, неразрывно связанной с возрастанием экономических возможно­стей общества, рисуют нам и многочисленные клады Восточной и Центральной Европы, содержавшие главным образом оружие, орудия труда и украшения (что само по себе достаточно симпто­матично для эпохи непосредственного перехода от разлагавшего­ся первобытного общества к классовой структуре и государствен­ной организации) ¹⁸.

Примечательно, что если эти процессы археологически зафик­сированы так называемыми «княжескими» курганами, относящи­мися еще к догосударственной эпохе (типа Майкопского кургана конца III тыс. до н. э.), то в целом такая же картина рисуется и гораздо более поздними описаниями погребений вождей в дру­гих регионах мира, что со всей несомненностью подчеркивает именно стадиально обусловленный характер таких форм погре­бальной обрядности. О нем говорят, например, курганное погре­бение огузского вождя, которое в начале X в. видел в Северном Приаралье Иби Фадлан ¹⁹, или же совершенно сходные, во мно­гом даже в деталях, церемонии захоронения правителей у раз­личных (и явно догосударственных) народов Западной Африки, наблюдавшиеся арабскими, а затем и европейскими путешествен­никами с X по XV в.²⁰

Накопление обособлявшейся собственности, превращение ее в частную собственность происходило в противоречивых формах, выражавших противоречивость самого процесса. С одной сторо­ны, формирующаяся частная собственность могла образовывать весьма значительные по местным масштабам богатства. Об этом свидетельствуют, например, этнографические материалы, осве­щающие общественный быт индейцев северо-западного побережья Северной Америки, создавших хозяйственно-культурный тип вы­сокоспециализированных рыболовов и охотников на морского зве­ря. У вождей таких племен, как, скажем, тлинкиты, счет одних только рабов шел на десятки²¹. Однако значительная часть на­копленных богатств расходовалась по правилам, характерным для Управления родовым или общинным имуществом, хотя практиче­ски большинство рядовых членов соответствующего коллектива Доступа к этому имуществу не имели. Даже у квакиютлей, цо­кольно далеко продвинувшихся по пути сложения частнособствен­нических отношений, медные пластины, игравшие на побережье роль сокровищ, продолжали считаться неотчуждаемым родовым имуществом, хотя в реальности давно уже превратились в на­

следственное имущество семьи вождя ²². Аналогичных примеров известно немало, и отмечались они в самых различных районах земного шара.

Такая противоречивость вызывалась и была обусловлена той оппозицией накоплению частных богатств и образованию частной собственности, которую на этой стадии развития общества неиз­менно обнаруживало общественное сознание людей переходной эпохи, воспитанное на еще сохранявших немалую силу общест­венно-психологических установках эгалитарного родового строя. В самом деле, такие установки основывались на принципе равно- обеспечивающего распределения материальных ценностей, этот принцип не мог оправдать ни непродуктивное накопление любых ценностей, будь то в форме потребительных стоимостей или пред­метов чисто престижного назначения, ни чрезмерное, по представ­лениям общества,· резко превышающее какие-то средние размеры приобретение таких ценностей. Еще менее можно было его при­мирить со становлением частной собственности, даже в ее груп­повом варианте. Отсюда и вытекала упоминавшаяся выше необ­ходимость маскировать появление такой складывавшейся частной собственности внешней формой распоряжения собственностью рода или общины на благо всех членов этих коллективов.

Правда, против свободного распоряжения накапливаемым иму­ществом действовали не только общественно-психологические, но и объективные социально-экономические причины, прежде всего не завершившаяся еще окончательно индивидуализация труда. В той или иной степени продолжала существовать необходимость определенной производственной кооперации в масштабах всего коллектива, и полное обособление отдельных семей и их собст­венности оставалось невозможным не только психологически, но и технико-экономически. А тем самым опять-таки создавались ус­ловия для сохранения коллективистских психологических устано­вок, восходивших к развитому родовому строю. Таким образом, и с этой стороны возникал конфликт между ними и все усили­вавшейся тенденцией к хозяйственному обособлению отдельных семей и к накоплению в них частной собственности.

Как можно судить по весьма представительному этнографи­ческому материалу, такой конфликт имел универсальный харак­тер и в самых разнообразных проявлениях наблюдался в различ­ных частях земного шара. Характерно при этом, что в иных слу­чаях объектом серьезного недовольства членов коллектива могли оказываться даже не накопленная собственность как таковая и не самый факт ее приобретения, а просто способность к такому приобретению, которая превышала средний по масштабам дан­ного социального организма уровень: даже случайная большая удача воспринималась с подозрением. Например, у бемба Цент­ральной Африки и в нашем столетии устойчиво сохранялось не­приязненное отношение к чрезмерно, по представлениям сопле­

менников, удачливому земледельцу или, скажем, сборщику дико­го меда. Его хозяйственные успехи почти неизменно объяснялись колдовством, и это сразу же ставило человека в положение вра­га общества: «По убеждению бемба, если человек находит в лесу одно пчелиное гнездо— это удача, два — крупная удача. Если же он найдет три, то это уже колдовство» ²³. Вполне понятно, что такого рода социально-психологические установки оказывали от­нюдь не благоприятное обратное воздействие на совершенствова­ние методов труда и повышение его эффективности, существенно замедляя эти процессы.

Возникавший таким образом конфликт, разумеется, требовал какого-то разрешения, без этого нормальное функционирование общества довольно скоро стало бы невозможным. Средства его преодоления оказывались достаточно многообразными. По-види- мому, самым простым из них бывало принудительное перераспре­деление чрезмерных, по мнению соплеменников, богатств, причем принуждение могло быть как моральным, так и чисто насильст­венным; хотя, вероятно, эти формы принуждения чаще всего со­четались друг с другом. Так, у оленеводов Севера Сибири обычай в XVII—XVIII вв. фиксировал предельный размер стада на одну семью в 100 голов, излишки же попросту отбирали либо сороди­чи, либо соседи ²⁴. У описанных Р. Ферсом тикопи чрезмерное, на взгляд коллектива, накопление ценностей предотвращалось при помощи «насильственного обмена» ²⁵; аналогичные сведения име­ются и относительно эскимосов Северной Америки²⁶. Наконец, «классическим» примером насильственного разрешения конфлик­та можно считать описанный Л. Поспишилом (и с тех пор по­стоянно приводимый в литературе) случай у папуасов капауку: от сыновей чрезмерно богатого и скупого, по мнению соплемен­ников, человека потребовали убить отца ²⁷.

Впрочем, устранение конфликта вовсе не всегда и не обяза­тельно приобретало форму перераспределения накопленного иму­щества. Возможна бывала — и достаточно хорошо документиро­вана этнографическими материалами — и довольно широко встре­чавшаяся ликвидация накопленных богатств в случае смерти их собственника, восходившая, правда, к гораздо более раннему вре­мени, чем интересующий нас здесь период. Происходила она либо путем прямого их уничтожения, либо (видимо, на более поздних этапах) в виде раздачи имущества участникам погре­бальной церемонии. Такая процедура, затрагивавшая в первую очередь собственность главарей и вождей, выступала в качестве составной части ритуала похорон ²⁸.

Можно предположить, что надобность в отмеченных выше жест­ких методах разрешения проблемы имущественных излишков возникала, по-видимому, только тогда, когда семья или лицо, на­копившие такого рода излишки, противились их отчуждению в пользу коллектива сородичей или сообщинников. Конечно, какая

бы то ни было статистика на этот счет отсутствует, но представ­ляется намного более вероятным, что гораздо шире были распро­странены иные формы урегулирования конфликта, сводившиеся в общем виде к сознательному перераспределению накопленных богатств самими их собственниками. В пользу такого взгляда го­ворят как обилие этнографической информации о подобных явле­ниях, так и то немаловажное обстоятельство, что эти «мирные» методы не просто обеспечивали какое-то временное снятие конф­ликтной ситуации: именно они открывали путь к дальнейшей со­циально-экономической дифференциации общества, превращав­шейся с течением времени уже в дифференциацию классовую.

Самым известным из таких методов следует, видимо, считать потлач — специфический праздник, отмеченный у многих индей­ских племен Северной Америки, в особенности населявших ее северо-западное побережье, и давший в этнографической литера­туре название целому классу схожих по социально-экономическо­му содержанию явлений. Генетически потлач и аналогичные ему явления (потлачевидные институты) представляли, вероятно, дальнейшее развитие только что упоминавшегося обычая уничто­жать накопленные богатства. Сущность потлача заключалась в том, что его устроитель представлял на всеобщее обозрение соб­ранные богатства, от одеял до лодок и рабов (притом как раз рабы считались самой большой материальной ценностью), а за­тем все их раздавал приглашенным. При этом предметами особой гордости служили и размер раздаваемых богатств, и самый факт их раздачи ²⁹. Поводом же к организации потлача могло послу­жить любое мало-мальски заметное событие в жизни устроителя: свадьба, поминки, похороны, вступление в мужской союз (тайное общество) и т. п. У алгонкинских племен района Великих озер (оджибве) аналогом потлача племен северо-западного побережья служил так называемый «Праздник мертвых», хотя северные ал- гонкины (моптанье) знали потлач и в «чистом» виде³⁰.

' Близки по смыслу к потлачу и получившие особое распрост­ранение на островах Меланезии престижные пиры. На таких пи­рах запасы продовольствия, накапливавшиеся иногда на протяже­нии многих месяцев, поедались гостями за один присест. При этом для устроителя пира делом чести было пригласить как мож­но больше сотрапезников³¹. Видимо, в данном случае генетиче­ская связь с обычаем уничтожения богатств выступает особенно ярко.

Все подобные обычаи и ритуалы действительно могли в какой- то степени способствовать поддержанию норм и общественно-пси­хологических установок, свойственных родовому обществу перио­да его расцвета. Видимо, не следует также сбрасывать со счетов и то, что они, в особенности на первых порах, могли быть доста­точно действенным средством сплочения коллектива в условиях, когда его начинали подтачивать объективно неизбежные конф­

ликты, вызывавшиеся ускоренным развитием производительных сил общества и общественной производительности труда после перехода к производящему хозяйству. И все же в общеисториче­ском плане они неспособны были сколько-нибудь существенно за­медлить становление частной собственности. Более того, как уже было сказано, в силу своей внутренней противоречивости они спо­собствовали достижению результатов, прямо противоположных тем целям, которые, казалось бы, ставились при воплощении в жизнь этих обычаев и ритуалов.

Действительно, устроитель потлача или аналогичного ему торжества нес, на первый взгляд, весьма ощутимые материаль­ные потери. Но потери эти не были безвозвратными ни в чисто материальном смысле, ни тем более с социальной точки зрения. Прежде всего, продолжавший действовать в общественной прак­тике принцип взаимности в обмене услугами обеспечивал ему возвращение розданных богатств в форме ответных даров во вре­мя празднеств такого же рода, устраивавшихся затем его преж­ними гостями. Причем нередко такие ответные дары существен­но превосходили по своей совокупной ценности первоначальные. Не случайно такой крупный исследователь потлача, как Ф. Boac, ^x'склонен был рассматривать последний как своего рода выгодное помещение капитала под проценты или как создание некоего страхового фонда, призванного обеспечивать благополучие потом­ков устроителя³². Правда, эта точка зрения Боаса встречает до­статочно критическое отношение, особенно в последние годы³³. Но остается несомненным и едва ли не более важным, что все потлачеподобные торжества влекли за собой рост популярности их устроителей, обеспечивали постоянное увеличение числа их сторонников и создавали устроителям благоприятные возможно­сти для занятия ключевых общественных должностей.

Последние два обстоятельства приобретали особую важность по мере дальнейшего усиления имущественной дифференциации, что влекло за собой появление в обществе все большего числа малоимущих и полностью неимущих членов, готовых поддержать Щедрого дарителя против его соперников в борьбе за эти обще­ственные должности. О социально-политических последствиях этого речь пойдет ниже, здесь же следует подчеркнуть, что сами такие должности обеспечивали немаловажные возможности для Дальнейшего накопления частных богатств путем ли их непосред­ственного отчуждения или в форме практически бесконтрольного распоряжения общественным достоянием.

Конечно, такое распоряжение обставлялось, особенно на ран­них этапах процесса, определенными и поначалу достаточно стро­го соблюдавшимися условиями. Занимавший должность обязан был оказывать материальную поддержку нуждавшимся в ней членам коллектива, притом в довольно широких масштабах, как то зафиксировано, например, этнографическими материалами о

меланезийцах о. Новая Британия или о мандари южных провин­ций Судана или о фиджийских моала ³⁴. При этом Дж. Бакстон, изучавшая мандари, специально подчеркивает непосредственную связь между распоряжением общественными фондами и привле­чением на сторону главаря линиджа возможно большего числа сторонников — «клиентов», а позднее — и зависимых людей.

Однако, хотя накопление в руках отдельных семей или даже у отдельных лиц (соотношение в этих рамках групповой и индиви­дуальной собственности — вопрос особый, который будет рас­смотрен далее) и вело к зарождению частной собственности, противостоявшей собственности всего коллектива, условия для окончательной победы частнособственнических отношений могли создаться лишь в том случае и тогда, когда в сферу таких отно­шений оказалось вовлеченным важнейшее, основное средство труда — земля. До этого момента частная собственность неизбеж­но должна была оставаться в обществе подчиненной, а то и по­бочной формой собственности. Более того, сопротивление, оказы­ваемое ее становлению традициями родового и общинного кол­лективизма, о которых говорилось выше, делали ее неустойчивой и в определенной мере обратимой. Это и понятно: «частная соб­ственность как противоположность общественной, коллективной собственности,— указывал К. Маркс,— существует лишь там, где... внешние условия труда принадлежат частным лицам»³⁵. Иначе говоря, без появления частной собственности на землю, определяемой Марксом как монополия «известных лиц распоря­жаться определенными участками земли как исключительными, только им подчиненными сферами их личной воли» ³⁶, невозможно было превращение частнособственнических отношений в ведущие, т. е. в конечном счете — окончательное утверждение классового общества.

Становление частной земельной собственности по вполне по­нятным причинам встречало еще большее сопротивление в обще­стве, чем формирование такой собственности на другие виды ма­териальных богатств. Против нее действовали не только коллек­тивистские социально-психологические установки, но и прежде всего такой мощный объективный фактор, как сохранение соб­ственности общины на землю. Оно оставалось необходимостью, обусловленной в первую очередь уровнем развития производи­тельных сил общества к началу разложения первобытнообщинного строя: этот уровень, как уже говорилось, требовал определенной степени коллективизма при обеспечении условий для нормальной производственной деятельности (хотя отнюдь не обязательно не­посредственно в процессе материального производства).

В то же время коллективная собственность общины на землю выступала в качестве важнейшей формы социальной связи меж­ду членами этой общины. Замена данной формы связями иного типа, хотя и была неизбежна в общеисторическом смысле, требо-

вала немалого времени. Как раз поэтому, хотя с экономической точки зрения земельная собственность общины постепенно и ут­рачивала смысл, но вытеснение ее частной земельной собствен­ностью было очень длительным процессом и неизменно сопровож­далось яростной борьбой ³⁷.

Этнографические материалы показывают нам весьма широкий спектр переходных форм от общинной к частной земельной соб­ственности: от собственности вождей на Гавайях (носившей, од­нако, не индивидуальный, а корпоративный характер) до многих африканских обществ, где понятия земельной собственности, обособленной от собственности общины, не возникло до первых десятилетий XX в. Поэтому естественно, что появлялись в нема­лом числе как бы промежуточные формы, в которых первоначаль­но складывалась земельная собственность отдельных семей, про­тивостоявшая земельной собственности рода и общины.

Она распространялась в первую очередь на те земли, которые традиционно не рассматривались как принадлежавшие общинному коллективу. Разумеется, такими могли быть только новые для этого коллектива земли. Отсюда широко известные в обществах, находящихся на разных стадиях разложения первобытнообщин­ного строя, явления типа преимущественных земельных прав первопоселенцев, начавших обрабатывать те или иные участки, вольной заимки и им подобных. Характерно при этом, что, ска­жем, право первопоселения, как это во множестве случаев зафик­сировано этнографически, например у народов субсахарской Аф­рики, служило основой отнюдь не одних только ритуальных прав «хозяев земли». Оно обеспечивало верхушке первопоселенцев вполне ощутимые материальные выгоды: и как руководители об­щины, образовавшейся вокруг некогда осевшей в данной местно­сти семьи, и как «хозяева земли» в ритуальном смысле они по­лучали от членов общины более или менее регулярные подноше­ния практически со всех видов производственной деятельности, хотя размер таких подношений обычно бывал нефиксирован­ным ³⁸. Другими словами, здесь открывался достаточно эффек­тивный канал формирования отношений зависимости и эксплуа­тации, который в более отдаленной перспективе заканчивался уже классовой дифференциацией членов общинного коллектива.

Статус главы общины как распределителя прав на пользова­ние общинной землей служил одним из важных факторов, уси­ливавших имущественное расслоение вовсе не в одних только новопоселенческих коллективах. До тех пор пока основные хозяй­ственные угодья — пахотные земли, выгоны, охотничьи земли — продолжали считаться общинной собственностью, глава общины имел возможность получать материальную выгоду за счет подно­шений тех или иных семейных коллективов, заинтересованных в Получении прав на пользование более богатыми и плодородными землями. Понятно поэтому, что общинная верхушка все более

стремилась к полной монополизации распоряжения общинными землями, включая — что очень существенно — и придание такой монополии наследственного характера. Таким образом, самое со­хранение обычного для развитого родового общества порядка рас­поряжения общинной землей в потенции заключало в себе воз­можность превращения такого порядка в изменяющихся истори­ческих условиях в полную его противоположность, а общинных земель — в частную собственность.

Однако, по-видимому, гораздо более действенным средством разложения общинной земельной собственности и трансформации ее в частную был, так сказать, встречный процесс: стремление отдельных семей в составе общины окончательно закрепить за собой монопольное распоряжение выделенными им участками. Повышение общественной производительности труда делало такие обособленные коллективы все менее зависимыми от общины в производственном процессе. Именно здесь и пролегал, насколько можно судить, магистральный путь становления частной собст­венности на землю. Характерно при этом, что в земледельческих обществах сложение такой собственности на пахотные земли за­метно опережало по времени приватизацию пастбищных и про­мысловых угодий.

Сложение частной собственности на землю, как уже сказано, засвидетельствовано в этнографических материалах и в письмен­ных исторических источниках во множестве переходных форм и вариантов. На одном конце шкалы можно видеть меланезийцев большинства островов или некоторые народы Африки: у всех этих народов семья владеет общинной землей, только пока эта земля ею обрабатывается ³⁹. Но уже на части островов Меланезии, на­пример на Новой Каледонии, надельные земли сохранялись за семьей и в тех случаях, когда они не обрабатывались⁴⁰. Нако­нец, верхний конец шкалы представлен древними германцами, подробно изученными Ф. Энгельсом: здесь пашня фактически уже сделалась собственностью отдельных семей⁴¹. При этом су­щественное значение имело, несомненно, наличие достаточных площадей доступной для использования земли. Там, где ее было много, а средняя плотность населения оставалась невелика (как на большей части Тропической Африки), возможности появления групповой земельной собственности, противостоявшей общинной, были большими, хотя вовсе не обязательно реализовывались.

Форма коллективной собственности на землю дольше всего сохранялась у скотоводческих народов, ведших пастушеский или кочевой образ жизни. Однако по существу монополизированное родо-племенной верхушкой кочевников или пастухов право рас­поряжаться пользованием пастбищами и водоемами при руковод­стве кочеванием и выпасом скота также превращалось в разно­видность обособленной земельной собственности, хотя в па­стушеской и кочевой среде складывания частной собственности

на землю в столь ярко выраженных формах, как у земледельцев, обычно все же не происходило ⁴².

Нельзя, однако, забывать, что складывание частной земельной собственности завершалось, как общее правило, уже в классовом обществе. К тому же и эта собственность существенно отличалась от полной частной собственности, характерной для общества ка­питалистического, в том отношении, что любая докапиталистиче­ская частная земельная собственность всегда сохраняла ограни­ченный, более или менее условный характер (включая и воз­можность существования «двойной» земельной собственности, коїда один из собственников находился в зависимости от другого и им эксплуатировался) ⁴³. В этой связи представляется плодот­ворным предлагаемое А. Я. Гуревичем разграничение семейной и частной (точнее, видимо, «собственно частной») собственности на землю ⁴⁴. Тем не менее даже семейная собственность была начальным вариантом частной собственности, противополагав­шей себя собственности всего коллектива, общинной.

Развитие частнособственнических отношений не ограничива­лось, однако, как уже говорилось, таким противоположением групповой (включая и семейную) частной собственности собст­венности коллективной. Те же причины, которые вызвали к жиз­ни самое частную собственность — рост общественной произво­дительности труда, его разделение и парцелляция,— влекли за собой углубление противостояния и распространение его на внутрисемейный уровень. Такая тенденция стимулировалась и тем, что по мере становления производящего хозяйства приоритет в общественном производстве все более переходил к таким видам труда, которые с самого начала были по преимуществу мужски­ми: это относилось в первую очередь к пашенному (плужному) земледелию, скотоводству и металлургическому производству. К тому же именно эти виды деятельности были более тесно свя­заны с обменом, это оказывалось особенно важно, учитывая ту роль, какую обмен играл в подрыве коллективистских начал в экономике и в появлении частной собственности. В итоге воз­можность обособиться и стать единоличным главой самостоятель­ной хозяйственной ячейки оказывалась в техническом смысле реальной для любого трудоспособного мужчины. И именно этим определялась роль частнособственнических отношений в эволю­ции отношений семейно-родственных, а через них — и социальной структуры в целом. Появление частной собственности необходимо влекло за собой прогрессировавшее уменьшение размеров семей- Но-родственных коллективов: конечным пунктом такого развития столь же неизбежно оказывалась малая семья, в наибольшей сте­пени способная реализовать в своих структуре и функционирова­нии именно частнособственнические отношения. А это означало Принципиальный поворот в истории общественной организации человечества.