Становление первобытной истории как науки

История первобытного общества существует как самостоятель­ная отрасль исторической науки и как научная дисциплина не­многим более столетия — с 70-х годов прошлого века. Именно к этому времени сложились как научные дисциплины в современ­ном понимании этнография и археология, а открытия Ч.

Однако в процессе формирования новой исторической дисци­плины участвовала и еще одна составляющая. Историю перво­бытного общества, как она складывалась в странах Западной Европы — Великобритании, Франции, Германии, Дании, а позд­нее и в Северной Америке, отличала органическая преемствен­ность по отношению к развитию европейской философской мысли, в особенности философии эпохи Просвещения. С самого своего начала история первобытного общества была ареной борьбы ме­жду сторонниками научного прогресса и теми, кто изо всех сил старался сохранить в целости, в крайнем случае — слегка «подправить» библейские представления о ранней истории чело­вечества.

Но множественность научных дисциплин, па основе которых вырастала история первобытного общества, вовсе не означает, что в ее естественном развитии все они играли одинаковую роль. В самом деле, если археология не раз рассматривалась в иссле­дованиях по истории науки сама по себе — достаточно взглянуть, например, на библиографию, приложенную к последней книге Г. Дэниела «Сто пятьдесят лет археологии» то история перво­бытного общества до самого недавнего времени в такого рода публикациях рассматривалась по существу как составная часть этнографии (социальной/культурной антропологии) ². Существует не один десяток работ по истории этнографической науки, и сводных, и касающихся лишь отдельных ее аспектов или ее развития в тех или иных странах.

могли с известпьш основанием утверждать, что это-де «первая настоящая книга по истории первобытной истории» ³.

В этом отразилась важнейшая роль, которую сыграли (и про­должают играть) материалы этнографии в формировании исто­рии первобытности. Эта история практически с самого начала была неотделима от этнографического изучения неевропейских наро­дов, пребывавших на различных уровнях докапиталистического развития — доклассовых и раннеклассовых. Именно такие народы дали науке необходимый фонд сведений о социальной организа­ции, хозяйстве, духовной культуре — сведений, которые можно было бы использовать в качестве источника для реконструкции общественных организмов первобытности ⁴.

Впрочем, конкретные формы и способы такого использования были выработаны далеко не сразу: потребовалось, например, оп­ределенное время для осознания того, что современные доклас­совые общества могут рассматриваться лишь как аналоги, но не живые реликты первобытности. Попятно поэтому, что необходим был некий количественный порог накопления этнографических знаний и представлений для того, чтобы при сопоставлении этих знаний с данными археологии п эволюционной биологии человека могла сложиться сколько-нибудь целостная система взглядов по поводу истории первобытных обществ. Более или менее аналогичной была ситуация и в области археологии и био­логии. Поэтому справедливым представляется замечание М. Хар­риса о том, что некоторая степень сознательного пренебрежения междисциплинарными границами необходима для понимания то­чек зрения того периода, который предшествовал оформлению специальностей общественных наук⁵.

Исходя из этого, полезно будет вкратце рассмотреть, как же происходило накопление этнографических знаний в европейской науке. Оно началось в глубокой древности. Во всяком случае, по аналогии с формами накопления и передачи сведений о собствен­ном прошлом (действительном или легендарном) и об окружаю­щих человеческих общностях, отмеченными у самых отсталых современных пародов, можно с полным основанием предполагать наличие таких форм сбора и обработки информации и у наших далеких предков.

Эти различия стали особенно заметны после появления первых классовых обществ: по отношению к ним соседи, еще не пересту­пившие порог классового общества, неизбежно оказывались от­сталыми. Так было и в Двуречье, и в Нильской долине, и в античном мире. Правда, от древнейших обществ Двуречья пись­менных свидетельств об окружающих народах почти не сохрани­лось. Но в египетских текстах мы уже встречаем пусть очепь краткие, по все же сообщения о пародах, с которыми приходи­

лось иметь дело египтянам. А в источниках античных, как и древнекитайских, можно увидеть уже и систематизированные сведения о соседях. То, что члены развитых классовых обществ видели у соседей, оказывалось во многом непохожим на привыч­ные для них условия и явления, поэтому идея сравнения напра­шивалась сама собой.

Правда, такое сравнение всегда сопровождалось оценкой, которая столь же неизбежно бывала почти всегда отрицательной. Это особенно характерно для отношения античных и эллинисти­ческих авторов к «варварам», т. е. в сущности — ко всем народам, которые размещались за пределами сравнительно небольшой части бассейна Средиземного моря (поскольку, скажем, для гре­ка классической эпохи «варварами» были и члены других клас­совых обществ, например персы). И все же в таком сравнении объективно присутствовал и положительный момент: осознание некой несопоставимости общественных форм у народов, к кото­рым принадлежали сами наблюдатели, и у тех, чьи нравы и обы­чаи они описывали, заставляло задумываться над вопросами более общего характера, в частности искать «истоки» замеченных раз­личий. Конечно, в то время такие поиски не привели к сложению определенной системы представлений об общественной организа­ции соседей. Но все же именно авторы античного времени дали нам первые описания народов, у которых в пору контактов с ан­тичным миром существовал первобытнообщинный строй.

Неразрывность описания и осмысления хорошо видна уже на примере Геродота (484—425 гг. до н. э.). «Отец истории» не только нарисовал картину состояния общества у ливийцев, ски­фов, сарматов и других народов. Он рассказывает о явлениях, казавшихся эллину курьезными: плетеных круглых лодках у жи­телей Месопотамии (этот тип судов дошел до наших дней) и вооружении и снаряжении разных отрядов персидского войска, двигавшегося на Грецию, низкорослых обитателях внутренней Африки и существовании одинаковых обычаев при выборе невест у вавилонян и иллирийских энетов, еще не вышедших в то время из родового строя; счете родства по материнской линии у ликий- цев и элементах группового брака у массагетов и агафирсов и о многом другом ^β. И описывая все это, Геродот по необходимости задумывается над такими проблемами, как взаимодействие чело­века и окружающей его среды, возможность существования иных, нежели у греков, форм семейной организации и коллективных форм собственности, хотя ему не пришло в голову «приложить» увиденное к изучению прошлого самих эллинов.

Первый опыт такого приложения принадлежит младшему со­временнику Геродота — Фукидиду (ок. 460—400 гг. до н. э.). Во введении к «Истории Пелопоннесской войны» — так называемой «Археологии» — мы встречаем очень характерное высказывание, в котором присутствуют сразу две важнейшие идеи, пронизываю-

щие всю последующую историю этнографической науки: идея сравнения и идея эволюции. Говоря об изменениях в эллинской одежде по сравнению с прежними временами и сравнивая ее с одеждой современных ему азиатов, историк замечает: «Можно бы указать и многое другое в образе жизни древних эллинов, чем они походили на нынешних варваров» ⁷.

Греки не ограничились частными описаниями. Если Геродо­та при рассказе о ликийцах или вавилонянах занимали те или иные особенности их общественного устройства безотносительно к происхождению таковых⁸, то жившего одновременно с ним ве­ликого философа-материалиста Демокрита Абдерского (470— 380 гг.

Целостную концепцию общества мы находим и у Аристотеля (384—322 гг. до н. э.), правда, построенную на материале обще­ственных организмов одной лишь Эллады и применительно к ним, В его трудах мы встречаем уже один из главных тезисов совре­менной истории первобытности. Великий философ впервые поме­стил человека в естественноисторический ряд, подчеркнув в то же время, что именно общество, социальная среда выделяют его из этого ряда. Не чужда была Аристотелю и идея эволюции. Сама по себе совершенно правильная, она, однако, получила у него приложение, совершенно противоположное исторической действи­тельности. В основу своей концепции эволюции общества Аристо­тель положил расширенную (за счет включения в нее рабов), патриархальную семью. Из таких ячеек выросли, как он считал, сельские поселения эллинов, а затем и полис¹⁰. Мысль о семье как о первичной ячейке общества была воспринята позднейшей европейской наукой, для которой Аристотель вплоть до XVIII в. был едва ли не главным авторитетом. В итоге Аристотель объ­ективно оказался родоначальником «патриархальной теории», господствовавшей в исторической науке до самого появления трудов Л. Г. Моргана в 70-х годах XIX в.

В сложении взглядов Аристотеля и их обосновании сущест­венную роль сыграло небывалое расширение географического кругозора греков в результате походов Александра Македонского и создания его огромной империи. Накопление знаний об окру­жавшем античные и эллинистические общества мире продолжа­лось ускоренными темпами и в пору сложения Римской державы. Цезарь в «Записках о Галльской войне», Страбон в «Географии», Тацит в «Германии» — все они сообщали интересные сведения о «варварских» народах. И характерно при этом, что если греки более раннего времени описывали народы, жившие почти исклю­чительно к востоку или юго-востоку от Средиземноморья, то у

этих и современных им авторов акцент в немалой степени пере­носится на описание жителей Западной и отчасти Центральной Европы.

Дальнейшее расширение кругозора римского общества оказа­лось важным фактором в числе обусловивших появление первой в истории культуры целостной концепции эволюции человеческо­го общества, созданной Титом Лукрецием Каром (ок. 99—55 гг. до н. э.). В поэме «О природе вещей» мы находим сразу не­сколько плодотворных идей, которые в полной мере нашли при­знание и подтверждение лишь восемнадцать веков спустя.

Прежде всего это утверждение, что все развитие культуры было обусловлено в первую очередь материальными потребностя­ми человека («нуждой»). Далее Лукреций последовательно про­водит мысль о прогрессивном развитии человечества от дикого состояния к цивилизации по пути, отмеченному важнейшими изобретениями: использованием огня, созданием жилищ и одеж­ды.

Если в последнем отношении Лукреций не был первооткры­вателем (еще в V в. до н. э. мысль об эволюции человека от дикого состояния под воздействием материальных потребностей, как мы видели, высказал Демокрит), то совершенно оригинальна идея римского писателя о трех последовательных эпохах в раз­витии человеческой культуры в зависимости от материала, иэ ко­торого изготовляются орудия труда: камня, бронзы или желе­за ". Эта идея (примерно в то же самое время высказанная и в древнекитайской философии) в наши дни лежит в основе любой археологической периодизации истории человечества.

Все же концепция Лукреция осталась лишь гениальной до­гадкой, не имевшей непосредственного продолжения в научной традиции последующих веков. То же самое можно сказать и о догадках других авторов той эпохи. В целом античность и эл­линизм оставили человечеству в наследство, так сказать, контуры важнейших принципов научного метода исследования любых яв­лений, которые имеют отношение к истории человеческого обще­ства. Принципы эти, обобщенные, например, в недавней работе Ф. Вогета ¹², в полной мере приложимы и к формированию исто­рии первобытного общества как самостоятельной отрасли истори­ческой науки в дальнейшем ее развитии. Собственно, и сегодня они остаются эффективными при любом историческом исследо­вании.

Сама по себе идея эволюции человечества по восходящей ли­нии сохраняла свою привлекательность для ученых последующих поколений. Правда, на протяжении средневековья ее разрабаты­вали и формулировали почти исключительно арабоязычные ближне­восточные и североафриканские авторы. На первом месте сре­ди них стоит североафриканский историк Ибн Хальдун (1332— 1406). Ему принадлежала наряду с признанием прогрессивного

развития человечества первая попытка наметить важнейшие хозяйственно-культурные типы, которые складывались в ходе этого развития: собирательство; сельская, т. е. скотоводческая и земледельческая жизнь; городская культура ^f3. В Европе же общий идеологический климат, отмеченный полным господством церкви, которая со времен блаженного Августина настаивала на постоянстве и неизменности единожды сотворенного мира, был крайне неблагоприятен для любых попыток развития эволюцио­нистских взглядов.

Конечно, остановить накопление знаний об окружавшем срав­нительно высокоразвитые общества Средиземноморья и Ближнего Востока мире было невозможно. Такое накопление сведений об обществах, немалая часть которых находилась либо на разных этапах первобытнообщинного строя, либо переходила от послед­него к классовому обществу, продолжалось на протяжении всей средневековой эпохи. И если в Европе оно замедлилось, то для стран Востока, особенно вошедших в ареал мусульманской куль­туры, как раз в это время характерно максимальное решение географического и этнографического кругозора. Оно было связано с путешествиями многих сотен арабоязычных купцов, чиновни­ков, паломников; их впечатления об образе жизни, общественной организации и обычаях увиденных ими народов были зафиксиро­ваны в обширной арабской исторической и географической лите­ратуре. Эта литература сохранила нам достаточно подробные опи­сания народов Центральной и Восточной Европы, Средней Азии и Кавказа и особенно немалого числа народов и государств Тро­пической Африки. В последнем случае арабские сочинения оста­ются практически единственным нашим письменным источником для всего периода между VII и XV в.

В средневековом Китае тоже происходило накопление сведе­ний о соседних народах — обитателях Центральной и Юго-Восточ­ной Азии. Эти материалы, и арабские и китайские, составили весьма значительный по объему фонд, который с немалой поль­зой может привлечь в своей работе историк и этнограф.

Неверно было бы забывать и об европейских путешественни­ках этого времени в страны Востока. Это относится главным об­разом к купцам, но также и к официальным или полуофициаль­ным агентам папского престола или тех или иных европейских монархов. Достаточно упомянуть имена Джованни Плано Кар- пини, Гийома Рубрука, Марко Поло и нашего соотечественника тверского купца Афанасия Никитина.

Но все же только с началом эпохи великих географических открытий, т. е. со второй половины XV в.¹⁴, накопление этно­графических знаний в европейских странах приобрело такой раз­мах, который сделал возможным формирование фактической осно­вы для любых исследований первобытности. И дело здесь не толь­ко в небывалой по объему и темпам роста осведомленности

европейцев о неевропейских народах. Важно, что лишь сложение науки в современном понимании этого слова позволило собрать, а главное — систематизировать и осмыслить также и те сведения, что содержались в сочинениях восточных авторов.

Начиная с первых португальских плаваний вдоль западного побережья Африки, в особенности же после открытия Колумбом Америки, после того как Васко да Гама обогнул южную оконеч­ность Африканского континента, а Магеллан и его спутники со­вершили первое кругосветное плавание, все большее число наро­дов становилось известными европейцам и делалось доступным для изучения европейской наукой.

На протяжении XVI и XVII вв. европейцы обследовали боль­шую часть прибрежных областей Африки, огромные пространст­ва обеих Америк, главные острова Малайского архипелага. Гол­ландские мореплаватели открыли северное и западное побережья Австралии, Тасманию, Новую Зеландию. Русские первопроходцы, двигаясь на восток к Тихому океану, знакомились с сибирскими народами, открывали для себя новые формы быта и хозяйства.

Накопление новых знаний сопровождалось резким возраста­нием числа публикаций, содержавших этнографические описания неевропейских народов. Уже в XVI в. увидели свет труды Ж. де Барруша, Д. Лопиша и Ф. Пигафетты, X. д’Акосты, описания английских путешествии, составленные Р. Хаклюитом ^ιs. В XVII в. вышли «История государства инков» Гарсиласо де ла Веги, оригинальное издание и его переводы на нескольких евро­пейских языках «Описания Африки» О. Даннера ¹⁶и множество других сочинений. В этом столетии была начата серия описаний тех стран, где работали иезуитские духовные миссии. Изданные между 1610 и 1791 гг. 73 тома этих сообщений содержали бога­тейший материал о жизни многих «диких» народов, с которыми встретились европейцы в процессе расширения колониальных владений крупнейших держав Западной Европы.

С начала XVIII в. в общий фонд сведений о народах, сохра­нявших к тому времени первобытнообщинный строй, начали по­ступать данные о населении европейского и азиатского Севера на­шей страны, которые собирались в ходе целенаправленной и крупномасштабной деятельности как Российской академии наук (Первая и Вторая Академические экспедиции 1733—1743 и 1768— 1774 гг., давшие отечественной науке труды С. П. Крашениннико­ва, Г. Ф. Миллера, И. Г. Гмелина, П. С. Палласа, И. Г. Георги и других исследователей), так и отдельных администраторов, са­мым ярким примером которых был, пожалуй, В. Н. Татищев. В первой половине XIX в. эту традицию продолжили исследовате­ли русских владений в Америке — Л. Я. Загоскин, И. Е. Вениа­минов и др.¹⁷

Вторую половину XVIII в. ознаменовали несколько крупных европейских экспедиций в бассейны Индийского и Тихого океа­

нов. В ходе этих экспедиций была открыта большая часть Поли­незии, включая Гавайские острова; после открытия Дж. Куком восточного побережья Австралии стало возможным непосредст­венное знакомство европейской науки с аборигенным населением этого континента. Кук и его спутники, особенно Г. Форстер, ру­ководители других экспедиций — прежде всего Л. А. Бугенвиль и Ж. Ф. Лаперуз, оставили детальные описания виденных ими народов Океании ¹⁸.

Так к концу XVIII в. сложился тот фонд этнографических све­дений о народах, сохранявших к тому времени значительные эле­менты первобытнообщинного строя, который стал фактической ба­зой складывавшейся в первой половине XIX в. повой историче­ской дисциплины — истории первобытного общества.

Работа, которую мы можем рассматривать как первую попыт­ку описать общество, находившееся, говоря современным языком, па стадии развитого родового строя, была создана на основе мис­сионерских наблюдений. Это была книга французского иезуита Ж. Ф. Лафито (1670—1740) «Обычаи американских дикарей в сравнении с обычаями первобытных времен».

Книга Лафито ценна в нескольких отношениях. Во-первых, как уже сказано, это первый опыт целостного описания общества (в данном случае — гуронов и ирокезов). Во-вторых, Лафито впервые применил в пей сравнение наблюдавшихся им форм об­щественной жизни с теми, какие ранее были известны европей­цам по классической литературе. Это относится, в частности, к оценке им сходства форм управления обществом у индейцев и древних ликийцев ¹⁹и особенно — форм брака и системы терми­нов родства. Дав первое в европейской литературе детальное опи­сание того, что мы сейчас называем классификационной системой родства у индейцев, Лафито объяснял ею сообщения древних ав­торов о браках царей и жрецов древности, казавшихся европей­скому читателю того времени кровосмесительными ²⁰. Иначе гово­ря, Лафито стал основоположником сравнительного метода в евро­пейской этнографии.

Конечно, метод этот присутствует у него лишь в зародышевой форме, прежде всего потому, что сходство рассматривается им не как аналогия, а как свидетельство происхождения индейцев Северной Америки и народов классической древности и библей­ских, по выражению автора, «от одного и того же ствола» — d’une meme tige ²¹. И тем не менее «Обычаи американских дика­рей...» можно считать одним из прямых предшественников соб­ственно первобытноисторических исследований.

Было бы, однако, неверно сводить значение накопленных в ев­ропейской литературе сведений о первобытных народах к роли только источника фактического материала для таких исследова­ний, какими была книга Лафито или труды его младших совре­менников Ф. К. Шарлевуа и Ш. де Бросса ²². Дело в том, что

такого рода материалы довольно широко использовались в запад­ноевропейской — в первую очередь английской — философской публицистике, притом еще в середине XVII в. Британский исто­рик этнографической науки Т. Пеннимэн убедительно показывает влияние представлений о «дикарях» и о ранней истории челове­ческого общества в сочинениях таких английских философов, как Т. Гоббс и Дж. Локк ²³. Вместе с тем в их воззрениях уже фигурирует одна из главных идей, пронизывавших представле­ния о первобытности в XVIII в., в частности у деятелей француз­ского Просвещения: мысль о «дообщественном» состоянии чело­века и о сложении любых форм общественной организации в результате объединения таких изолированных индивидов на договорных началах для прекращения войны всех против всех.

У таких мыслителей XVI—XVII вв., как Ж. Бодэн, Т. Гоббс или Дж. Локк, интерес к истории возникновения отдельных обще­ственных институтов определенно преобладал над интересом к истории становления общества в целом. Можно отметить, что из институтов главное внимание привлекали к себе политические. Наступающий кризис феодального строя в Европе, обстановка в Англии в период революции и непосредственно после нее, ре­ставрация династии Стюартов и их окончательное свержение в 1688 г,— вот причины преимущественного интереса к проблемам государственной власти и ее основ.

Но затем в XVIII в. на первое место вновь выступают кон­цепции эволюции общественного развития, понимаемой как еди­ный целостный процесс.

Представление о прогрессивном развитии человечества в це­лом и отдельных его составных частей было характерно для ев­ропейского Просвещения — вне зависимости от того, относить ли это за счет влияния Лукреция, как делает, скажем, М. Хар­рис ²⁴, или за счет самостоятельного развития философской мыс­ли. Правда, внутри такого согласия наблюдалась довольно суще­ственная разница во мнениях по поводу первопричины такого развития, сводившаяся в конечном счете к разным ответам на во­прос: что лежит в основе — материальные потребности или ра­зум? Но самая идея прогрессивной эволюции никем на ставилась под сомнение, даже тогда, когда тот или иной мыслитель касал­ся проблемы несовпадения, говоря современным языком, прогрес­са научно-технического и нравственного.

С именем Ж.-Ж. Руссо и Д. Дидро связан, пожалуй, наивыс­ший расцвет теорий «благородного дикаря», развивавших уже упо­мянутую концепцию «дообщественного» состояния первобытного человека ²⁵. В представлениях о добродетельном дикаре, т. е. че­ловеке, не подверженном порокам, которые свойственны общест­ву собственников, классовому обществу, положительной оценки заслуживает, с точки зрения истории первобытного общества, мысль о том, что именно собственность не была извечно существо-

давшим институтом. Во всяком случае, собственность в тех ее формах, какие знали просветители. Иначе говоря, речь шла о том, что и собственность признавалась изменяющейся во времени и вместе с тем ясно понималось отличие ее форм в первобытности от того, что существовало в Европе XVIII в.

Но концепция «дообщественного» состояния человека в целом не могла считаться перспективной для развития истории перво­бытного общества. Наибольший интерес для последней представ­ляли труды другой группы мыслителей эпохи Просвещения — тех из них, кто в наибольшей степени приблизился к материали­стическим взглядам при объяснении истории человечества (хотя пи одного из них и нельзя назвать материалистом). Среди этих авторов особо следует выделить имена французов А.-Р. Тюрго и Ж.-А. Кондорсе и шотландцев А. Фергюссона и Дж. Миллара.

Общим в их взглядах было прежде всего то, что, создавая об­щую периодизацию истории человечества, они в ее основу клали эволюцию систем хозяйства и форм хозяйственной деятельности (хотя, скажем, Кондорсе считал подобную эволюцию ступенями «прогресса разума»). Уже у Тюрго (1727—1781) мы встречаем трехчленную систему развития общества: охотники и собиратели; далее в случае наличия пригодных видов животных — одомашни­вание последних и пастушеское хозяйство; наконец, земледелие. Среди деятелей французского Просвещения эту схему впервые упоминает Ш. Л. Монтескье, хотя, строго говоря, сходные мысли можно встретить еще у античных авторов.

Тюрго ясно видел связи между уровнем хозяйства и характе­ром социальной организации. Скажем, охотничье-собирательское хозяйство характеризует одновременно значительная этническая дробность. Излишки продукта и первый опыт порабощения себе подобных появляются на второй, скотоводческой стадии развития. А прибавочный продукт, разделение труда и устойчивое общест­венное неравенство возникают на уровне земледельческого хо­зяйства ^2g.

Эта же схема лежит в основе концепции А. Фергюссона (1723—1816). Он делил историю человека на те же три стадии — охотники, пастухи, земледельцы, но пошел дальше Тюрго в опре­делении социальных последствий различия хозяйственных форм. Признавая, что современные ему отсталые народы, известные по этнографическим описаниям, могут служить отражением истори­ческого прошлого народов европейских, он решительно предосте­регал исследователей от этноцентризма²⁷. Именно у пего стадии хозяйства получили названия дикости, варварства и цивилизации. При этом в числе важнейших отличительных черт варварства по сравнению с дикостью Фергюссон называет, наряду с переходом к производящим формам хозяйства, становление понятия собст­венности: дикарь не знает собственности, но варвар с нею уже знаком. Хорошо понимал шотландский философ и исторически

обусловленный характер форм власти в обществе, равно как и то, что роль такой важнейшей ячейки общества, как семья, сущест­венно изменялась при переходе от безгосударственного строя к государственности ²⁸.

Большую роль семьи отмечал Дж. Миллар (1735—1801); он впервые оценил ее значение как экономической единицы и ячей­ки культуры при передаче последующим поколениям, т. е. в со­циализации индивида. У него мы встречаем идею о связи между накоплением богатства и появлением частной собственности, с од­ной стороны, и установлением политического контроля над обще­ством — с другой. Правильно оценил Миллар и связь, существо­вавшую между накоплением богатства и появлением в обществе рабов; при этом он отметил возможность патриархального раб­ства на более ранних этапах развития. Иначе говоря, рабство в его схеме также рассматривалось как институт, способный к эво­люции.

Как и Фергюссон, Миллар догадывался, что накопление богат­ства и появление частной собственности стали возможными лишь на стадии производящего хозяйства. Но именно ему принадлежит мысль о том, что из особенностей хозяйственной деятельности вы­текают формы жилища, одежды или социальной стратификации, а также то, какой вид принимали формы «использования труда» (иначе говоря, формы эксплуатации), семейные и брачные отно­шения ³⁰.

В отличие от Фергюссона и Миллара создатель последней в «веке Просвещения» целостной теории эволюции общества Ж.-А. Кондорсе (1743—1794) самую эту эволюцию рассматривал как «прогресс разума». Однако кроме этой общей исходной посыл­ки, взгляды Кондорсе оказываются практически идентичными точке зрения его предшественников. Он точно так же делит ран­нюю историю человечества на три этапа: собирательско-охотни­чий, когда формируется общество; время становления скотовод­ства и земледелия; время «прогресса земледельческих народов вплоть до изобретения алфавитного письма» ³¹. Как и предшест­венники, он относит ко времени появления производящего хозяй­ства сложение имущественного неравенства и эксплуатации, воз­никновение знати и жречества ³². Но в то же время он глубже остальных авторов своего времени рассмотрел такие проблемы, как возможность стагнации в тех или иных общественных орга­низмах, как значение периферийных обществ для развития цент­ра, как соотношение эволюции разума и морали с развитием про­изводства ³³. Кондорсе подчеркивал важность «специализации», т. е. разделения труда, в общественном развитии, обращая внима­ние на ее связь с формированием частной собственности. И он же говорил о складывании в третьем периоде универсальной схемы трех классов: собственников; их слуг с семьями; рабов ³⁴.

Трехчленное деление истории человечества, сформулированное в трудах теоретиков Просвещения, сохранялось и в работах пер­вой половины XIX в., например во «Всеобщей истории культуры человечества» и «Всеобщей науке и культуре» немецкого уче­ного Ф. Г. Клемма (1802—1867) ³⁵. Здесь оно приобрело форму разделения на «дикость», «укрощенность» (Zahmheit) и «свобо­ду». Процесс развития культуры Клемм рассматривал как единое пелое. В общем, однако, его книги представляли ценность прежде всего как огромная сводка собранных к тому времени фактиче­ских данных, не случайно в первых работах Э. Тайлора широко использовались факты, почерпнутые из сочинений Клемма³⁶.

Высказанная еще в античности идея об эволюции человеческо­го общества по восходящей линии и прямо с нею связанное пред­ставление о глубокой древности истории человечества в первой половине XIX в. получили мощную поддержку после крупных открытий в археологии и биологии. Само /признание этой идеи означало вызов освященной авторитетом церкви и идущей от ран­него средневековья культурной традиции библейской хронологии. За исключением очень немногих ученых, подавляющее большинст­во образованной публики в европейских странах возводило про­исхождение человека к формам, какие были изложены в Священ­ном писании. Еще в середине XVII в. архиепископ армагский Дж. Ашер «установил» на основании данных о продолжитель­ности жизней библейских патриархов дату сотворения мира: 4004 г. до н. э. Дальнейшие изыскания теологов дали даже «точ­ную» дату — 23 октября этого года ³⁷. При всей смехотворности подобных вычислений с сегодняшней точки зрения они были пол­тора столетия назад весьма авторитетны, составляя, например, в Великобритании неотъемлемую часть истэблишмента в идео­логии.

К началу XIX в. в Европе было накоплено уже довольно большое количество археологических находок разного рода. При обнаружении каменных орудий довольно рано высказывалось мнение, что принадлежат они древним людям; так, например, обстояло дело с мегалитическим могильником в Кошереле во Фран­ции, раскопанным еще в 1685 г. В подтверждение такого взгляда на вещи приводили соображения о наличии сходных каменных орудий у американских индейцев начала XVIII в.

Подобного рода находок было немало, естественной была по­пытка как-то их классифицировать. Эту попытку предпринял датский ученый К. Ю. Томсен (1778—1865), ставший в 1816 г. руководителем Национального музея древностей в Копенгагене. Он в сущности реализовал в музейных коллекциях идею Лукре­ция, который располагал комплексы сходных орудий в соответст­вии с их ведущим материалом: камнем, бронзой (или медью) и железом³⁸. При этом логической основой классификации Томсе­на служила лишь технологическая последовательность: никакой

попытки установить хронологию орудий эта классификация не содержала. Это, однако, никак не умаляет заслуги создателя пос­ледней, и Г. Дэниел справедливо защищает работу Томсена от обвинений в неоригинальности ³⁹.

Выводы Томсена, изложенные в опубликованном в 1836 г. путеводителе по Национальному музею ⁴⁰, развил и расширил его ученик и преемник Й. Ворсо (1821—1885). Ворсо, во-первых, на основе различий в погребениях бронзового века (разный ин­вентарь, разные обряды захоронений) фактически создал метод относительной хронологии в датировке памятников. Во-вторых, он показал возможность использования археологических материалов для создания гипотез об этнических, в частности миграционных, процессах древности. Ворсо отрицал возникновение индустрии бронзы на территории Дании в результате постепенного развития индустрии каменной, а полагал, что бронзовые орудия появились здесь в результате «вторжения» ⁴¹какого-то иного, нежели созда­тели этих каменных орудий, народа.

Следующим этапом в демонстрации тех возможностей, какие открывает классификация по материалу орудий в деле рекон­струкции прошлого, стали работы шведа С. Нильссона (1787— 1887). В 1834 г. в очерке истории охоты и рыболовства в Скан­динавии, помещенном в качестве приложения к исследованию о скандинавской фауне, этот ученый предложил концепцию четы­рехчленного деления эволюции человеческого общества — от охо­ты и собирательства к нации, т. е. развитому производящему хозяйству ⁴². Детальная разработка этой концепции была дана не­сколькими годами позднее в работе, посвященной древним обита­телям Скандинавского полуострова. Схема Нильссона включала: «дикость», т. е. охотничье-собирательское и рыболовческое хозяй­ство, номадизм (т. е. кочевое скотоводство), земледелие и «нацию» с высокоразвитым производящим хозяйством, разделением труда и чеканкой монеты⁴³. Такое членение истории, на первый взгляд, отличалось от схемы, например, Кондорсе, лишь выделением ско­товодства в особый этап. Но впервые членение предполагалось на основе сопоставления археологических и этнографических мате­риалов, ставших к тому времени известными науке, и притом на первом месте среди критериев здесь стояла археологическая клас­сификация Томсена.

Таким образом, в 30-е годы прошлого века уже появились первые предпосылки того, что в наши дни Г. Дэниел обозначил словами «археологическая история первобытности» ⁴⁴. Однако сами по себе эти теории не рассматривались как противоречащие библейской хронологии; ведь гипотетически все три века — камен­ный, бронзовый и железный — вполне можно было вписать в те шесть тысяч лет, которые отводились истории человека по этой схеме. Поэтому реальная возможность утвердить представление о неизмеримо большей древности человеческого общества появи-

лась лишь после того, как библейская хронология была опро­вергнута первоначально в геологии.

Здесь таким рубежом стал выход в свет книги крупного анг­лийского геолога Ч. Лайелла «Принципы геологии» в начале 30-х годов прошлого века ⁴⁵. Для истории первобытного общест­ва особое значение имело то, что Лайелл практически опроверг креационистские взгляды во всех областях знаний — от собствен­но геологии до истории. После его работ уже ни один серьезный ученый не мог говорить о сотворении мира за шесть рабочих дней. А это придавало совершенно новую убедительность тем палеоли­тическим находкам, которые к этому времени во все большем чис­ле стали появляться в европейских музеях и научных учрежде­ниях.

Особо значительны среди них были те, которые обнаружили на рубеже 20—30-х годов Дж. Мак-Инери во время раскопок в Кент­ской пещере неподалеку от курорта Торке в юго-западной Анг­лии, П. Шмерлинг — в пещерах Анжиуль близ Льежа и Ж. Буше де Перт — в речных отложениях Соммы возле Аббевиля (соответ­ственно 1824—1829, 1833 и 1837 гг.). Во всех этих случаях были обнаружены костяки человека и животных давно вымерших ви­дов, в частности шерстистых носорогов и мамонтов, а также ка­менные орудия. При этом если первые находки Буше де Перта находились в переотложенном состоянии, то в раскопках Мак- Инери и Шмерлинга стратиграфия оказалась ненарушенной.

Наибольшую последовательность из этих трех исследователей проявил Буше де Перт (1788—1868). В 1838 г. он выступил в Аббевиле с докладом, в котором отнес обнаруженные при рас­копках грубые каменные орудия к человеку древнейших времен. Предположение вызвало яростную оппозицию в ученом мире, не говоря уже о широкой читающей публике. Находки Шмерлинга не привлекли сначала особого внимания, а результаты работ Мак-Инери были опубликованы только после его смерти ^4e-47. Буше де Перт, невзирая на неблагоприятные отклики, продолжал исследования, отстаивая справедливость своего первоначального вывода. Немалую роль в окончательном торжестве его точки зре­ния сыграло то обстоятельство, что при дальнейших раскопках он смог обнаружить орудия и костяки в непереотложенных слоях. И все же потребовалось больше 20 лет, чтобы взгляды ученого по­лучили признание: лишь после того как в 1859 г. раскопки Буше де Перта около Аббевиля посетили несколько крупнейших геоло­гов и археологов того времени, в том числе Ч. Лайелл, Дж. Пре- ствич, Дж. Эванс, их свидетельства сделали мнение французского исследователя общепризнанным, во всяком случае для большин­ства.

Именно Буше де Перту принадлежала впервые в науке поста­новка вопроса о первобытном обществе как едином целом. В кни­ге, изданной в 1860 г., он рассуждает следующим образом: если

древний человек, которому принадлежали найденные в раскопках орудия, смог их изготовить, то он вполне мог бы создать и дру­гие. А если он это мог, то, по всей вероятности, эти другие орудия и были им изготовлены. Но в таком случае, подчеркивает Буше де Перт, этот человек, «как и мы», имел семью, говорил и т. и.⁴⁸ Развивая эту мысль, он отмечает, что человек, имея все это, несомненно, мог мыслить, говорить и трудиться ⁴⁹. Следова­тельно, было возможно существование первобытной культуры как чего-то целостного.

Итак, с работами Буше де Перта археология вплотную подо­шла к такому этапу, на котором ей требовалось сотрудничество с этнографией, для того чтобы можно было воссоздать сколько-ни­будь полную картину первобытного общества. Ведь уже в то вре­мя было ясно, что археологический материал может дать богатые сведения о материальной культуре, гораздо меньше — об обще­ственной организации и культуре духовной и практически ниче­го — относительно семейной организации.

Археологические доказательства глубокой древности человека, полученные в первой половине XIX в., непосредственно сомкну­лись с тем переворотом в развитии биологической науки, которым отмечен этот период и который связан с именем Ч. Дарвина (1809—1882). Вовсе не случайно дата выхода в свет его книги «Происхождение видов путем естественного отбора» — 1859 і.⁵⁰— рассматривается многими историками этнографической науки как тот хронологический рубеж, который положил начало современ­ным этнографии и антропологии ⁵¹.

Конечно, Дарвин не был первым, кто поставил человека в об­щую схему животного мира. Такого рода мысль была, как мы ви­дели, уже у Аристотеля. Определенным шагом в этом направле­нии была и биологическая классификация К. Линнея, хотя он и оставался сторонником божественного акта творения. А в самом начале прошлого века Ж. Б. Ламарк (1744—1829) ⁵²впервые ясно сформулировал мысль об изменчивости вида и о сложных взаимосвязях, существующих между видом и окружающей сре­дой ⁵³.

Между тем накопление археологического материала приноси­ло неоспоримые доказательства того, что человек ископаемый существенно отличается от современных людей. Таковы были, на­пример, обнаруженные в долине Неандер, неподалеку от Дюссель­дорфа, костные остатки человекоподобного существа. Для состоя­ния науки того времени, да и для общего идейного климата, до­вольно показательно, что когда эти остатки, найденные в 1856 г., два года спустя были опубликованы Д. Шафхаузеном, его предположение об их принадлежности «одному из древней­ших обитателей Европы» было поначалу дружно отвергнуто. Оппоненты заявили, что находка относится отнюдь не к древнему человеку, а просто к патологическому индивиду.

Собственно историю биологической эволюции человека Дарвин рассматривает в книге «Происхождение человека и половой отбор» (вышла в свет в 1871 т.) “. Если в его первой книге была изложена последовательная и строго проведенная концеп­ция прогрессивного развития биологических форм в ходе их непрерывного приспособления к условиям окружающей среды и борьбы за существование, то в «Происхождении человека» эти выводы проецируются на биологическое развитие человека.

Сам Дарвин прекрасно понимал, что в результате его теории «будет брошен свет на происхождение человека и его исто­рию» ⁵⁵. И логические выводы из его концепции были сделаны сразу же в работах К. Фогта (1862) и особенно Т. Гексли («Мес­то человека в природе», 1863) ^5δ.

Применив общую теорию, разработанную Дарвином, к чело­веку как биологическому виду, Гексли на основании имевшихся к тому времени в науке анатомических материалов проследил несомненные родственные связи человека с человекообразными обезьянами. Последних он рассматривал как непосредственных предков Homo sapiens, как те низшие формы, из которых в процессе эволюции возник этот вид⁵⁷. Дарвин в «Происхожде­нии человека» значительно углубил аргументацию своего после­дователя; он, в частности, опроверг представление о современ­ных обезьянах как прямых предках человека. Но с основной идеей книги Гексли, непосредственно вытекавшей из теоретических установок Дарвина, последний был вполне согласен ⁵⁸.

Таким образом, теоретическое открытие Дарвина создало основу для решения важнейшей проблемы физической антропо­логии и первобытной истории — проблемы антропогенеза, а так­же — давало обоснование попыткам реконструкции первобытной истории на базе археологических находок.

Нетрудно видеть, что как теория Дарвина, так и все суще­ствовавшие к 60-м годам прошлого века классификации архео­логических находок строились на признании (часто молчаливом) важнейшей научной идеи — идеи эволюции, притом эволюции по восходящей линии. В этом отношении европейская наука имела к середине XIX в. достаточно богатую традицию. В то же время теория Дарвина внесла существенный вклад в развитие одной из главных идей, на которых строилась складывавшаяся новая историческая дисциплина,— представления о принципиальном единстве человечества вне зависимости от расовых и географи­ческих различий. Отсюда логически следовала мысль о сравни­мости различных человеческих обществ, а значит, и о возможно­сти использования данных по современным задержавшимся в своем развитии народам для реконструкции картины первобыт­ного прошлого всех народов вообще.

Одна из самых ранних формулировок этого принципа содер­жалась р шеститомном труде Т. Вайпа (1821—1864) «Антропо­

логия первобытных пародов» ⁵⁹. Марбургский исследователь исходил из двух основных теоретических посылок. Это, во-пер­вых, мысль о единстве в человеке двух начал — биологического и социального, и во-вторых, утверждение о единстве человече­ства, вытекающем из одинаковых способностей любого народа к развитию культуры⁰⁰. Эти положения Вайца легли в основу все­го последующего развития эволюционистского направления и в этнографии, и в первобытной истории.

Строго говоря, Вайц не был пионером, когда говорил о пси­хологическом единстве человечества. Мысль эта впервые была высказана А. Бастианом (1826—1905) в его трехтомном труде «Человек в истории», а затем развивалась во многих последующих его работах ⁶¹.

Мысль о единстве человечества и его культуры, а следова­тельно, и о сравнимости разных культур как в синхронном, так и в диахронном планах, пронизывает все работы о ранней исто­рии человечества, которые выходили в свет в 60-х годах прош­лого века. Очень ярко отразил это представление, например, крупнейший французский археолог того времени Г. Мортилье (1821—1898). Свой путеводитель по собранию первобытных ору­дий, экспонированному на Всемирной выставке 1867 г, в Париже, он заключил такими словами: «Итак: закон прогрессивного раз­вития человечества; закон сходного развития; глубокая древ­ность человека — таковы три факта, которые ясно, четко и неоп­ровержимо выявляются в итоге только что проведенного ознаком­ления с экспозицией» ⁰².

Осознание этих трех законов легло в основу нового научного метода, зародившегося в 60-е годы, — метода построения типо­логических рядов орудий, древнейших и современных, принадле­жавших неевропейским народам, сохранявшим значительные пережитки первобытнообщинного строяЛ Созданный О. Лейн-Фок­сом (впоследствии — О. Питт-Риверс), этот метод стал мощным оружием в руках историков первобытного общества. Им широко пользовались и сам Питт-Риверс и многие другие ученые.

Следует, однако, сказать, что именно в пору увлечения пост­роением типологических рядов была незаметно совершена весьма серьезная ошибка. Она сводилась к представлению о современных исследователю отставших в своем развитии народах как о вполне идентичных первобытным народам прошлого. Как писал Питт- Риверс, эти народы рассматривались как «живая иллюстрация, подлинно (bona fide) представители первобытного общества» ^β,. Прямое перенесение археологических категорий на отставшие общества середины XIX в. принимало порой форму непосредствен­ного приравнивания того или иного общества к палеолитическим или неолитическим обществам (после того как эти термины были введены в употребление для обозначения разных этапов разви­тия каменной индустрии Дж. Леббоком в 1865 г. ^β4).

Идея о сравнимости разных культур наравне с представлением о глубокой древности человечества имела острый смысл в общей идейной обстановке середины XIX в. В самом деле, сторонники библейской хронологии пытались спасги ее авторитет, утверждая, будто современные им отсталые общества стали таковыми в ре­зультате деградации некогда высоких цивилизаций, сотворенных божественным провидением, деградации, бывшей следствием тех или иных природных катастроф, скажем, всемирного потопа⁶⁵. Поэтому опровержение утверждений о деградации занимало не­малое место в работах крупнейших историков и этнографов 60—70-х годов.

С естественнонаучной точки зрения решающий удар этой теории нанес Ч. Лайелл. Исходя из представления, что люди, создавшие каменные орудия, были современниками вымерших видов животных, эволюция которых до нынешних форм потре­бовала бы десятков тысяч лет, он предположил, что люди эти были в умственном отношении ниже людей современного вида и тоже должны были эволюционировать. Что же касается Египта (который чаще всего выдавали за образец высокой культуры, в иных районах мира подвергавшейся деградации), то в геологи­ческом отношении египетские памятники оказались очень моло­дыми и совершенно несопоставимыми с каменными орудиями, обнаруженными к тому времени в разных местностях Европы⁶⁶.

Отношение передовой исторической и этнографической науки той эпохи к теории деградации в общеметодологическом смысле определеннее всего сформулировано в «Происхождении куль­туры» британского исследователя Э. Б. Тайлора (1832—1917). Надо сказать, что место этого крупнейшего ученого в становле­нии истории первобытного общества как самостоятельной отрасли исторической науки определяется не столько его непосредствен­ным вкладом в изучение первобытности (как раз в этом отноше­нии он ограничился в основном проблемой происхождения рели­гии, каковую выводил из «первобытного анимизма»), сколько тем, что именно в трудах Тайлора мы видим в наиболее полной форме основные теоретические посылки доморгановской истории перво­бытного общества.

«Прогресс, деградация, пережиток, возрождение, модифика­ция,—говорит Тайлор,—все это способы связи, которая соеди­няет вместе сложную сеть цивилизации» ⁶⁷. Но разные «способы» для него отнюдь не равноценны: «насколько история способна служить нам критерием, прогресс первичен, а деградация вто­рична; культура должна быть достигнута до того, как ее воз­можно станет утратить» ⁶⁸. А пережитки, которые Тайлор опре­делил как то, что «остается как доказательства и примеры более древнего состояния культуры, из которого развилось более новое», показывают исследователю путь, пройденный цивилизацией. По­следовательный эволюционист, Тайлор прекрасно понимал, что

эволюционируют и сами пережитки, изменяясь и внешне и функ­ционально ⁶⁹.

Тайлор широко пользовался методом типологических рядов, именно он подробно обосновал применение этого метода к мак­симально широкому кругу явлений культуры¹⁰. Именно он осо­бенно четко и выразительно сформулировал принцип сравни­мости явлений культуры: «Такое же развитие культуры, какое происходило в пределах наших знаний, имеет место и вне этих пределов; и на ход его не влияет, располагали ли мы при этом наблюдателями или нет». И здесь же изложен, по определению Тайлора, «фундаментальный принцип» этнографического исследо­вания: «По известному историческому развитию мы можем вполне справедливо судить, каково было развитие доисториче­ское» ¹¹.

Симптоматичным для развития истории первобытного общества как научной дисциплины было появление в 60-е годы прошлого столетия сразу нескольких крупных работ, в которых содержались попытки анализа развития общественных институтов с древней­ших времен. В 1861 г. вышли в свет книги Г. Мейна и Й. Ба- хофена, в 1865 г.— Дж. Мак-Леннана и Дж. Леббока, в 1870 г.— вторая работа Леббока. Главное место в этих исследованиях за­няли родственные отношения и формы семейной организации. Хотя надо сказать, что за исключением Мак-Леннана, указанные выше исследователи имели в виду рассмотреть генезис прежде всего правовых и политических систем. Отсутствие у известных тогда «первобытных» народов целого ряда социально-политиче­ских институтов, привычных для европейца XIX в., с одной сто­роны, толкало к попытке воссоздать картину их возникновения, а с другой — складывалось интуитивное понимание того, что не­которые функции многих из этих институтов должны были ВЫПОЛ­НЯТЬ родственные отношения и семейная организация.

Для всех этих трудов было характерно, что их авторы исхо­дили из молчаливого представления об изначальном коллективиз­ме первобытного общества. Правда, в большинстве случаев под первичным коллективом мыслилась семья, притом семья патриар­хальная, известная еще со времен Аристотеля, а затем — по римскому праву и по формам семейной организации в буржуаз­ной Европе. Тем не менее самое отрицание «дообщественного» состояния человечества было несомненным прогрессом в сравне­нии с руссоистскими теориями.

Очень четко сформулировано это представление в книге Г. Мейна (1822—1888). Древнее общество, подчеркивает он, это не собрание индивидов, но «агрегат семей». А поскольку «кор­порация никогда не умирает», первобытное право считает ее вечной и неистребимой. Само по себе представление о первобыт­ном обществе как о системе коллективов (Мейн говорит о систе­ме концентрических кругов — семья, род, племя ⁷²) безусловно

правильно. Однако в схеме Мейна в роли первичной ячейки вы­ступает семья патриархального типа («объединенная семья»); она предшествует роду, места и значения которого в истории первобытности Мейн не понимал. Еще менее оказался он спосо­бен понять поздний характер отцовского рода, который для него оставался единственной формой родовой организации; К. Маркс подчеркивал, что Мейну были неизвестны материнский род и материнское право⁷³.

Семья как первичная ячейка общества рисовалась Мейну в форме «циклопической», т. е. основанной на абсолютной власти отца. Связующим принципом служила в ней patria potestas, т. е. власть старшего мужчины, родство же признавалось лишь агнатное. Нетрудно видеть, что в анализе истории семьи Мейн основывался почти исключительно на библейских материалах и на римском праве да еще на некотором знакомстве с совре­менными ему формами индийской патриархальной семьи и на довольно неопределенной ссылке на «индоевропейские народы вообще» ⁷⁴. Антиисторизм и юридический формализм этих взглядов также подвергались острой критике со стороны К. Маркса⁷⁵.

Имя Мейна обычно связывается с открытием закономерного перехода от кровнородственных связей как основного вида социальных связей к территориальным⁷⁶. Вместе с тем не ли­шена резона и точка зрения Р. Лоуи, полагавшего, что англий­ский ученый обнаруживал порой большое чувство историзма⁷⁷.

Дело в том, что Мейн вовсе не ограничился утверждением о смене кровнородственных связей территориальными. К тому же он не абсолютизировал эту смену, так как имел в виду только «политическое» функционирование общественного организма, т. е. отношения власти и властвования. Мейн правильно оценил значение искусственно создаваемого родства, его он рассматривал как первую в истории человечества правовую фикцию, а глав­ное — первым обратил внимание на то, что на ранних этапах развития именно в категориях фиктивного родства выражались и территориальные связи в обществе ⁷⁸.

Ошибочных взглядов на историю семьи Мейн держался в течение всей своей научной деятельности. Он решительно воз­ражал Моргану и Мак-Леннану, считавшим, что материнский род и материнское право предшествовали отцовским, причем пытал­ся опираться на авторитет Дарвина⁷⁹.

В 1861 г. была опубликована работа Й. Бахофена (1815—1887) «Материнское право» ^so. Точка зрения швейцарского исследова­теля оказалась диаметрально противоположной господствовавшей в то время в науке «патриархальной теории» семьи, хотя Ба- хофен пользовался тем же кругом источников, что и его оппонен­ты,— прежде всего классической литературой, реального этно­графического материала он практически не касался.

Схема Бахофена начинается стадией промискуитета, которую он обозначил термином «гетеризм». Затем следовала стадия «гинекократии», т. е. материнского права, которую позднее сме­нил «патриархат», т. е. господство отцовского права. Однако концепция Бахофена была насквозь идеалистична в объяснении причин эволюции форм семейной организации.

В самом деле, переход от гетеризма к материнскому роду объяснялся тем, что неупорядоченные половые сношения оскорб­ляли женскую стыдливость; именно поэтому женщины будто бы и создали семью и брак, изобрели религиозные верования и превратили себя в символ плодородия через понятие «теллури­ческой праматери». В свою очередь смена материнского права отцовским была вызвана вытеснением теллурических божеств астральными, каковые воспринимались как идеальное правовое отношение между отцом и сыном. Таким образом, причинами раз­вития семьи оказывались факторы чисто идеальные, материаль­ные же условия существования и функционирования тех или иных форм семьи не затрагивались вообще. Все это, пожа­луй, дает определенные основания современному историку для того, чтобы оценить теорию Бахофена как «одну из самых безумных» в развитии этнографии ⁸¹. И тем не менее во взгля­дах Бахофена заслуживает внимания, помимо интуитивно пра­вильно понятой последовательности смены форм рода, еще и то, что свою схему он понимал как нечто универсальное: через ста­дии гетеризма, материнского и отцовского права прошли, по мнению исследователя, все народы земли.

Шотландский адвокат Дж. Мак-Леннан (1827—1881) незави­симо от Бахофена пришел к сходным взглядам на развитие се­мейной организации, хотя и обосновал их по-другому. Ему же принадлежит заслуга введения в науку таких фундаментальных понятий современной этнографии, как эндогамия и экзогамия, хотя и без правильного их объяснения⁸².

По схеме Мак-Леппана (который в отличие от Бахофена пользовался сравнительно богатым этнографическим материа­лом) , семья прошла в своем развитии те же три ступени — от промискуитета через материнское право к отцовскому праву. Обоснование происхождения семьи хотя и представляется в общем более реалистичным, нежели у Бахофена, все же скорее умозрительно, чем связано с данными этнографии. Мак-Леннан исходил из того, что превращение первоначальных тотемических stock groups в экзогамные матрилинейные группы вызывалось недостатком женщин, который в свою очередь вытекал из обычая умерщвлять новорожденных девочек. Отсюда следовали, по Мак-Леннану, два возможных результата: либо захват женщин в других человеческих группах, т. е. экзогамия, либо же полиан­дрия.

В последнем случае также возможны два варианта: мужья

могут быть либо соплеменниками, либо братьями (соответственно наирский и тибетский случаи).

Мак-Леннан неосновательно преувеличивал значение и всеобщ­ность полиандрии в истории форм семьи, и на это сразу же обратили внимание современники, в частности Леббок⁸³. Но именно в теории Мак-Леннана мы впервые встречаемся с четким разграничением матри- и патрилокального брака, притом из раз­личия между ними выводится матрилинейный или патрилиней­ный характер общества. При экзогамии, рассуждает Мак-Леннан, равно как и при тибетской форме полиандрии, женщина живет вместе с родней мужа (или мужей), т. е. оказывается в боль­шей или меньшей степени подчинена мужчине. А при наирском варианте брака счет родства возможен лишь по матери, отсюда ведет свое начало материнское право.

Следует сказать, что Мак-Леннан в значительной степени пред­восхитил и нынешние споры о правомерности выделения племени как особой стадиальной формы социальной организации, особенно оживленные в американской антропологии. Правда, для него самого подобный вопрос не возникал, но именно Мак-Леннан обратил внимание на то, что ирокезы, данными о которых ши­роко пользовался Морган, когда создавал свою концепцию перво­бытного общества, представляют пример поздней социальной организации ⁸⁴.

Представление о групповых формах брака было свойственно и взглядам Дж. Леббока (1834—1913), который рассматривал «общинный» (communal) брак в качестве самой ранней формы брачных отношений, из которой впоследствии через похищение женщин развилась экзогамия.

Место Леббока в становлении истории первобытного общест­ва как самостоятельной научной дисциплины заключается преж­де всего в том, что, будучи крупным археологом, он немало сде­лал для дальнейшей систематизации известного к тому времени археологического материала. В частности, как уже говорилось, Леббок предложил разделение каменных орудий на палеолитиче­ские или неолитические по наличию шлифовки или ее отсутст­вию — схему, семью годами позднее детально разработанную Г. Мортилье ⁸⁶.

Леббок не остался в стороне и от попыток реконструировать историю религиозных верований человека, начиная с «атеизма», т. е. безрелигиозной стадии развития, и заканчивая христианст­вом, в котором «религия сливается с нравственностью» ⁸⁷. Ха­рактерно, что религия у него полностью отделена от социальной структуры. Это не должно нас удивлять, коль скоро первопричи­ной развития цивилизации Леббок считал именно развитие идей ⁸⁸.

Следует сказать, что во взглядах Леббока особенно ярко об­наруживалась противоречивость, какой были отмечены взгляды

крупнейших британских историков первобытности, сформировав­шихся как ученые в викторианской Британии в доморгановский период. Противоречивость эта столь очевидна, что, скажем, Г. Дэниел посвятил специальную главу «викторианцам и перво­бытной истории», а Р. Лоуи именно Леббока подверг жесто­чайшей критике ⁸⁹. В основе их идей лежала этноцентристская установка, в соответствии с которой викторианская Британия представлялась наивысшим результатом эволюции человеческого общества, а британский подданный этого времени — образцом «цивилизованного человека». Правда, крупнейшие ученые того времени решительно отвергали расистский подход к изучению со­временных им неевропейских народов, сохранявших в той или иной степени первобытнообщинный строй (в качестве примера можно назвать такого крупного исследователя, как Э. Тай- лор) ⁹⁰. Но и эти ученые молчаливо приняли тезис о том, что современные им «дикари» не только в социально-культурном от­ношении, но и биологически находятся на более низкой ступени эволюции, чем средний британец.

Собственно говоря, речь идет о неисторичности самого под­хода. Это хорошо подметил М. Харрис, когда писал, что викто­рианцы полагали, «будь они сами воспитаны среди лондонской бедноты или среди готтентотов, они бы тем не менее вели себя как викторианские джентльмены» ⁹¹. Британские исследователи в рассматриваемое время играли едва ли не самую активную роль и в изучении первобытных институтов, и в современной им этно­графии, поэтому эти «грехи» викторианского мировоззрения до­вольно ощутимо сказывались на общем уровне работ по истории первобытного общества.

Таким образом, западноевропейские этнографические и ар­хеологические исследования 60-х годов прошлого века подготови­ли почву для перехода истории первобытного общества на каче­ственно новую ступень: к попытке создания целостной материа­листической концепции первобытности. Этот шаг сделал амери­канский ученый Л. Г. Морган.

В завершенном виде концепция Моргана изложена в книге «Древнее общество» (1877 г.)⁹². Предшествующие работы —от первых статей конца 40-х годов, составивших позднее основу «Лиги ирокезов» ⁹³, до изданной в 1871 г. книги «Системы род­ства и свойства человеческой семьи» ⁹⁴— могут рассматривать­ся как подготовительный этап в работе над этим главным тру­дом. Сам Морган рассматривал «Древнее общество» как своего рода второе, расширенное издание «Систем родства и свойства». Что же касается последней крупной работы Моргана — книги «Дома и домашняя жизнь американских туземцев» ⁹⁵, то она бы­ла задумана как заключительный раздел «Древнего общества», в виде первой главы в нее включено сжатое резюме основного содержания последней,

Заслуга Моргана состоит прежде всего в том, что он сумел по­строить целостную концепцию развития человеческого общества с древнейших его стадий до формирования первых государств и не только построить, но и в немалой степени обосновать ее ог­ромным полевым материалом. Материал этот собирал как сам Морган, так и привлеченные им многочисленные наблюдатели. Если собственные наблюдения исследователя относились исклю­чительно к североамериканским индейцам, то благодаря связям со множеством корреспондентов в различных частях земного шара — в Австралии, Полинезии, Индии и др.— он располагал обширной фактической основой как для сравнительного изуче­ния важнейших общественных институтов у разных народов, так и для воссоздания картины того, как происходила эволюция об­щества на этом, самом продолжительном, отрезке его истории.

Важнейшим открытием Моргана и центральным пунктом его концепции стало понятие рода как специфической формы обще­ственной организации в древних обществах, притом рода, эволю­ционирующего от материнского как первичной формы к отцов­скому. Это открытие потребовало пересмотра существовавших взглядов на этапы развития форм правления, семейной организа­ции и т. п. и совершенно по-иному рисовало картину развития человечества на ранних этапах его истории. Оценивая значение открытия Моргана для первобытной истории, Ф. Энгельс подчер­кивал: «Род, основанный на материнском праве, стал тем стерж­нем, вокруг которого вращается вся эта наука; со времени его открытия стало понятно, в каком направлении и что следует изучать и как нужно группировать полученные результаты» ⁹⁶.

В «Древнем обществе» представление о роде и родовой орга­низации предстает перед читателем уже вполне сложившимся. По определению Моргана, род — это «совокупность кровных род­ственников, происходящих от одного общего предка, отличающих­ся общим родовым именем и связанных узами крови» ⁹⁷. Здесь же автор указывает на исключительную древность родовой органи- низации и на ее универсальность; этот тезис повторяется и в других главах книги.

Род как форма общественной организации присутствовал уже в предшествовавших исследованиях Моргана, хотя еще и не был дифференцирован терминологически. Как указывает сам исследо­ватель, «в американской этнографии термины племя и клан упот­реблялись в качестве равнозначных вместо термина род, по­скольку еще не была доказана универсальность последнего. В предыдущих работах, следуя моим предшественникам, я также пользовался этими терминами» ⁹⁸. Правда, тут же он оговарива­ется, что «употреблял слово «племя» как равнозначное роду и вместо него, но с точным определением этой группы» ⁹⁹.

Универсальный характер родовой организации — вот что от­личает взгляды Моргана от его предшественников. И не только

универсальность, но и первичный характер относительно прочих форм общественной организации. Не случайно Морган с самого начала разграничивает два «плана общественного строя»: органи­зацию социальную, основанную на родах, фратриях и племенах, и организацию политическую, строящуюся на территории и соб­ственности ¹⁰“. При этом род оказывается в начале «органическо­го ряда» (organic series), по определению исследователя, а не просто одной из возможных форм организации общества¹⁰¹. И соответственно вводится понятие родового общества, противо­полагаемого обществу политическому, т. е. классовому.

Морган хорошо понимал, что род — не одноразовое изобрете­ние (хотя он и колебался относительно того, следует ли считать родовую организацию самостоятельно складывавшейся повсемест­но или же она зародилась в каком-то одном регионе и оттуда путем заимствования распространилась по всей ойкумене, причем склонялся более ко второму решению) ¹⁰². По представлениям исследователя, род эволюционировал «от архаической к своей ко­нечной форме». Для возникновения родовой организации требо­вались какие-то объективные предпосылки: «Нельзя думать, что­бы такое замечательное учреждение, как род, возникло вполне готовым или произошло из ничего, т. е. без основания, подготов­ленного предшествующим естественным развитием. Его происхо­ждение следует искать в предсуществовавших элементах общест­ва, а его зрелость наступила много позже его возникновения» ¹⁰³.

Морган с самого начала решительно возражал против гипо­тезы о возникновении рода в результате расширения семьи — а такая точка зрения была преобладающей (если о происхожде­нии рода вообще задумывались). Полемизируя с мнением Дж. Грота, автора популярнейшей в те годы в англоязычных странах истории древней Греции, Морган прямо говорит: Грот считает род расширенной семьей и, соответственно, семью — первичной, а род — вторичной формой общественной организа­ции. Но «взгляд этот... не приемлем. Обе организации исходят из различных оснований и друг от друга независимы. Род охваты­вает только часть потомства предполагаемого общего предка и исключает остальную часть...» ¹⁰⁴. Морган настойчиво подчерки­вает: ни одна из древних форм семьи не служила основанием рода и не могла им служить, так как муж и жена необходимо принадлежали к разным родовым объединениям ¹⁰⁵. Род есть древнейшая социальная организация, построенная на осознании родства ¹⁰⁶.

Характерно, что необходимость существования родовой орга­низации Морган обосновывает чисто материальными причинами: тем, что семья в любой из своих древних форм неспособна «са­мостоятельно противостоять всей тяжести борьбы за существова­ние» ¹⁰⁷. Но отсюда неизбежно следовал вывод не просто о пер­вобытном коллективизме родовой организации, но о первобытном

коммунизме. Именно о коммунизме в хозяйственной жизни аме риканских индейцев говорит Морган. Этим коммунизмом объяс­няет он и действие закона гостеприимства у индейцев: «Где бы мы его ни находили, он сопряжен с коммунистическим строем жизни в обширных домохозяйствах» ¹⁰⁸. «Коммунизму домашней жизни» посвящена специальная глава его книги, так и назван­ная ¹⁰⁹. Ведущий принцип архитектуры жилищ индейских пле­мен Северной Америки Морган определяет как «приспособление домов к коммунизму домашней жизни» ¹¹⁰. Конечно, Морган был неправ, когда относил общество ацтеков к стадии военной демократии (понятие, им введенное). Но совершенно справедли­вым остается его замечание, сделанное мимоходом по этому по­воду: родовая организация неизменно отличалась глубоким демо­кратизмом. Еще более четко это сформулировано в применении к грекам героического периода: «При родовых учреждениях народ, состоящий из родов, фратрий и племен, организованных в виде независимых самоуправляющихся единиц, естественно должен быть свободен» ¹¹¹.

Такие выводы оказывались объективно революционными, на­правленными против взглядов, господствовавших в науке того времени¹¹². Этим объясняется высокая оценка того, что сделал Морган, основателями научного социализма, и та враждебность, которой отличалось отношение к наследию Моргана подавляюще­го большинства западных немарксистских исследователей.

К революционным элементам теории Моргана относится и устанавливаемая исследователем последовательность сменявших друг друга форм рода. Морган специально говорит о том, что родство на ранних стадиях родового строя считалось по матери, и подчеркивает: «Эти правила принадлежат к числу основных характерных признаков рода, где бы мы ни наблюдали это учреж­дение в его архаической форме» ¹¹³. Рассматривая брачные клас­сы австралийцев, он прямо связывает устойчивость рода со сче­том родства по женской линии: «Род сохраняется благодаря тому, что он удерживает в числе своих членов детей всех своих жен­щин» ¹¹⁴. Обосновывая именно такую организацию рода, Мор­ган, еще раз указав на то, что «в древнем роде счет происхож­дения ограничивался женской линией», продолжает: «Таким был род в его архаической форме, когда отцовство не могло быть установлено достоверным образом и когда принадлежность опре­деленной матери составляла единственный надежный признак происхождения» ¹¹⁵. И здесь же формулирует «три главных ос­нования» рода: кровная связь, чистая родословная при счете происхождения по женской линии и недопущение браков В ро­де ¹¹⁶.

Касаясь превращения материнского рода в отцовский — «род в своей конечной форме», Морган видел причину такого превраще­ния в развитии и укреплении позиций собственности. Именно с

этим процессом он связывал главные аспекты трансформации рода: переход счета родства по мужской линии и переход насле­дования имущества от сородичей умершего в целом сначала к его агнатам, а в конечном счете — к его детям. При этом Мор­ган хорошо понимал, что такие новшества означали «громадную перемену в состоянии сообщества, равно как и значительную ступень прогрессивного развития» ¹¹⁷.

Мысль об активнейшем воздействии эволюции форм собствен­ности вследствие прогрессивного развития общественного про­изводства на эволюцию общественных институтов пронизывает всю концепцию первобытной истории Моргана. Собственно го­воря, суть его великого открытия — то, что позволило Ф. Эн­гельсу говорить о самостоятельном открытии Морганом материя- 4 4 О листического понимания истории в рамках своего предмета — как раз и заключается в том, что оп сумел выделить два принципиально разных типа общественной организации, построен­ных на взаимоисключающих формах собственности: коллектив­ной — для общества родового, частной — для общества «полити­ческого», т. е. классового. Это открытие лежит сейчас в основе материалистического понимания истории первобытного общества.

Взгляд на собственность как на категорию, подверженную из­менению, а главное — отнюдь не извечную в истории человечества, резко расходился с господствовавшими представлениями об из­начальном характере частной собственности. Еще более чудовищ­ным и нетерпимым должен был казаться сторонникам традицион­ных теорий собственности и права тезис Моргана относительно неизбежности будущего общественного строя, который станет «возрождением, но в высшей форме, свободы, равенства и братст­ва древних родов» ¹¹⁹.

Морган не случайно изложил свою теорию рода и родовой организации в разделе «Развитие идеи управления». Он после­довательно проводит через всю книгу мысль о постепенном раз­витии органов управления обществом по мере превращения societas в civitas и перехода функций управления к специализи­рованным органам. Именно поэтому описание «прав, привилегий и обязанностей» членов рода начинается с права избирать и смещать сахема и вождей (речь идет об ирокезском роде), а за­вершается советом рода. Дальше Морган показывает усложнение организации управления на более высоких уровнях, прежде всего в племени. Здесь уже появляются первые зачатки разделения власти в форме параллельного существования совета племени и верховного вождя ¹²⁰.

Постепенное развитие собственности приводило к тому, что она во все большей степени оказывала влияние на органы уп­равления. Это сопровождалось переходом приоритета от кровно­родственных к территориальным связям (Морган демонстрирует это на примере Афин и Рима) ⁱ²¹. Пожалуй, один из самых ин­

тересных моментов концепции Моргана в данном отношении — то, что он, по-видимому, интуитивно угадал диалектику взаимо­действия имущественного неравенства и статуса при складыва­нии классовой структуры общества. Причем показал, что наследование статуса подчинялось тем же закономерностям, что и наследование имущества: сначала — наследование родом, а за­тем — от отца к сыну. Резюмирует это Морган в одной короткой фразе: «Собственность и должность были почвой, на которой вы­росла аристократия» ¹²².

Тем не менее это осталось догадкой Моргана, он не понял всего значения развития отношений собственности для формиро­вания классовой структуры общества. Не понял он и того, что «политическое общество», появление которого он справедливо выводил из развития частнособственнических отношений, основы­вается на эксплуатации человека человеком. И хотя Морган по­нимал разницу между отношениями людей в родовом обществе и отношениями в обществе политическом, для него оставался непо­нятым антагонистический характер последнего. Иными словами, поняв причину трансформации общественных структур, Морган не смог с должной ясностью представить себе ее механизм.

Развитие форм собственности прямо связано в концепции Моргана с развитием общественного производства. Следует, одна­ко, иметь в виду, что самое понятие общественного производст­ва — как, впрочем, и некоторые другие категории политэконо­мии — для него отнюдь не было очевидным. Морган говорит о «последовательных способах добывания средств к существова­нию» (successive arts of subsistence) как о критериях определе­ния «этнических периодов», т. е. стадий развития общества. Од­нако ввиду недостаточности знаний о развитии таких способов в качестве «показателей прогресса, достаточных для установления начала последовательных этнических периодов», использует в ко­нечном счете термин «изобретения и открытия» ¹²³.

Моргановы «изобретения и открытия» по существу соответст­вуют производительным силам общества, хотя Морган нигде не говорил о последних да и не имел, видимо, ясного представления о них. Еще меньшая ясность присуща его взглядам на произ­водственные отношения. Практически они сводились для Моргана к отношениям собственности, притом среди таковых никак не выделялась собственность на средства производства ¹²⁴.

Созданную им концепцию развития древнего общества Морган должен был как-то согласовать с выводами своих предшественни­ков. Он сделал это, положив в основу периодизации древнейшей истории человечества схему трех последовательных ступеней ди­кости и стольких же ступеней варварства. Терминология эта восходит к А. Фергюссону (см. выше), однако у американского исследователя традиционная схема значительно детализирова­на. Не обошел Морган и выработанную скандинавскими археоло­

гами периодизацию ио трем, так сказать, «технологическим ве­кам» — камню, бронзе и железу. Но для него было очевидно, что технологические критерии сами по себе недостаточны. Тер­мины «каменный», «бронзовый» и «железный», рассуждает Мор­ган на первых же страницах «Древнего общества», были очень полезны для классификации предметов древнего производства. Но, во-первых, эти эпохи не поддаются строгому разграничению: они до известной степени перекрывают друг друга. А во-вторых, изменение материала орудий нельзя непосредственно связать с изменениями в жизни человечества. Именно поэтому Морган и предлагает в качестве критерия «последовательные способы до­бывания средств к существованию».

Стремление Л. Моргана «привязать» детальную схему перио­дизации древнейшей истории к определенным конкретным изме­нениям в «способах добывания средств к существованию», а че­рез них — и в формах собственности, составляет еще одно важ­нейшее новшество по сравнению со взглядами предшественников. В самом деле, в общем виде такая привязка присутствовала уже в теориях философов Просвещения. Но только Морган попробо­вал установить какую-то последовательность, закономерность, с одной стороны, в смене материальных условий существования людей, с другой — в связанных с такой сменой изменениях в прочих сферах жизни общества. Или, говоря его словами, связать прогресс изобретений и открытий с «развертыванием» учрежде­ний (progressive unfolding relations) ¹²⁵.

С наибольшей ясностью эта идея Моргана выражена в таб­лице, которая была исключена из основного текста «Древнего общества» и опубликована только в 1935 г.¹²⁶ Уже в названии таблицы видно стремление связать те четыре ряда явлений, «ле­жащие параллельными линиями вдоль пути человеческого про­гресса» ¹²⁷, о которых говорится в предисловии к «Древнему об­ществу». Название это гласит: «Таблица, показывающая, пред­положительно, в относительной последовательности их появления, главнейшие изобретения и открытия, а также общественные уч­реждения человечества в период дикости и в различные перио­ды варварства» ¹²⁸.

Таким образом, и здесь «производственные» критерии исто­рии человечества выступают вперед с полной очевидностью.

Но одновременно с этим в работах Моргана можно найти и такие утверждения, которые как будто могут дать основания для того, чтобы приписать исследователю идеалистический подход к объяснению общественного развития. Такого рода высказывания читатель встречает уже на первой странице предисловия к «Древ­нему обществу», где говорится о развитии общественных и гражданских учреждений из «немногих начальных зародышей мысли» ¹²⁹. Такая точка зрения довольно последовательно про­ведена через всю книгу: для Моргана речь идет не просто об

эволюции управления, семейной организации или собственности, но об эволюции идей управления, семьи и собственности в ходе исторического процесса ¹³⁰. Следует, однако, иметь в виду, что, говоря о развитии «идеи» того или иного института, он скорее все­го хотел подчеркнуть, что дает не эмпирическую историю тех или иных общественных явлений, а раскрывает внутреннюю объек­тивную логику их развития ^ιsι.

Подобные высказывания Моргана не раз давали повод к тому, чтобы обвинять его в идеализме либо говорить о непоследова­тельности его материалистического подхода к изучению истории древнейшего человечества. По-видимому, и то и другое несправед­ливо. При всей, казалось бы, внешней противоречивости отдель­ных положений Моргана он неизменно оставался стихийным ма­териалистом в объяснении общественного развития ⁱ³².

Уже на первой странице «Древнего общества» Морган подчер­кивает глубокую древность человека и человеческого общества: «Ясно, что существование человека уходит в неизмеримую даль и теряется в глубокой древности» ¹³³. А постулируя возраст че­ловечества, решительно расходящийся с библейской хронологией, ученый затем последовательно выступает как сторонник развития человечества по восходящей линии.

Решительный эволюционист, Морган исходил из представления о принципиальном единстве развития человека и человеческого общества: «История человеческой расы имеет единое начало, едина в своем опыте и своем прогрессе» ¹³⁴.

Морган ясно видел неравномерный характер исторического развития. Он понимал, что культурные контакты — необходимый и прогрессивный фактор эволюции, «ибо везде, где существовала континентальная связь, все племена должны были в известной мере участвовать в прогрессе каждого племени» ¹³⁵.

Не меньший интерес представляет и постановка вопроса об относительном ускорении темпов развития человеческого общест­ва по мере продвижения его по ступеням эволюции: ...«развитие человечества, с начала и до конца, совершалось в геометриче­ской, не в строгом смысле, но по существу прогрессии. Вслед­ствие этого, хотя прогресс совершался наиболее медленно в пер­вый период и наиболее быстро — в последний, относительный объем прогресса мог быть наибольшим в первом периоде, если брать достижения каждого периода в отношении общей сум- ,