С.И.Руденко и современная этнография аридной зоны Евразийского континента

Л. Н. Гумилев

Нет такой области в отечественном народоведении, где бы не цитировались работы С.И.Руденко. И мало таких отраслей этнографической науки XX в., где бы имя С.И.Руденко не стояло во главе нового творческого направления.

Отличительной чертой методики С.И.Руденко было умение ломать пе­регородки между отдельными научными дисциплинами и охватывать пред­мет изучения сразу со многих сторон. Первая половина XX в. в истории на­уки характеризуется дифференциацией наук и узкой специализацией. В то время это было оправдано стремлением к углублению накапливаемых зна­ний и страхом перед воинствующим дилетантизмом — болезнью предыду­щей эпохи, нет-нет да и поражающей эпоху нынешнюю [2]. Действительно, в какой-то мере узкая специализация оправдала себя, ибо этим путем было накоплено огромное количество полезных сведений. Но, с другой стороны, в жертву простому наблюдению и коллекционированию фактов приносил­ся научный синтез, цель науки, потому что систематизация наблюдаемых фактов оказалась еще более труднодоступным делом. Возникла опасность, что ученые потонут в собственном материале, но С.И.Руденко эту опасность преодолел.

Широта охвата большой темы приносит не меньшие плоды, нежели глу­бина проникновения в тему узкую. И бессмысленно предпочитать тот или другой подход, потому что они равноценны, хотя результаты их различны.

В краткой статье нет возможности, да и надобности приводить полную библиографию его работ. Достаточно отметить, что его монография “Башки­ры”, выполненная к 1915 г., стала классическим “опытом этнологической мо­нографии”. Еще большую ценность представляет аналогичная работа “Угры и ненцы”, ожидающая публикации. Эта работа не устарела, как не стареет ви­но при выдержке, ибо она содержит описание быта, ныне измененного, и обычаев, почти забытых. Таким образом, описание, сделанное С.И.Руденко, превратилось в исторический источник исключительной ценности.

Но не только реликты привлекали внимание ученого. В 1924 г. он открыл знаменитые курганы Пазырык, раскопки которых в 1929 г. и в 1947—49 гг. полностью перевернули традиционные представления о Центральной Азии как стране дикости и застоя; но об этом ниже. Поездка С.И.Руденко на бере­га Берингова моря еще более расширила диапазон исследования Азии как в пространстве, так и во времени. Теперь уже не возникает сомнения, что куль­тура Срединной Азии была столь же динамична, оригинальна и неповторима, как культуры Ближнего и Дальнего Востока. Но Руденко добился своего ог­ромного успеха только благодаря тому, что наряду с традиционной этногра­фией взял на вооружение археологию [ср. 32].

Алтайские находки С.И.Руденко в совокупности с монгольскими наход­ками П.К.Козлова [18] произвели переворот в представлениях ученых и ши­рокой публики о значении культуры кочевников Евразии. Чванный XIX век оставил в наследство концепцию европоцентризма, согласно которой только народы Средиземноморского бассейна создали прогрессивную цивилиза­цию. В Азии же будто бы царили либо застой, либо варварство и дикость.

Чтобы заставить рутинеров задуматься, нужен был аргумент сильный, бесспорный и наглядный. Таким оказались предметы искусства из алтай­ских и монгольских курганов [23, 25, 27]. Попытки усмотреть в них вариа­ции китайского, иранского или эллинского искусства оказались тщетны. Культура кочевников I тысячелетия до н.э. предстала самобытной [29]. И бо­лее того, она была высокой, гораздо выше, чем культура кочевников XVIII—

XIX вв., изученная многими этнографами досконально. А это значило, что самобытная степная культура кочевников, подобно европейской, индийской или китайской, переживала подъемы и упадки, т.е. находилась в развитии, а не в застое, как молчаливо предполагали некоторые европейские ученые [37]. Пересмотр проблемы кочевой культуры стал насущным вопросом дня, и вскоре призрак европоцентризма был изгнан из центральноазиатских сте­пей.

Однако концепцию застойности кочевой культуры мало было отвергнуть; ее надо было заменить. С.И.Руденко отчетливо понимал эту необходимость и предложил остроумную классификацию форм кочевого хозяйства [24, 26]. Обсуждение идей Руденко вылилось в широкую дискуссию в Отделении эт­нографии ГГО. Они нашли отражение и развитие в последующих докладах членов Отделения. Достигнутые результаты сводились к следующему.

Несмотря на устойчивый уровень техники и форм общежития, кочевни­ческое хозяйство весьма изменчиво вследствие постоянного взаимодействия с природой [11]. Природная же среда изучаемого региона особенно разнооб­разна. Она зависит от рельефа, степени увлажнения и окружения. Так, в Мон­голии, в зоне устойчивого антициклона, при наличии лесистых хребтов Хан- гая и Хэнтэя целесообразно круглогодовое кочевание на подножном корму, а в Джунгарии и Тарбагатае, куда зимние циклоны приносят обильные осадки, создающие глубокий снежный покров, необходима заготовка сена, и переко­чевки совершаются по вертикали, из степи на альпийские луга (джейляу).

Неменьшее значение имели колебания степени увлажнения степной зо­ны, которая иногда превращалась в раскаленную пустыню [11]. Тогда обита­тели ее были вынуждены выселяться из родной земли и либо ютиться по ее окраинам, либо искать пристанища в соседних регионах, не подвергшихся за­сухе [8]. Когда же циклоны и муссоны несли влагу непосредственно в цент­ральные районы континента [1], пустыня быстро покрывалась травой, на ко­торой паслись бесчисленные стада диких и домашних копытных. Тогда степ­ные народы богатели, усиливались и наносили тяжелые удары соседним госу­дарствам, посягавших на их свободу. Больше всего доставалось Китаю. Ко­чевники четырежды остановили китайское передвижение на запад. В I в. до н.э. это сделали хунны; в VII—VIII вв. н.э. — древние тюрки; в XIII в. — мон­голы; в XV в. — ойраты [33]. Как видно, история кочевников Евразии была

столь же напряженной и разнообразной, как и история оседлых народов Ев­ропы, Леванта (Ближний Восток) и Дальнего Востока.

Наряду с этнической мозаичностью Великой степи в ней наблюдаются общие черты, свойственные всем евразийским кочевникам. Они прослежи­ваются прежде всего в хозяйстве и быте, основанном на вынужденно береж­ном отношении к скупым дарам природы. Косвенно это выражалось в бессо­знательном ограничении прироста населения: детская смертность, удержива­лась на высоком уровне, так как выживали лишь вполне здоровые дети (это увязывалось с соблюдением древних обычаев), и немало мужчин уносили межплеменные войны.

Численность военно-демократических обществ легко рассчитывается по числу воинов, обычно составляющих около 20 процентов населения. В III в. до н.э. в Монголии было приблизительно 60 тыс. хуннских всадников [34, с. 306]; в VIII в. во Втором Тюркском каганате, т.е. на той же территории — от 40 до 60 тыс. тюрок и телесцев [12]; в XIII в. в Монгольском улусе — НО тыс. всадников [17, с. 158, 162], но надо учесть, что в их числе были народы Алтая и Южной Сибири. Количество населения было стабильным, благодаря чему природные ресурсы степей сохранились. Это — не неполноценность народов, будто бы неспособных к прогрессу, а оригинальный способ этнического су­ществования, непохожий на привычные нам, но отвечающий потребностям самих кочевников.

Устойчивость взаимоотношений кочевников с ландшафтами Великой сте­пи прослеживается и на духовной культуре. Несмотря на восприимчивость степняков к эстетическим и религиозным канонам соседей, они сохраняли об­щую демографию и центральный культ — поклонение Небу (Тэнгри) и Земле (Йер-су) [ 13,9, с. 99; 12, с. 66—76]. Этот культ прослеживается с глубокой древ­ности до XVI в., когда восточная часть Степи была охвачена буддизмом, а за­падная — исламом. Но и тогда народные верования продолжали существовать. Только в XX в. наблюдаются глубокие изменения, еще подлежащие изучению.

Распространенная классификация первобытных верований, предложен­ная Тэйлором, имела целью проследить эволюцию религиозных представле­ний в глобальном масштабе и ответила на ряд сложных вопросов. Но для сравнительного изучения идеологических систем исторического периода она не была приспособлена, так как автор такой задачи перед собой и не ставил. Поэтому оказалось целесообразным подойти к предмету с другой стороны, т.е. посмотреть, как относятся к демонам, вера в которых повсеместна, раз­ные народы. Демонов можно считать либо добрыми, либо злыми, либо нейт­ральными. В первом варианте их почитают как богов — таков древнеарий­ский политеизм. Во втором — их рассматривали как произведения природы, которые могут быть опасными, подобно хищным зверям, но они не носители зла — этот подход распространен в Китае и среди шаманистов Сибири и Маньчжурии [4].

концепция бытует среди буддистов Тибета. И наконец, можно делить их на добрых и злых, что принято в христианских и мусульманских странах, где добрых именуют ангелами, злых — чертями, причем к последним относятся и души покойных, и духи природы.

Центральноазиатские кочевники делят их на духов принципиально опас­ных, какими считаются души умерших, не ушедшие в загробный мир, и на духов природы, которые, вообще говоря, нейтральны, но иной раз способны приносить зло. Эта классификация прослеживается от Монголии [9] до Баш­кирии [19, с. 298—37]. С.И.Руденко в своем классическом труде по башкир­ской этнографии отметил почитание явлений природы (оборотни) и ужас пе­ред душой колдуна, называемой “убыр”; причем перерождение души проис­ходит еще при жизни человека, продавшего шайтану душу за познания в во­рожбе [19, с. 308]. Как видно даже из беглого обзора, элементы демонографии разных групп народов сходны, но сочетания их практически неповторимы.

Археологические открытия С.И.Руденко позволили наконец увидеть под­линное лицо древней кочевой культуры и, более того, установить характер взаимоотношений этноса с ландшафтом, избегая крайностей географическо­го детерминизма. Но Руденко не остановился на этом. С целью выяснения соотношения во времени ряда культур он применил методику радиокарбоно­вых и дендрологических лабораторных исследований [28]. Это позволило ему не только уточнить некоторые даты, но установить синхронность нескольких археологических культур, до этого времени считавшихся просто стадиями развития [31]. Объектом изучения стали коллекции Минусинского музея, на­столько богатые, что по ним была установлена шкала археологических куль­тур для Южной Сибири и Центральной Азии [16].

Однако при проверке датировок на С14 оказалось, что афанасьевская и андроновская культуры в Минусинском крае не сменяли одна другую, а сосу­ществовали в течение III—I тыс. лет до н.э., причем не андроновская культу­ра вытеснила афанасьевскую, а эта последняя пережила андроновскую. Кара- сукская культура, датирующаяся по С14 980—760 гг. до н.э., справедливо рас­сматривается С.И.Руденко как результат вторжения южных монголоидных кочевых племен, а татарская — как ее продолжение до 430 г. н.э. (по старым датировкам она кончилась около 100 г. до н.э.) [28].

Эти работы, начатые еще в пятидесятых годах, позволили последователям С.И.Руденко предложить этнонимы в качестве научной терминологии вместо громоздких и маловыразительных названий археологических культур.

Так, пазырыкцы обрели историческое имя — юэчжи, а тагарцы — динли- ны. Однако по поводу обоих этнонимов необходимо внести некоторые уточ­нения, так как мы имеем дело не с самоназваниями народов, а с их иерогли­фическими транскрипциями.

Юэчжи попали в поле зрения китайской географии на рубеже V и IV вв. до н.э. [3, с. 57]. Тогда они сомкнулись с царством Цинь. Во владении юэчжей бы­

ли пустынные районы между Ордосом и оазисом Хами, но, по-видимому, эту территорию они захватили, имея базой богатую пастбищами Джунгарию, к ко­торой с севера примыкает Монгольский Алтай. Во II в. до н.э. хунны вытесни­ли юэчжей из Джунгарии и Семиречья (165 г. до н.э.). Юэчжи ушли в Бактрию и поселились на развалинах разрушенного ими Греко-Бактрийского царства (141—128 г. до н.э.) [38]. Все это установлено с достаточной точностью, но не­понятно, почему в среднеазиатских источниках название “юэчжи” не только отсутствует, но даже не имеет ираноязычного аналога. Все попытки отождест­вить юэчжей с каким-нибудь народом, известным в Средней Азии или Иране, например с тохарами, потерпели неудачу, хотя династия кушанов, основанная потомками юэчжей, хорошо известна под этим самоназванием.

На эту запутанную проблему проливает свет небольшая работа БЛауфера “Язык юэчжи, или индоскифов”, изданная тиражом в 500 экземпляров и не по­павшая в поле зрения европейских ориенталистов, видимо, из-за событий кон­ца Первой мировой войны, а позже утонувшая в библиографическом океане.

БЛауфер проанализировал пять юэчжийских слов, сохранившихся в за­писях династии Хань, и пришел к выводу, что эти слова принадлежали языку североиранской группы. Шестое слово — “юэчжи” — он восстановил с уче­том особенностей древнекитайской фонетики как sgwied-di и сопоставил его с хорошо известным названием Sogdoi, т.е. Согд, причем приставку di истол­ковал как суффикс множественного числа, по аналогии с осетинским, скиф­ским, согдайским и ягнобским языками, отметив отличие этой языковой группы от тохарского языка, более близкого к западноевропейским [36].

Соображения Лауфера не получили признания в свое время и не отрази­лись на господствующих в начале XX в. научных концепциях. Но после от­крытий С.И.Руденко стало понятным то, что вызвало недоумения. Народ, победивший бактрийских греков, потому и не назван нигде особо, что он на­зывался “согды”, так же как оседлое население Среднеазиатского Междуре­чья. На границы Китая они попали вследствие того, что их экспансия дошла до Хуанхэ, а отброшенные хуннами, они вернулись на свою родину, где и на­вели порядок, покончив с последствиями македонского завоевания. Надо по­лагать, что Южный Алтай был захвачен ими еще раньше, в то время, когда Ту­ран, почитавший древнего бога Митру, боролся с Ираном, принявшим уче­ние Заратуштры. Объем статьи не позволяет рассмотреть все следствия из вы­вода, сделанного на основе открытий Б.Лауфера и С.И.Руденко, но можно от­метить, что проникновение Руденко в этнографию Центральной Азии нашло неожиданно блестящее и весьма плодотворное подтверждение. Историче­ский анализ был дополнен географическим, основанным на объективной ме­тодике естественных наук [22, с. 355].

Вторая проблема, динлинская, особенно сложна, потому что содержит в себе камуфляж. В древности в Восточной Азии существовали две европеид- ные расы П-го порядка: динлины и ди. Долихокранные динлины издавна жи­

ли в Южной Сибири и принадлежали к кроманьонскому типу в широком смысле слова [15, с. 65]. Китайцы в древности называли Саянские горы “Дин- лин”, подчеркивая этим локализацию диковинного для них народа [7].

Ди и родственные им жуны обитали на территории современного Китая от оазиса до Хингана и в Сычуани [35, с. 340—349]. Они были также европео­иды, но брахикранные, близкие к памиро-ферганской расе [8]. Китайцы ино­гда фигурально называли их динлинами, но здесь это не этноним, а метафо­ра, подчеркивающая европеоидность как отличительную черту. Потомки ди, смешавшиеся с монголоидными тибетцами, встречаются среди амдоских ко­чевников, ныне называемых тангутами[5].

Собственно говоря, этноним “тангут” — это средневековое монгольское название минягов, одного из племени ди. Теперь оно перенесено на кочевых тибетцев Амдо и Кама, т.е. совсем другой народ. Пожалуй, лучше не пользо­ваться этим искусственным термином, к тому же не являющимся самоназва­нием [6, с. 26].

С.И.Руденко правильно отметил, что появление в Минусинской котлови­не в X в. до н.э. карасукской культуры и монголоидного типа связано с пере­селением народа с юга. Но именно отмеченная моноголоидность показывает, что это не были динлины. По нашему мнению, это скорее всего были пра- хунны, племена хяньюнь и хуньюй[9, с. 14]. В Южной Сибири ветвь этих пле­мен была ассимилирована местными динлинами. Впоследствии этот этнос получил название кыргызов (енисейских). Кыргызы сохраняли европеоидный тип вплоть до конца своего самостоятельного существования, т.е. до XVII в. [Ю].

Итак, небольшая по объему, но исключительно важная статья заставля­ет пересмотреть не только даты, но и всю интерпретацию развития цент­ральноазиатских народов. Приходится признать, что в древности этногра­фическая карта Центральной Азии была несравненно мозаичнее современ­ной. Ныне там имеются всего две группы местного населения: тюркская и монгольская. С.И.Руденко отмечает наличие различных вариантов межпле­менных археологических культур, фиксирующих те или иные этнические взаимоотношения, и дает, таким образом, ответ на вопрос, поставленный выше: каким образом шло интенсивное развитие при относительно стабиль­ном уровне техники и малом числе вариантов социальных структур. Полу­ченные данные позволяют сделать вывод, что ведущими противоречиями в кочевой культуре Евразии были противоречия между отдельными племена­ми, отличающимися друг от друга хозяйственными навыками и способами адаптации к ландшафту [9, 12]. За трехтысячелетнюю историю кочевой культуры племена то объединялись в разных комбинациях, то дробились на реликтовые этносы, то исчезали полностью, причем составлявшие их люди входили в состав других племен. В первом случае подчиненное племя при­нимало на себя функции податного сословия; во втором — возникало со­

стояние социального застоя, что в аспекте географии определяется как эт- ноландшафтное равновесие; в третьем случае инкорпорация иноплеменни­ков вела к социальной перестройке племени, принявшего их в союз племен или орду, т.е. специфическую форму военной демократии в кочевом обще­стве. Социальная история и этнография в историческом синтезе идут рука об руку, не подменяя одна другую.

С.И.Руденко ушел от нас, оставив нам светлую память и богатое научное наследие. Наше дело — продолжить его научный подвиг.

ЛИТЕРАТУРА

1. Абросов В.Н. Гетерхронность периодов повышенного увлажнения гумидной и аридной зон // Изв. ВГО. № 4. 1962.

2. Бернштам А.Н. Социально-экономический строй орхоноенисейских тюрок в VI-VIII вв. Л., 1946.

3. Бичурин Н.Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. III. М.-Л., 1953.

4. Воробьев М.В. Религиозные верования чжурчжэней // Докл. по этнографии ГО СССР. №4. Л., 1965.

5. Грумм-Гржимайло Г.Е. Материалы по этнологии Амдо и области Куку-нора. СПб., 1903.

6. Грумм-Гржимайло Г.Е. Западная Монголия и Урянхайский край. Т. II. Л., 1926.

7. Грумм-Гржимайло Г.Е. Рост пустынь и гибель пастбищных угодий и культурных земель в Центральной Азии за исторический период // Изв. ВГО. Т. 65. Вып. 5. 1933.

8. ГумилевЛ.Н. Динлинская проблема// Изв. ВГО. № 1. 1959.

9. Гумилев Л.Н. Хунну. М., 1960.

10. Гумилев Л.Н. Этноландшафтные регионы Евразии за исторический период // Докл. на ежегодных чтениях памяти Л.С.Берга. VIII—XIV. 1960—1966.

11. Гумилев Л.Н. Истоки ритма кочевой культуры Срединной Азии (Опыт истори­ко-географического синтеза) // Народы Азии и Африки. № 4. М., 1966.

12. Гумилев Л.Н. Древние тюрки. М., 1967.

13. ГумилевЛ.Н. Древнемонгольская религия //Докл. Отд. и комиссий ГО СССР. Вып. 5. Л., 1968.

14. Гумилев Л.Н. Опыт классификации общественно-политических систем древних кочевников Евразии // Studien zur Geschichte und Philosophic des Altertums. Budapest, 1968.

15. Дебец Γ.Φ.Палеоантропология СССР. M., 1948.

16. Киселев С.В. Древняя история Южной Сибири. М., 1951.

17. Козин С.А. Сокровенное сказание. М.—Л., 1941.

18. Козлов П.К. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото. М., 1948.

19. Руденко С.И. Башкиры. Л., 1925.

20. Руденко С.И. Горно-алтайские находки и скифы. М.—Л., 1952.

21. Руденко С.И. Культура поселения Горного Алтая в скифское время. М., 1953.

22. Руденко С.И. Культура населения Центрального Алтая в скифское время. М.—Л., 1960.

23. Руденко С.И. Искусство Алтая и Передней Азии. М., 1961.

24. Руденко С.И. К вопросу о формах скотоводческого хозяйства и о кочевниках //

Материалы по Отд. этнографии ГО СССР. Ч. 1. 1961.

25. Руденко С.И. Культура хуннов и Ноинулинские курганы. М.—Л., 1962.

26. Руденко С.И. К вопросу об историческом синтезе // Докл. по этнографии ГО СССР. № 1 (4). Л., 1965.

27. Руденко С.И. Древнейшие в мире художественные ковры и ткани. М., 1968.

28. Руденко С.И. Культура бронзы Минусинского края и радиоуглеродные датиров­ки //Докл. Огд. и комиссий ГО СССР. Вып. 5. Л., 1968.

29. Руденко С.И., Гумилев Л.Н. Археологические исследования П.К.Козлова в ас­пекте исторической географии // Изв. ВГО. № 3. 1966.

30. Ставинский Б.Я. Между Памиром и Каспием. М., 1966.

31. Теплоухов С.А. Опыт классификации древних металлических культур Минусин­ского края (в кратком изложении) // Материалы по этнографии. Т. 4. Вып. 2. Л., 1929.

32. Толстой И., Кондаков Н. Русские древности в памятниках искусства. Вып. 3. СПб., 1890.

33. Grousset R. L’Empire des steppes. Pħris, 1960.

34. Haloun G. Zur Uetsi-Frage // Zeitschrift der Deutchen Morgenlandischen Geselleschaft. 1937.

35. Lattimore О.Inner Asian frontier of China. N.Y, 1940.

36. Laufer B. The Language of the Yye-chi or lodo-Scythians. Chicago, 1917.

37. Tarn W.W. The Creeks in Bactriaand India. Gambrige, 1951.